СУБЪЕКТЫ ЧАСТНОГО ПРАВА, ИХ ПРАВОСПОСОБНОСТЬ И ДЕЕСПОСОБНОСТЬ

Формирование субъективных прав и обязанностей в обществе является важной составляющей процесса становления и развития средневекового права в целом. Этот процесс отражает характер складывания формальной свободы лица, его автономии, обрамлен­ной правом в контексте самых разных социальных связей.

Мировоззренческими истоками формирования субъективной воли служат языческое мировоззрение и христианская этика. Сим­биоз этих мировоззрений предполагал убежденность, что миропо­рядок не является раз и навсегда жестко заданным божественным проявлением. Такая мировоззренческая установка продуцировала активную, целеустремленную преобразовательную деятельность, направленную на поиск оптимальных политико-правовых конструк­ций, создающих гармонию и комфортное существование в социуме. Именно поэтому они активно влияли на жизнь людей в поисках гармонии социального устройства, при этом постоянно изменяя су­ществующие политико-правовые конструкции, меняя тем самым планы мироздания. Они верили в то, что судьба человека находится в тесной связи со свободой волеизъявления, она не была жестко задана человеку, ее предписания носят лишь один из возможных путей развития, поэтому каждый обладает возможностью некото­рого управления своей судьбой посредством волевого и целенаправ­ленного поступка-выбора в процессе самой жизни.

Христианская же этика как мировоззренческий исток права этого периода была менее гибка и восприимчива к реалиям жизни, так как представляла цельную, стабильно устойчивую систему взгля­дов на процесс мироздания и возможные формы его преобразова­ния. Но при всем этом, несмотря на известный консерватизм во взглядах, именно христианская этика развивала языческие пред­ставления о способности индивида, правда, уже по Божьей милос­ти, изменять природу правовых предписаний. Именно этим путем и происходил процесс формирования индивидуальной воли, т. е. субъ­ективных прав и обязанностей, необходимых для возникновения пра­воотношения.

Для исследуемого периода характерно и преобладание обязан­ностей над правами. Человек не мыслил себя вне общины, вне того места, которое он занимал, полагая, что такая социальная страти­фикация дана высшими силами и нет способа ее изменить, един­ственная возможность сохранить себя заключается в строгом соблю­дении этой стратификации. Такая система межличностных отноше­ний, предполагающая соответствующий правовой статус, сковыва­ла инициативу и самостоятельность лица, но была надежной гаран­тией его безопасности. Эта же система социальных связей принижала и без того слабую роль государственной власти[291].

Социальная дифференциация, отражающая процесс формиро­вания субъективных прав и обязанностей, началась еще в V—VI вв., что убедительно было доказано М. Б. Свердловым[292]. Члены общины, имеющие собственное хозяйство или продолжающие жить вместе с отцом, состоящие в браке или нет, даже несмотря на совместное проживание и ведение общего хозяйства, имели строгую социальную стратификацию по полу, возрасту, принадлежности к определенно­му поколению, функциям, выполняемым в общине, родственным узам, возникшим в процессе брачно-семейного родства и т. д. При­чины нарастающей социальной стратификации многообразны, но одна из них заключена в самой природе человеческих отношений. Человек, будучи существом социальным, стремится прежде всего не к материальной выгоде, а к высокой оценке собственной деятельно­сти окружающими его людьми. Успех и уважение — это не простые социальные понятия, а мера и цель социального общежития. Имен­но стремление к одобрению и уважению со стороны общества и являются причиной соответствующего нормативного поведения. Ведь только то поведение, которое отвечает системе духовных ценностей общества, и может вызвать удовлетворение с его стороны. А такая система духовных ценностей в свою очередь предопределяет пара­метры субъективного права.

Основой для определения правового статуса следует признать постулат о том, что правоспособность лица в средневековом праве устанавливается в соответствии с тем местом, которое он занимает в обществе и по отношению к обществу, в которое он интегрирован.

И еще об одной привилегии говорят авторы учебников по исто­рии государства и права, упоминая норму Русской Правды, предо­ставляющую возможность передавать по наследству дочерям иму­щество при отсутствии сыновей. Как написано в одном из учебни­ков, "наследственное право характеризовалось открыто классовым подходом законодателя. Так, у бояр и у дружинников наследовать могли и дочери, у смердов же при отсутствии сыновей имущество считалось выморочным и поступало в пользу князя"[303]. Но, как изве­стно, таким правом обладали все свободные люди средневековой Руси, за исключением смердов, которые проживали не на своей земле. Возникает вопрос, какая же это привилегия, если все свободные люди имели одинаковый правовой режим пользования имуществом, при­надлежащим им на праве частной собственности? Представляется, что такую привилегию можно назвать фантомом, а не реальностью.

