8. ОБЯЗАТЕЛЬСТВЕННЫЕ ОТНОШЕНИЯ В СРЕДНЕВЕКОВОЙ РУСИ: ПОНЯТИЕ, ХАРАКТЕРНЫЕ ПРАВОВЫЕ ЧЕРТЫ И СИСТЕМА

Особенности обязательственных отношений в средневековой Руси редко привлекали внимание историков. Это объяснялось край­ней ограниченностью письменных источников права. Традиционно к характерным чертам обязательственного права эпохи раннего Средневековья относили незначительное количество договоров, ис­пользуемых в обществе, отсутствие индивидуализации ответствен­ности по договорам, низкий уровень юридической техники, Подчер­кивалось, что под обязательством в исследуемый период понима­лось право на обязанное лицо, а не на его действия.

Целый ряд новгородских берестяных грамот демонстрирует относительно высокий уровень юридической техники, используемой при заключении договоров. Это было прежде всего связано с ростом ремесла и торговли Новгорода и в целом с активизацией обществен­ной и политической жизни Северо-Запада Руси.

Представляется, что в эпоху раннего Средневековья под обя­зательством понимали правоотношение, в силу которого лицо, на­рушившее интересы другого лица, обязано было совершить в пользу потерпевшего определенные действия, т. е. восстановить баланс нарушенного социального равновесия. Очевидно, что при таком под­ходе происходило смешение гражданско-правовой и уголовно-пра­вовой ответственности. Лишь эпоха позднего Средневековья внесла свои коррективы в содержание обязательства, понимая под ними уже соглашение нескольких лиц, в результате которого у сторон возни­кают юридические права и обязанности.

Некоторые новгородские берестяные грамоты демонстрируют период первоначального становления обязательственных отношений, которые характеризуются общим правилом, когда заключение обя­зательств вело не только к установлению прав на действия обязан­ных лиц, но и на их личность.

Ярким примером этого может служить грамота № 471, относя­щаяся к началу XV в. (стратиграфическая дата — начало XV в.).

Издатели толкуют ее так: "Онкиф на протяжении шести лет должен Митрофану и не возвращает ему шесть коробей ржи и ко- робью пшеницы. Митрофан составил и передал на него в суд "белъ", т. е. обельную грамоту. На основании этой грамоты "бирич", судеб­ный исполнитель, направил Онкифу "отъсилку", вызов в суд"[640]. Из­датели считают, что грамота № 471 — древнейший документ о на­меренном случае закабаления свободного человека в обельные хо­лопы.

Характерной чертой обязательственных отношений периода феодальной Руси является и отсутствие индивидуализации ответ­ственности, приводящее к тому, что обязательство падало на круг близких родственников. Об этом говорит, например, берестяная гра­мота №21 (Старая Руса) (стратиграфическая дата — первая поло­вина XII в.).

Как видим, особенность грамоты состоит в том, что в качестве должников в ней выступают женщины, в основном жены должни­ков: "...жена Орьши, жена Воришка, жена Корчка, жена Гюргия, жена Теха и женщина по прозвищу Беззубая"[641].

Об отсутствии индивидуализации ответственности в обязатель­ственных отношениях свидетельствует и берестяная грамота № 22 (Старая Руса) (стратиграфическая дата — первая половина XII в.): "В списке фигурируют: Негошка, Деденя (или Дедена, или Дедня), Чудка, Дертка, жена Несдича, жена Тайши, Коснила, жена Вориш­ка, жена Хыла (или Хода), жена Надейка, жена Пугали, жена Бе-

3

зуя .

Представляет интерес в связи с этим и Новгородская берестя­ная грамота № 240 (стратиграфическая дата — 60-е гг. XII в.—1-я четверть XIII в.).

Это долговой список. Он разграфлен ломаными линиями на разделы, соответствующие отдельным должникам. Среди должни­ков, в частности, дети должника по имени Дражьнъ[642].

Об отсутствии индивидуальной ответственности можно судить и по грамоте № 235 (стратиграфическая дата 60—70-е гг. XII в.):

"От Судигли и Нажиру.