Исследуя проблему формирования субъективных прав и обя­занностей в эпоху Средневековья, условно можно выделить право­вой статус лица, связанный с принадлежностью к определенной группе (к этой категории статуса можно отнести права, которыми пользуются все члены группы), и непосредственно индивидуальный статус, обусловленный его местом в этой группе (князь, дружинник, холоп, закуп, мужчина или женщина, взрослый или ребенок и т. д.). Проанализируя, например, процесс формирования субъективных гражданских прав мужчины и женщины, можно сделать вывод о том, что именно христианская этика через нормы брачно-семейного права, внедряемые священниками на Руси, влияла на изменение правово­го статуса лиц. Так, если до принятия христианства мужчина и жен­щина в своих гражданских правах были относительно равны, то с его принятием гражданские права женщины претерпевают измене­ния в сторону умаления по сравнению с правами мужчины. Но даже в такой ситуации обычное славянское право демонстрирует нам особую стойкость и не ограничивает столь радикально права супру­ги в браке, как это было принято в Византии. Согласно источникам русского средневекового права даже в такой ситуации влияние ви­зантийской традиции на характер правомочий ограничено, женщи­ны в браке на Руси обладают более широким набором прав, чем в Византии. Со временем, в XIII—XIV вв., женщины уравниваются в гражданских правах с мужчинами, что находит отражение в памят­никах права таких важнейших политических и культурных цент­ров, как Новгород и Псков.

Большую роль в определении правоспособности и дееспособ­ности лиц играл возраст. По общему правилу, дееспособность на­ступала в период с 15 до 20 лет. Возраст дееспособности был нераз­рывно связан с христианскими представлениями о возможности осоз­навать характер своих поступков. В 15 лет заканчивалось малолет­ство, а в 20 — несовершеннолетие. Но с изменением правового по­ложения (например, при вступлении в брак) правоспособность могла изменяться и без учета возраста.

Особый правовой статус был у иноземцев и иностранцев, на­ходящихся на территории средневековой Руси, на что обращает внимание известный исследователь русского права М. Ф. Владимир— ский-Буданов[304]. Так, иноземцы (т. е. жители средневековой Руси, но прибывшие из других княжеств и земель) в соответствии со ст. 22 Новгородской судной грамоты не имели права выступать в суде в качестве свидетелей. Это касалось, например, псковитян, находив­шихся в Новгороде. Кстати, такого права был лишен и "одернова— тый" холоп (ст. 22). Как видим, в этой ситуации и холоп, и иноземец равны в своем правовом положении и не имеют соответствующих прав в судебном процессе. Согласно ст. 19 договора новгородцев с Казимиром иноземцы не имеют права приобретать недвижимость в Новгороде[305]. Наверное, такая норма была предусмотрена из опасе­ния, что, став собственниками в Новгороде, иноземцы, используя этот правовой институт, станут активно участвовать в политической жизни, а этого власть допустить не могла. Особое отношение было и к иностранцам. Это касалось не только лиц, прибывших на Русь из других государств, но и русских, находившихся в других государ­ствах. Правовое положение иностранцев, как правило, описывалось соответствующими международными соглашениями. Так, в соответ­ствии со ст. 4 договора Смоленска с Ригою 1229 г. русским купцам, находящимся в Риге, была гарантирована неприкосновенность в случае совершения ими каких-либо уголовных преступлений. Ино­странцы обладали и правом первоочередной компенсации по дого­ворам займа, даже если речь шла о компенсации не только частным лицам, но и государству в целом[306]. По договору Смоленска с Ригою 1229 г. в случае судебной тяжбы между иностранцем и русским (ст. 8) истец не имел права представлять свидетелей только из сво­их соотечественников, из двух свидетелей один должен был быть из числа соотечественников ответчика. Стремясь уравнять право­вое положение местных и иностранцев, создавая выгодные условия торговли, государство устанавливало норму права, согласно кото­рой судебное разбирательство проводилось по законам той местно­сти, где возникло правоотношение. Об этом как раз и упоминается в ст. 23 указанного договора. Одинаковыми правами обладали как иностранцы, так и русские в отношении воров, пытавшихся похи­тить их имущество. Они имели право расправиться с ворами, если' те были захвачены на месте преступления. В целом же судопроиз­водство для иностранцев было упрощено. Их дела не пересматрива­лись во второй инстанции, и решение, вынесенное в суде, считалось окончательным.

Интересен с правовой точки зрения опыт создания так назы­ваемых гостиных дворов, мест, где в городах компактно размеща­лись иностранцы на время своего пребывания в другом государстве. Если в личном плане иностранцы не имели права приобретать не­движимость в чужом государстве, то в плане корпоративном, т. е. от лица гостиного двора, такая правовая возможность предусматрива­лась. Поэтому гостиные дворы как юридические лица, обладая та­ким правом, имели в своей собственности не только в рамках тер­ритории гостиного двора, но и за его пределами землю, дома, торго­вые представительства, церкви. Гостиные дворы' были окружены мощными частоколами, которые были даже более мощными, чем частоколы новгородских усадеб. Новгородцы часто нападали на не­мецкие дворы, что заставляло немцев строить такие мощные укреп­ления. Наверное, поэтому в договоре между Новгородом и немцами 1269 г. существует норма права, предусматривающая наказание за повреждение ворот или тына иноземных дворов. Жители гостиного двора старались в рамках своей корпорации сохранить комплекс правоотношений, характерный для страны, посланцами которой они были. Их права и обязанности регулировались уставом немецкого двора, называемым "скрой", что означает "книга законов", или "су­дебник". Первая "скра" датируется XIII в. С X по XV в. в Новгороде было известно 5 редакций "скры".

Иностранцы различались не только по принадлежности к той или иной корпорации, но и по их социальному положению. Основ­ную группу составляли купцы, ведущие самостоятельно торговлю, имеющие капитал, и, как правило, два или три помощника. Для управления купеческой корпорацией, насчитывающей от 150 до 200 человек, в гостином дворе избирался староста. В случае оскорбле­ния старосты предусматривался штраф в 10 марок серебром. Изби­рались даже старосты комнат — "фогты". За отказ от должности фогта нужно было уплатить 1 марку штрафа. Каждую субботу ста­росты комнат проводили собрания купцов, которые иногда перера­стали в судебное заседание, по итогам которого купцы могли быть присуждены к штрафу в 15 кун. За неподчинение приказу фогта общим собранием купцов мог быть назначен штраф в 1 марку сереб­ром. "Скра" с немецкой педантичностью и скрупулезностью описы­вает характер правовых связей жителей гостиного двора. В соответ­ствии со ст. 78 "скры" староста имеет право присуждать как к телес­ным наказаниям, так и к смертной казни[307]. В случае возникновения конфликта меду купцами они не могут покинуть гостиный двор до тех пор, пока конфликт не будет разрешен старостой гостиного дво­ра, и только с его разрешения. В случае кражи или иных проступ­ков, которые могут нанести вред купеческой корпорации, виновный должен находиться безвыездно в Новгороде год и один день, дока­зывая свою невиновность. В противном случае ему грозит потеря двора[308]. Вовне правовое положение иностранцев регулировалось нор­мами государства, на территории которого они находились. Со вре­менем правовое положение иностранцев изменяется, и им предостав­ляется право приобретать недвижимость в городах и землях Руси.

К наиболее бесправной социальной категории в средневековой Руси относили холопов. Некоторые исследователи полагают, что холопы были "без всяких элементов правоспособности"[309] и их мож­но рассматривать исключительно в качестве "объектов права"[310]. На наш взгляд, это неверно. Известный исследователь права Руси ния, что, став собственниками в Новгороде, иноземцы, используя этот правовой институт, станут активно участвовать в политической жизни, а этого власть допустить не могла. Особое отношение было и к иностранцам. Это касалось не только лиц, прибывших на Русь из других государств, но и русских, находившихся в других государ­ствах. Правовое положение иностранцев, как правило, описывалось соответствующими международными соглашениями. Так, в соответ­ствии со ст. 4 договора Смоленска с Ригою 1229 г. русским купцам, находящимся в Риге, была гарантирована неприкосновенность в случае совершения ими каких-либо уголовных преступлений. Ино­странцы обладали и правом первоочередной компенсации по дого­ворам займа, даже если речь шла о компенсации не только частным лицам, но и государству в целом[311]. По договору Смоленска с Ригою 1229 г. в случае судебной тяжбы между иностранцем и русским (ст. 8) истец не имел права представлять свидетелей только из сво­их соотечественников, из двух свидетелей один должен был быть из числа соотечественников ответчика. Стремясь уравнять право­вое положение местных и иностранцев, создавая выгодные условия торговли, государство устанавливало норму права, согласно кото­рой судебное разбирательство проводилось по законам той местно­сти, где возникло правоотношение. Об этом как раз и упоминается в ст. 23 указанного договора. Одинаковыми правами обладали как иностранцы, так и русские в отношении воров, пытавшихся похи­тить их имущество. Они имели право расправиться с ворами, если те были захвачены на месте преступления. В целом же судопроиз­водство для иностранцев было упрощено. Их дела не пересматрива­лись во второй инстанции, и решение, вынесенное в суде, считалось окончательным.