Особый интерес для характеристики содержания и форм обес­печения обязательственных отношений представляет Новгородская берестяная грамота № 246 (стратиграфическая дата — XI в.), Гра­мота содержит угрозу кредитора подать в суд жалобу на злостного неплательщика. Хотя она относится к очень раннему периоду, но сохранилась превосходно и читается легко: "От Жировита къ Сто — янови. Како ты оу мене и чьстьное древо възъмъ и вевериць ми не присълещи, то девятое лето. А не присълещи мы полоупяты гривь— ны, а хоцоу та выроути въ тя лоуцьшаго новгорожянина. Посъли же добръмъ"[644].

Традиционно считалось, что в случае невозможности выплаты должником долга обязанность возместить долг падает на круг бли­жайших родственников. Об этом практически говорят все исследо­ватели русского средневекового права. Об этом свидетельствуют и приведенные берестяные грамоты. Новгородская берестяная грамо­та № 246 по-новому освещает данную проблему.

А. В. Арциховский так переводит текст: "От Жировита к Сто- яну. Как ты у меня взял крест и не прислал мне вевериц (т. е. денег), уже девятый год. Если не пришлешь мне четыре с половиной грив­ны, хочу ославить тебя, лучшего новгорожанина (т. е. новгородца) (вариант с тем же смыслом: огласить твой долг). Пошли же добром"[645].

Несколько по-другому толкует грамоту Л. В. Черепнин:

"Выражение "чьстьное древо възъмъ, и вгверицъ ми не присълещи" означает не то, что Стоян купил у Жировита крест и не заплатил за него деньги, а то, что Жировит дал Стояну деньги взаймы, и он поклялся на кресте, что долг вернет, и клятву нару­шил. Прошло девять лет, и Жировит напоминает Стояну, что тот его обманул. Это было подсудное дело, ибо по Русской Правде зло­стный должник (тот, кто не отдавал "кун за много лет") обязан был заплатить штраф ("за обиду") три гривны.

Для того чтобы получить со Стояна долг (четыре с половиной гривны), Жировиту следовало представить свидетелей, ибо по Рус­ской Правде заемные сделки без послухов считались законными лишь на сумму не свыше трех гривен. Жировит и грозит Стояну, что уличит его посредством какого-то "лучшего горожанина", т. е. новгородца, принадлежащего к числу социальных верхов (феодалов или зажиточных купцов). Маловероятно мнение А. В. Арциховского и В. Л. Янина, что под "лучшим новгорожанином" Жировит подра­зумевает самого Стояна.

Обращение Жировита в суд с привлечением послуха грозило Стояну тем, что ему пришлось бы, помимо возврата кредитору че­тырех с половиной гривен, уплатить еще три гривны штрафа. Соб­ственно об этом и предупреждает автор письма своего адресата, советуя ему не дожидаться, чтобы он передал дело судебным орга­нам, и расплатиться добровольно"'.

Совершенно иное толкование грамоты дает А. А. Зализняк, ссы­лаясь на некоторые известные источники права.

"Грамота Пскова Риге о выдаче должника Нездильца (нач. XIV в., ГВНП № 332). Приводим выдержки из нее: Зде тировалъ Нездильце вашь во Пльскове съ детьми, търговалъ съ Кумордою и недоплатилъ Куморде... И ныне учините правду, выдайте Нездиль- ца поручнику... Или не выдадите Нездильца поручнику, то мы ис­правим въ Пльскове на вашей братии, а вамъ поведаемъ". Грамота содержит, таким образом, угрозу взыскать частный долг рижанина Нездильца с рижских купцов, находящихся .во Пскове; для испол­нения этой угрозы, несомненно, потребовалась бы описанная акция "рубежа".

Грамота Новгорода Колыван о суде над должником по имени Иван Мясо (не позднее 1417 г., ГВНП № 56). После изложения об­стоятельств дела в грамоте говорится: "И должникъ братьи нашей у васъ, и вы должника Ивана Мяса нашему брату Есифу не поста­вили; и должникъ за вами, и товаръ братьи нашей за вами. И нынь дайте исправу покрестному челованью, Или не дадите исправе, и намъ велети своей братьи взяти на вашихъ детехъ свои товаръ в Новегороде.