Интересен с правовой точки зрения опыт создания так назы­ваемых гостиных дворов, мест, где в городах компактно размеща­лись иностранцы на время своего пребывания в другом государстве. Если в личном плане иностранцы не имели права приобретать не­движимость в чужом государстве, то в плане корпоративном, т. е. от лица гостиного двора, такая правовая возможность предусматрива­лась. Поэтому гостиные дворы как юридические лица, обладая та­ким правом, имели в своей собственности не только в рамках тер­ритории гостиного двора, но и за его пределами землю, дома, торго­вые представительства, церкви. Гостиные дворы' были окружены мощными частоколами, которые были даже более мощными, чем частоколы новгородских усадеб. Новгородцы часто нападали на не­мецкие дворы, что заставляло немцев строить такие мощные укреп­ления. Наверное, поэтому в договоре между Новгородом и немцами 1269 г. существует норма права, предусматривающая наказание за повреждение ворот или тына иноземных дворов. Жители гостиного двора старались в рамках своей корпорации сохранить комплекс правоотношений, характерный для страны, посланцами которой они были. Их права и обязанности регулировались уставом немецкого двора, называемым "скрой", что означает "книга законов", или "су­дебник". Первая "скра" датируется XIII в. С X по XV в. в Новгороде было известно 5 редакций "скры".

Иностранцы различались не только по принадлежности к той или иной корпорации, но и по их социальному положению. Основ­ную группу составляли купцы, ведущие самостоятельно торговлю, имеющие капитал, и, как правило, два или три помощника. Для управления купеческой корпорацией, насчитывающей от 150 до 200 человек, в гостином дворе избирался староста. В случае оскорбле­ния старосты предусматривался штраф в 10 марок серебром. Изби­рались даже старосты комнат — "фогты". За отказ от должности фогта нужно было уплатить 1 марку штрафа. Каждую субботу ста­росты комнат проводили собрания купцов, которые иногда перера­стали в судебное заседание, по итогам которого купцы могли быть присуждены к штрафу в 15 кун. За неподчинение приказу фогта общим собранием купцов мог быть назначен штраф в 1 марку сереб­ром. "Скра" с немецкой педантичностью и скрупулезностью описы­вает характер правовых связей жителей гостиного двора. В соответ­ствии со ст. 78 "скры" староста имеет право присуждать как к телес­ным наказаниям, так и к смертной казни'. В случае возникновения конфликта меду купцами они не могут покинуть гостиный двор до тех пор, пока конфликт не будет разрешен старостой гостиного дво­ра, и только с его разрешения. В случае кражи или иных проступ­ков, которые могут нанести вред купеческой корпорации, виновный должен находиться безвыездно в Новгороде год и один день, дока­зывая свою невиновность. В противном случае ему грозит потеря двора[312]. Вовне правовое положение иностранцев регулировалось нор­мами государства, на территории которого они находились. Со вре­менем правовое положение иностранцев изменяется, и им предостав­ляется право приобретать недвижимость в городах и землях Руси.

К наиболее бесправной социальной категории в средневековой Руси относили холопов. Некоторые исследователи полагают, что холопы были "без всяких элементов правоспособности"[313] и их мож­но рассматривать исключительно в качестве "объектов права"[314]. На наш взгляд, это неверно. Известный исследователь права Руси

П. И. Беляев подчеркивал, что "древнерусский холоп является субъ­ектом права, отнюдь не вещью, лицом правоспособным и дееспособ­ным"[315]. О малочисленности рабства у славян и особенной его приро­де говорит и другой исследователь этой темы — Н. Рожков2. Изве­стный знаток Древней Руси И. Я, Фроянов особо подчеркивает пат­риархальный характер рабства в Древней Руси, обращая внимание на то, "что, захватывая в плен жителей соседних земель, славяне в VI—VII веках преследовали бытовые, матримониальные и религи­озно-обрядовые, но отнюдь не производственные цели, что, впрочем, не отрицает какого-то использования труда рабов-пленников"[316]. Эта славянская форма рабства на Руси была особою, патриархальною, когда раба использовали в качестве семейной прислуги, которая об­ладала некоторыми правами. С. М. Соловьев подчеркивал ничтож­ное значение патриархального рабства у восточных славян для их общественного устройства[317]. Постепенно вся масса рабов стала рас­слаиваться на категории рабов, служивших во дворе господина, и рабов, занятых в сельском хозяйстве[318]. Помимо использования тру­да холопов в домашнем хозяйстве в IX—X вв. широко использовал­ся в отношении женщин-рабов институт наложничества. Эта форма использования женщин весьма характерна для всех категорий сво­бодного населения — от простого общинника до знатного вельмо- жи[319], хотя сексуальная доступность рабынь была законодательно ог­раничена. Так, в соответствии с договором XII в. между Новгородом и немцами хозяин, изнасиловавший рабыню, должен был заплатить гривну штрафа за бесчестье, а если она окажется беременной — отпустить ее на свободу[320]. Кормчая книга требовала, чтобы такая рабыня — жертва насилия была продана другому хозяину[321]. Другая, не менее интересная норма права, касающаяся правого положения рабов в средневековой Руси, имеется в договоре Смоленска с Ригою 1229 г. В ст. 7 данного договора говорится о наличии у раба собствен­ного имущества и возможности его наследования[322]. Холопы могли вы­ступать и в качестве послухов в судебном процессе[323]. Об этом есть указание не только в Русской Правде, но и в Новгородской первой летописи, в которой описывается случай, когда на основании пока­заний холопа Дудика в митрополичьем суде был осужден новгород­ский епископ Лука[324]. Все это отражает процесс изменения правового статуса холопа в XII—XIV вв. по сравнению с предшествующим вре­менем. Холопы могли сами заключать сделки, что видно из ст. 117 Пространной редакции Русской Правды. "Аже пустить холопа в торг, а одолжаеть, то выкупати его господину и не лишитися его"[325]. Их правоспособность была в этой ситуации производна от воли хозяи­на, т. е. она возникала только в момент поручения господина заклю­чать такие сделки. Формы сделок могли быть в виде купли-прода­жи или в виде договора займа. Другим аргументом в пользу право­субъектности холопа-челядина могла бы стать ст. 27 "Правосудия митрополичья". В ней говорится: "А се стоит в суде челядин — наймит, не похочет бытии, а осподарь, несть ему вины, но дати ему вдвое задаток; а побежит от господаря, выдати его господарю в пол— ницу"[326]. Оказывается, что существовали холопы, которые были субъ­ектами гражданско-правовых отношений и могли заключать дого­воры личного найма.