Приведенные параллели не оставляют сомнений в общем смысле грамоты № 246. Жировит (живущий не в Новгороде, а в каком-то другом городе, откуда он и прислал письмо) угрожает новгородцу Стояну тем, что в случае неуплаты долга он с помощью представи­телей власти своего города заберет товар (на сумму Стоянова дол­га) у знатнейшего из новгородских купцов, находящихся в городе. В дальнейшем пострадавший купец взыщет в Новгороде со Стояна; при этом, разумеется, по меньшей мере репутация Стояна постра­дает. Перевод грамоты № 246: "От Жировита к Стояну. С тех пор, как ты поклялся мне на кресте и не присылаешь мне денег, идет девятый год. Если же не пришлешь мне четырех с половиной гри­вен, то я собираюсь за твою вину конфисковать товар у знатнейше­го новгородца. Пошли же добром".

Проведенный разбор заставляет признать, что грамота № 246 по своему происхождению — не новгородская.

Таким образом, ответственность по обязательствам могла па­дать не только на круг ближайших родственников, но и на лиц, проживающих в одной местности.

Обязательственные отношения между лицами появлялись, как правило, по обоюдной воле между сторонами, заключившими дого­вор. Но были и обязанности, возникающие из вины вследствие совер­шения умышленных или неосторожных противоправных действий, Свидетельством такого рода обязательств является Новгородская грамота № 366 (стратиграфическая дата — 40—70-е гг. XIV в.).

А. А. Зализняк дает следующий перевод: "Вот расчелся Яков с Гюргием и Харитоном по бессудной грамоте, которую Гюргий взял [в суде] по поводу вытоптанной при езде пшеницы, а Харитон по поводу своих проторей (убытков). Взял Гюргий за все то рубль и три гривны и коробью пшеницы, а Харитон взял десять локтей сукна и гривну. А больше нет дела Гюргию и Харитону до Якова, ни Якову до Гюргия и Харитона. А на то свидетели Давыд, Лукин сын, и Степан Тайшин"[647].

Георгий и Харитон обратились с исками в суд с требованиями возместить ущерб, нанесенный виновными действиями Якова. Пред­ставляется, что в отношении с Георгием форма вины была неосто­рожной, связанной с гибелью пшеницы при езде, поэтому возмеще­ние ущерба составляет 1 рубль 3 гривны и коробья пшеницы. А что касается Харитона, то он получил десять локтей сукна и гривну в связи с неисполнением договорного обязательства. Так как ответ­чик не явился в назначенный срок, судьей была выдана бессудная грамота, которая и стала основанием для возмещения ущерба Геор­гию и Харитону.

Лицами, участвующими в обязательстве, как правило, были стороны, заключившие его. Обязательственные отношения не дол­жны простираться на третьих лиц. Как было отмечено ранее, этот принцип видоизменялся в древнерусском праве, когда речь шла об ответственности по обязательствам. Родственники обязавшегося, как видно из примеров, несли ответственность за должника. Но помимо необходимого вступления третьих лиц в обязательственные отноше­ния древнерусское право знало добровольную замену лица в обяза­тельстве другими. Добровольная замена имела место только в отно­шении кредитора. Ни Русская Правда, ни Псковская судная грамо­та не имеют норм права, регулирующих добровольную замену лица в обязательстве другим. Впервые упоминание о возможности кре­дитора, независимо от воли должника, передать свои права по обя­зательствам стороннему лицу упоминается в актах XVI в. Так на­зываемые выданные кабалы упоминаются в ст. 256—258 царя Алек­сея Михайловича (1648 г.):

"256. А давати по заемным кабалам суд в пятнадцать лет, а сверх пятнадцати лет в заемных деньгах по кабалам суда не давати.

257. А будет которая заемная кабала и старее пятнадцати лет будет, а уплата по ней была, а в котором году та уплата была, и то на той кабале подписано имянно: и по той кабале в достальных в заемных деньгах и сверх пятнадцати лет суд давати, с того году, как был платеж за пятнадцать же лет.

258. А кто на ком учнет заемных денег искать по выданным кабалам, а кабалы из лет не вышли, и на кабалах будет подписано, что им те кабалы выданы за долг, или на те кабалы даны им дан­ные: и по тем выданным кабалам истцом на заимщиках заемныя деньги велеть править без росту же. А будет та кабала, которую в суде истец положит, не подписана, и данные на ту кабалу у него, на чье имя та кабала писана, нет: и по той кабале суда не давать"[648].

Уникальную возможность выбытия из обязательственного от­ношения прежнего активного субъекта и занятия его места другим демонстрирует Новгородская берестяная грамота № 690 (страти­графическая дата — 40—80-е гг. XIV в.).

Перевод; "Поклон от Кура (Кира) Борану и Кузьме. Возьми свою полтину у Ивана-вьянина в плотницком конце под церковью Бори­са и Глеба"[649]. Из грамоты видно, что Кура и Борана связывает обя­зательство займа, где Кур выступает должником, а Боран кредито-

ром. Кур передает этим письмом право требования долга с Ивана- Вьянина Борану, который в свою очередь был должен Куру.

Новгородская берестяная грамота № 690 — это передаточная запись, имевшая такие юридические последствия, как и непосред­ственно заемное письмо ("запись"). В письме идет речь о сумме дол­га, не превышающей одного рубля, а такой заем заключался устно в присутствии свидетелей. Для должника передаточная запись или даже просто указание в письме на факт передачи права требования долга имели одинаковую юридическую силу. Это обязывало долж­ника погасить долг в те же сроки и с теми же невыгодными послед­ствиями упущения, как и при совершении непосредственно займа, имевшего либо устную, либо письменную форму.

Грамота № 697 (стратиграфическая дата — 60—90-е гг. XIV в.) продолжает тему третьих лиц в обязательственных отношениях.

Перевод: «...Что касается того, что вы мне велели у Пугала взять коня, так он его мне не дает: "Я-де Кузьме ничего не должен". А еще меня зазвал (вызвал) .../говоря так: "За тобой хлеб мой и все имущество. А теперь... сено захватил на "завал"»1.

Адресат отвечает Кузьме, что он не смог истребовать коня у Путилы, который, очевидно, был должником Кузьмы. Кузьма, яв­ляющийся в свою очередь должником адресата, передает ему пра­ва требования долга у Путилы. Но Путила не желает погасить долг и возвратить коня до той поры, пока адресат не вернет ему свой долг, говоря так: "За тобой хлеб мой и все мое имущество". Выражение "А еще меня зазвал" предлагает вызов на судебное разбиратель­ство Кузьмы с целью выяснения его законных притязаний.

Таким образом, Новгородские берестяные грамоты № 690 и № 697 демонстрируют отношения по поводу передачи права требо­вания долга третьему лицу на 200 лет ранее, чем это нашло отра­жение в Соборном уложении 1649 г.

Новгородские берестяные грамоты позволяют уточнить и воп­росы, связанные с формой заключения договора. Они являются сви­детельством высокой степени грамотности населения, которое ак­тивно использовало письменную форму сделки для фиксации дого­вора как средства его обеспечения и контроля за его исполнением.

Никто из юристов ранее не давал четкого обоснования такому виду письменной формы сделки, как "доска". Хотя неоднократно такая форма упоминается в Псковской судной грамоте в ст. 14, 19, 28—30, 31, 36, 38, 61, 62, 75, 92, 103.

Статьи посвящены известному и широко распространенному договору займа. Еще В. О. Ключевский отличал три способа заклю­чения договора займа, которые влекли за собой судебное разбира­тельство в случае неисполнения такого договора:

— договор займа, оформленный записью, где формой обеспе­чения является, помимо займа, и залог;

— заклад с оформлением закладной доски;

1

— заклад .

Несоблюдение обязательных требований и формы заключения договора приводило к потере возможности обращения в суд с иско­вой защитой такого права.

Анализируя запись № 2 (стратиграфическая дата — 1396— 1409 гг.), представляющую не что иное, как "доску", можно прийти к выводу, что в истории права существовал период, когда "доски" были единственной формой письменного заключения договора и по­рождали юридические последствия, связанные с несоблюдением этой формы. Об этом же говорит и ст. 38 Псковской судной грамоты, предусматривающая оформление договора займа в виде "доски". Значит, "доска" была первой письменной формой заключения дого­вора займа, предшествующей "рядницам", т. е. "записям". Следова­тельно, она была более высокой в качественном отношении формой договора.