При всем этом обращение с рабами в средневековой Руси было скорее предметом морали, нежели права. Так, памятники русского средневекового права Двинская уставная грамота 1398 г. и "Право­судие митрополичье" показывают, что убийство холопа своим хозя­ином не считалось преступлением, и убийца был в ответе исключи­тельно перед Богом[327]. В связи с этим представляются неверными суж­дения о полном бесправии холопов на Руси, а также попытки рас­сматривать их в качестве объектов вещных прав.

Древнейшим источником рабства на Руси служил плен. Плен­ные могли быть выкуплены, о чем свидетельствуют ст. 9 и 11 Дого­вора Руси с Византией 911 г. Русские, захваченные в плен, должны были в соответствии со ст. 9 отпущены домой, где им легче было найти сумму, требуемую за свой выкуп. Сумму выкупа пленник мог и от­работать. В соответствии со ст. 11 упомянутого договора она состав­ляла 20 золотых за пленника-византийца. Источником рабства была купля-продажа, в том числе и продажа родителями своих детей. Брак с рабыней без заключения специального договора также мог стать источником рабства. Источником рабства было и рождение детей от рабыни. Обязательственные отношения также могли стать основа­нием для возникновения холопства. Договор личного найма при не­которых условиях приводил к потере свободы, как это, например, было на Руси с поступлением в ключники-тиуны к князю. К потере свободы могло привести и заключение договора займа в случае его неисполнения. Такой договор обеспечивался в древнейшие времена личным закладом, и в случае несостоятельности должника он мог быть продан на торгах в рабство. Основой возникновения холопства могло стать и изменение правовых условий между закупом и его кредитором. Русская Правда говорит о таком из них, как попытка побега закупом от своего кредитора. Иным условием, ведущим к рабству, могло стать совершение лицом преступления. Это было в случае, если преступник не в состоянии погасить нанесенный вред, если его наказывают наказанием в виде потока и разграбления (ли­шение личных и имущественных прав), в случае совершения пре­ступления закупом (он становился холопом своего кредитора, а кре­дитор в свою очередь погашал имущественный вред, нанесенный его противоправными действиями).

Холопство было полным (обельный холоп) и неполным, что как следствие отражалось на правовом положении. "Обельный" холоп рассматривался как продолжение личных имущественных прав своего хозяина[328]. Постепенно холопы на Руси в конце X—XI вв. ста­ли превращаться в феодально зависимое население[329]. В это время Русь находилась в состоянии глубокого кризиса родоплеменных от­ношений. "То был системный кризис, охвативший все стороны жиз­ни общества: экономическую, социальную, политическую, военную, религиозную и т. п. Вследствие расстройства общественной жизни вне привычных социальных связей оказалось большое количество обездоленных людей, нуждающихся в защите и покровительстве. Это и создавало почву для внутреннего порабощения, Запрет обычного права на обращение в рабство соплеменников был снят силою жиз­ненных обстоятельств. Наряду с челядином, рабом-иноземцем те­перь существует холоп-раб из своего местного населения"[330]. Разные источники рабства оказывали влияние на правоспособность и дее­способность холопов. Холопы, которые были выходцами из местных, обладали большими правами, чем холопы-"чужаки"[331],

Была еще одна особенность социального устройства, влияю­щая на характер правового положения лиц рассматриваемой эпохи, на которую обращали внимание многие отечественные историки. Речь идет об отношениях сюзеренитета-вассалитета как форме соци­альных связей в специфическом виде патроната. Если отношения сюзеренитета-вассалитета были характерны скорее для правящей верхушки и складывались в процессе разложения дружинных от­ношений как отношения хозяйствующих субъектов, в форме отно­шения более сильного к слабому, то отношения патроната характерны для взаимоотношений власть имущих (чаще собственников земли) и зависимых от такой власти {лиц, не обладающих такой собствен­ностью). Известный русский историк С. М. Соловьев, обращая вни­мание на особенности таких социальных связей, пишет: "... в древ­ней России мы видим добровольное стремление входить в частную зависимость. Человек отдавался или продавался добровольно в хо­лопы, давал на себя кабалу... Кроме этого добровольного закабале­ния в личное услужение видим стремление людей, имеющих неза­висимое хозяйство и промыслы, закладываться за людей сильных для приобретения защиты и освобождения от тяжких государствен­ных повинностей, стремление, по тогдашнему выражению, жить за чужим хребтом, быть в захребетниках, в соседях и подсоседниках"[332]. Формой реализации таких желаний был широко распространенный патронат на Руси как особая форма защитной зависимости. Сущ­ность института патроната заключается в добровольном желании одного человека быть зависимым от другого. "Причина его возник­новения заключается в том, что человек слабый или бедный нужда­ется в человеке сильном и богатом. Он просит покровительства и подчиняется ему, чтобы достичь покровительства. Два лица заклю­чают обязательство: один должен покровительствовать, другой по- виноваться"[333]. На наш взгляд, возникновение патроната как формы средневековой зависимости связано со слабостью государственной власти и естественным желанием людей иметь эквивалентную за­щиту если не государства, то хотя бы частного лица. Кроме того, система патроната весьма удобна для обывателей, менее энергич­ных, менее амбициозных, которых, как правило, несет река жизни, а они не задумываются над тем, можно ли изменить вектор своего движения в этой реке. К тому же патронат предполагал ответствен­ность патрона за патронируемого, а, как известно, желанием взять на себя ответственность обладают отнюдь не все, а лишь малая часть общества. И это не зависит от времени. Можно провести аналогию с сегодняшним днем. У многих жива ностальгия по советским време­нам, когда в роли всемогущего патрона выступало Советское госу­дарство, беря на себя широчайший спектр социальных обязаннос­тей.

Некоторые новые источники права, такие, как новгородские берестяные грамоты, позволяют проследить становление патроната на Руси, связывая этот правовой институт с правом собственности на землю. Именно собственник земли чаще всего оказывался в ка­честве патрона. Интерес в этом плане представляет Новгородская берестяная грамота № 446 (стратиграфическая дата — 40—90-е гг. XIV в.).

Перевод: "Поклон от Кондрата всех селян господину своему Юрию. Тех коней, господин, которых ты [нам] дал (букв.: поотдавал), Захарья у нас, господин, отдает (подразумевается: кому-то посто­роннему). Унял бы ты его, господин! Если же, господин, не уймешь, то ты, господин, пошли забрать остальных [коней]. А нам, господин, невозможно жить"[334].

Кондрат от имени всех селян обращается к своему патрону (господину Юрию). Очевидно, Юрий — собственник земли, на кото­рой проживают Кондрат и селяне. Как собственник земли Юрий заинтересован в более эффективном использовании земли и поэто­му помогает лошадьми безлошадным крестьянам, от имени которых и пишет Кондрат. Захарья же, являясь представителем Юрия на месте, злоупотребляет своими правами. Не заботясь об урожае, он отдает необходимых для крестьянского землепользования лошадей другим лицам. Поэтому-то крестьяне и просят у своего патрона за­щиты и восстановления справедливости.

С Новгородской грамотой № 446 очень близки по смыслу нов­городские берестяные грамоты № 94 и 370.

Грамота № 94 (стратиграфическая дата — конец XIV в. — 1400-е гг.).

Перевод: "Бьют челом крестьяне господину Юрию Онцифоро — вичу о ключнике, потому что, господин, не можем ничем ему уго­дить. Того, господин, с села... господин, гонит, а себе, господин..,"2

Грамота № 370 (стратиграфическая дата — 70-е — начало 80-х гг. XIV в.).

Перевод: "Поклон Юрию и Максиму от всех крестьян. Кого ты нам поставил ключником, тот за нас не стоит, разоряет нас штра­фами, мы им ограблены. А и не смей от него отъехать! А мы из-за этого погибли (разорены), Если ему стоит [и дальше] сидеть, нам сидеть силы нет. Дай же нам смирного человека — на том тебе [бьем]

3

челом" .

0 жалобе крестьян своему господину на управляющего пове­ствует и Новгородская берестяная грамота № 157 (стратиграфичес­кая дата — 10-е—начало 20-х гг. XV в.).

Перевод: "Господину Михаилу Юрьевичу бьют челом кресть­яне черенщане. Ты, господин, велел нам переставлять (т, е. ставить заново) двор, а ключник нам, господин, велит переставлять... (веро­ятно, что-то еще)"[335].