Исследуя нормы Псковской судной грамоты, можно сделать вывод, что под "доской" понималась долговая расписка, не имею­щая официального статуса. Расписка в виде "доски" порождала юридические последствия только в том случае, если сумма долга не превышала одного рубля. Сделки на сумму свыше одного рубля оформлялись записью, копия которой хранилась в государственном архиве Пскова ("Ларь Святой Троицы"). Что касается внешнего вида "досок", то до недавнего времени, т. е. до открытия новгородских берестяных грамот, их внешний вид только предполагался. М. Н. Ти­хомиров считал, что это книга из досок, А. А. Зимин полагал, что это частноправовой акт, написанный на бересте[650]. Очевидно, чтобы выполнить функцию рбеспечения договора, "доски" должны были обладать, по меньшей мере, такими качествами, как;

— относительная долговечность;

— возможность фиксации условий сделки не только договари­вающимися сторонами, но и "послухами", свидетелями заключае­мой сделки;

— наличие дубликата для другой стороны сделки;

— возможность изменения формы "доски" в связи с частич­ным погашением долга и соответствующей отметки.

Все эти качества были присущи "доскам" (круглым в сечении деревянным палочкам, расколотым вдоль, что придает им форму плашек, снабженных по краю зарубками, а на широких поверхнос­тях — надписями).

Например, запись № 2 (стратиграфическая дата —- 1396— 1409 гг.). "Автор записи широко пользуется сокращениями: крби (ко— робьи), грвна (гривна), плть (полть или полоть), жта (жита). На плашке полное соответствие числа зарубок цифровым позициям записи. По верхнему краю зарубки располагаются справа налево в следующем порядке: две короткие мелкие (они соответствуют двум коробьям ржи), затем после перерыва — две косые мелкие (обозначающие две коробьи овса), затем 11 глубоких прямых зарубок (соответствующих И гривнам). По нижнему краю зарубки расположены иначе: справа налево одна узкая мелкая (указывает на ломоть мяса), три прямые глубокие (подразумевают 11 гривен). По нижнему краю зарубки расположены так: справа налево одна узкая мелкая (обозначающая ломоть мяса), три прямые глубокие (соответствующие трем коробь- ям жита — ячменя). Вторая отрубленная половина была идентична найденной и находилась в руках должников — Прокопия и Ивана. Наличие такой половины было гарантией для должников от произ­вольного увеличения долга путем добавления лишней зарубки или добавок к надписи. При возвращении долга обе половины совмеща­лись и уничтожались"[651].

Формой обеспечения договора займа и договора купли-прода­жи (помимо указанных досок, записей, свидетелей сделки, залога) было и поручительство. Особый интерес в этом отношении представ­ляет грамота № 510 (стратиграфическая дата — конец XII—первая половина XIII в.).

"Сущность конфликта не вызывает сомнений. Домажир купил у Вячеслава село ценой 500 гривен кун. Был обусловлен срок вып­латы этой суммы, а до той поры поручителем за Домажира высту­пил Кузьма. Домажир до истечения срока, не уплатив денег, убе­жал из Новгорода, а его сын продал фактически не принадлежащее ему село Збыле, который вывез из него челядь, скот, зерно (или часть этого имущества) в другие свои владения. Естественно, Вячеслав должен был заявить претензии Домажиру, а за его отсутствием — его поручителю Кузьме; последний же был обязан удовлетворить эти претензии, Кузьма поэтому обращается в смесной суд (именно этот суд и разбирал подобные дела) с требованием избавить его от платежа, возложив всю ответственность на действительных винов­ников — Домажира и Збьи"[652].