В Новгородской берестяной грамоте № 301 крестьяне обраща­ются к своему господину с просьбой об уменьшении подати (стра­тиграфическая дата — 20-е — середина 40-х гг. XV в.).

Перевод: "Господину Михаилу Юрьевичу, сыну посадничьему, слуга твой Кля бьет челом. Чем, господин, пожалуешь [свою] волость (или: [свои] волости)? Половина пуста, а кто остался, те хотят, что­бы их пожаловали, хотят, господин, чтобы их пожаловали — подати убавили. А тебе, своему господину, челом бьют..."[336].

Новгородская берестяная грамота № 243 описывает переход крестьянина к другому патрону и просьбу о помощи (покруте) при обзаведении. Норму права, регулирующую договор "покруты", со­держит ст. 44 Псковской судной грамоты[337].

Просьбой о помощи проникнута и Новгородская берестяная грамота № 243 (стратиграфическая дата — 20-е гг. XV в.).

Перевод: "Поклон от Семенка-карела (или: от Семенка Коре— лина). Он пришел (т. е. перешел жить), господин, к тебе на Пытаре— во село. Чем его пожалуешь? Ты, господин, дай все распоряжения. А я тебе, своему господину, бью челом"[338].

Недовольство размером поставок и просьбу о помощи содержит берестяная грамота № 540 (стратиграфическая дата — XV в.).

Перевод: "Господину... [бьют челом] твои крестьяне дубляне. Здесь за нас [Иван (Степан и т. п.)] твой договорился в Порхове с воеводами о [поставке] трех коробей овса и тем самым нам довел [размер поставок] до... вероятно, десяти коробей... (дубляне — жи­тели деревни или местности с названием, производным от корня дуб: Дубско, Дубровно и т. п.)"[339].

В Новгородской берестяной грамоте № 311 (начало XV в. — 1400-е гг.) крестьяне просят патрона изменить свое решение, так как, на их взгляд, человек, которому отдал деревню господин, не сосед­ский (т. е. нехороший). Письмо заканчивается признанием патрона­та за господином Михаилом Юрьевичем.

Перевод: "Господину своему Михаилу Юрьевичу крестьяне твои черешцане (жители села Черенское) бьют челом. Ты отдал деревень­ку Климцу Опарину, а мы его не хотим: не соседский человек. Во­лен Бог да ты"[340].

В Новгородской берестяной грамоте № 610 (стратиграфичес­кая дата — 60 — 80-е гг. XIV в.) автор письма дьякон Рох обращает­ся с просьбой к Феофилату, собственнику земли, выделить ему место под избу.

Перевод: "Поклон от Роха господину моему Феофилату. Дал бы ты мне, господин, местечко на росчисти, и я бы, господин, себе избу поставил. А я тебе, господин, челом бью. Аминь. Господи, помилуй дьяка бельского"[341].

В ряде новгородских берестяных грамот сообщается патрону, управляющему или старосте о ходе крестьянских работ (грамоты № 17, 314, 300, 352, 297).

Грамота № 17 (стратиграфическая дата — 10-е — начало 20-х гг. XV в.).

Перевод: "Поклон от Михаилы господину своему Тимофею. Земля готова, нужны семена. Пришли, господин, человека сразу же, а то мы не смеем брать рожь без твоего слова"[342].

Грамота № 314 (стратиграфическая дата — конец XIV в.).

Перевод: "Челобитье от Олоферия Олександру. Ты велел его, Микифора, согнать [с села (?)]. Я слышал от людей, что Микифорко хочет у тебя проситься на Лунину. А на Лунине [сидит] хороший человек. А бродяге не [доверяй]"[343].

Грамота № 300 (стратиграфическая дата — конец 20-х—сере- дина 40-х гг. XV в.).

Перевод: "[Челобитье] господину Михаилу Юрьевичу от Тере — ха и от Тимошка. Терех въезжал (переезжал) в ...имов дом, а Ти­мошка в Терехов..."4.

Грамота № 352 (стратиграфическая дата — 20-е гг. XV в.).

Поскольку утрачен весь левый край грамоты, связный перевод невозможен. Можно понять: "... Олександровичу, сыну посадничье­му, слуги твои, господин [челом бьют]... А хлеб, господин, который ты велел [молотить] ...тот хлеб, господин, крестьяне перемолотили". После разрыва: "... господин, не слушали (возможно, конец жалобы на каких-то ослушников)... А что касается остатков ... то мы их, гос­подин, молотим и сыплем, господин, в житницу... [такое-то количе­ство] хлеба, господин, перемолотили крестьяне..,"5.

Грамота № 297 (стратиграфическая дата — 20-е — середина 40-х гг. XV в.).

Перевод: "Челобитье от Сергия и его братьев из Рагуйлова господину Михаиле Юрьевичу. Стог ржи, господин, твой четверт­ной воры раскрали, овинов на пять, свезли весь (?)..."6.

Об ожидании решения патрона свидетельствуют грамоты № 651 и 412.

Грамота № 651 (стратиграфическая дата — конец XII—первая четверть XII в.).

Перевод: "... без твоего приказа я не смею ничего взять. При­шли мне грамоту"[344].

В грамоте № 412 (стратиграфическая дата — 70-е—90-е гг., предпочтительно 80-е—90-е гг. XIII в.) патрон Сдослав запретил своим крестьянам давать кому-то зерно.

Перевод: "Поклон от Лихочи Микифору. По поводу Сдославо — вой (?) ржи ..."; далее, после лакуны: "... [не велел (?)] никому да­вать, также и ... " (возможно, не давать никому ржи не велел именно Сдослав; запрет распространялся также и на какой-то другой вид зерна или вообще запасов)[345].

Интерес представляет и грамота № 361 (стратиграфическая дата — конец XIV в.—1400-е гг.).

Перевод: "Поклон от шижнян и от братиловичей господину Якову. Поезжай, господин, за своим хлебом, чтобы, господин, не гнил. А мы, господин, теперь погибли (разорены): хлеб померз, сеять, гос­подин, нечего, и есть тоже нечего. Вы, господин, между собой никак не договоритесь, а мы между вами погибли"[346].

Шижняне и братиловичи обращаются к своему господину с просьбой забрать свой хлеб, опасаясь, что в случае задержки он может погнить. Конец письма содержит просьбу к господину Якову, чтобы он с кем-то договорился. Представляется, что кто-то, помимо Якова, претендует на землю, на которой живут крестьяне, и, как следствие, на часть урожая. Крестьяне обеспокоены и просят защи­тить их от этого лица.

Особый интерес для характеристики патроната имеет Новго­родская берестяная грамота № 248 (стратиграфическая дата — 80— 90-е гг. XIV в.).

Перевод: "Бьют челом карелы Кюлолакшского и Кюрьяжского (Кирьяжского) погостов господину Новгороду. Нам нанесен ущерб [людьми] из немецкой (т. е. шведской) половины [Карелии]. Отцов­ское наше и дедовское захвачено вымолецкими господами. А забрали кречетов ... и верши (рыболовные снасти) ограбили. А мы сами ...". Из-за лакуны в пятой строке неясна роль слова "лопь" ("лопари", "лопарская земля"): либо нападавшие ограбили и лопарей (или их земли), либо, наоборот, сами лопари ограбили верши[347].

Здесь в лице патрона выступает сам господин Великий Новго­род, к которому обращаются карелы Кюлолакшского и Кирьяжско- го погостов, находившихся на западном берегу Ладожского озера, т. е. на границе со шведскими поселениями.

О патронате идет речь в Новгородской берестяной грамоте № 474 (стратиграфическая дата — конец 1380-х—1400-е гг.).

Перевод: "От ... [поклон к ... У моей семьи (?) нива], господин, пережата через межи. Детки мои изобижены, жена моя изобижена. Бога ради, господин, защити, я тебе челом [бью]"[348].

Подводя некоторые итоги процесса формирования субъектив­ных прав и обязанностей в средневековой Руси, следует отметить, что становление и развитие правового статуса лица как субъекта частного права проходило путем постепенного выделения этих прав из комплекса коллективных прав и обязанностей по мере усложне­ния социальной структуры в ходе исторического процесса. Харак­терной чертой становления субъективных прав и обязанностей в исследуемый период является преобладание обязанностей над пра­вами. Тип социальной связи оказывал существенное влияние на объем субъективных прав и обязанностей. Утверждение о том, что общество средневековой Руси является строго сословно-корпоратив— ным, где сословия имеют ярко выраженные привилегии, закреплен­ные в праве, является научно несостоятельным. Фактическое нера­венство было вызвано жизненным укладом и обстоятельствами, не связанными с правом. Правовое положение свободной части насе­ления по сравнению с несвободной было разным. Но даже в таких условиях часть лично несвободного населения обладала комплексом прав и обязанностей, нашедших свое правовое оформление. Суще­ствовала разница в правовом положении рабов в IX—XI вв. от лич­но несвободных в XII—XIV вв. Она заключалась в расширении пра­вовых возможностей указанной категории населения за счет вклю­чения их в более широкие социальные связи. Правовое положение холопов зависело от источника рабства и этнической принадлежно­сти. Если холоп ранее принадлежал к категории свободных в этом же обществе и не был чужаком в среде данного этноса, его права были более широкими по сравнению с рабами из других земель. Осо­бенности фактического положения части населения вызваны типом социальных связей эпохи Средневековья, в которой важную роль играл правовой институт патроната, предполагающий добровольную зависимость слабых от сильных в социальном плане. В условиях слабости государственной власти межличностные отношения доми­нировали над правовыми. Большое влияние на характер формиро­вания субъективных прав и обязанностей оказала христианская этика через каноническое законодательство, используемое церко­вью на Руси.

5.