Интерес к грамоте № 510 вызван не только появлением и фик­сацией такой формы обеспечения договора купли-продажи, как "поручительство", но и самой датой появления данного института. Впервые об институте поручительства заявила Псковская судная грамота в ст. 32: "А который человек поручится за друга в серебре, а имеет то человек сочит на поручнике своего серебра, и тот истец, по ком рук дана вымет против своего истца рядницу, а молвит так; аз брате тоб заплатил то серебро за мою рукою, а у мене и рядница што ему не ее чить истьцу на исце того серебра, ни на поручники, ино тая поряди повинить, аже в лары не будет в ты ж речи, а истцу знати поручника своем серебре, кто по крм руку дал"[653]. Институт поручительства регулировался помимо ст. 32 еще и ст. 33, 45 и 101,,. т. е. поручительство как форма обеспечения договора использова­лось в том случае, если сумма договора не превышала одного рубля. В случае неисполнения надлежащим образом договора займа в су­дебном порядке спор между заимодавцем и поручителем мог решить­ся по желанию кредитора. Он мог встретиться на поединке с ответ­чиком или дать ему возможность присягнуть в суде. Кредитор имел право претензий к поручителю должника только в том случае, если договор займа был надлежащим образом оформлен. При погашении займа должник получал расписку от кредитора, копия которой хра­нилась в архиве Троицкого собора. Если такой расписки не было, то кредитор имел право взыскать долг с поручителя. Если должник бежал, то после его возвращения он с головой отдавался поручите­лю. Государственные власти всячески помогали такому "горе-пору­чителю" в возврате лица, за которое он поручился, даже в том слу­чае, если должник бежал за рубеж[654].

Но если Псковская судная грамота, упоминающая этот вид обе­спечения займа, датируется 1397 г., то берестяная грамота № 510 — концом XII—началом XIII в. Таким образом, институт поручитель­ства был известен еще за 100 лет до появления ст. 32 Псковской судной грамоты.

Несомненный интерес при рассмотрении разнообразных форм обеспечения сделок может иметь Новгородская берестяная грамота № 531 (стратиграфическая дата — конец XII—XIII в.).

"Смысл грамоты заключается в том, что дочь Анны давала деньги в рост, соблюдая все существующие правила. Однако оче­видно, что она распоряжалась не своими деньгами, а деньгами Кос— нятина, причем делала она это в отсутствие своего мужа, которому (как это следует из существа дела) деньги для дачи в рост были поручены Коснятиным. По всей вероятности, Коснятин заподозрил, что доход с денег получается бесконтрольно зятем и всей семьей Анны. Сама Анна поручителем за зятем не была и нанесенное ей оскорбление считает безосновательным"[655].

В грамоте идет речь о следующих формах обеспечения сделки:

— поручительство;

— свидетельские показания (присутствие при сделке свидете­лей);

— заклад;

— "изветы" (т. е. доски).

Значение Новгородской берестяной грамоты № 531 для исто­рии права исключительно велико, так как она демонстрирует фор­мы обеспечения сделки, известные по памятникам права XV в., т. е. на 250 лет раньше. Только Псковская судная грамота ввела эти формы обеспечения сделок в официальные рамки, придав им закон­ный характер.

Новгородские берестяные грамоты показывают возрастающий вес письменной формы сделки.

Особый интерес для характеристики формы обеспечения обя­зательства представляет Новгородская берестяная грамота № 509 (стратиграфическая дата — вторая половина XII в.).

Грамота может быть прочитана так: "Оу Воислава възьми 10 коунтъ истинъ, а 5 коунть намо, мъне въдале дъвоихъ намы. Оу Нежять възьми десять коунтъ и гривьноу, и оу Боудоть възьми гривьноу наменоую. Оу Бояна възьми шесте коунтъ и гривьноу, и оу Боудоть възьми гривьноу наменоую. Оу Бояна възьми шесте коунъ намьноую Озере-вахъ. А отрокоу въдаите по коуне моужды"1.

Интерес к этой грамоте вызван необычной нормой обеспечения сделки — присутствием при погашении займа или при взимании процентов по займу специального должностного лица — "отрока".

По мнению исследователей грамоты, речь здесь идет об испол­нении договора займа, вследствие которого группа мужей едет для сбора "нам" (процентов) по договору и возврата суммы основного капитала "истины". Вместе с мужами едет "отрок" — должностное лицо, которое получает долю прибыли от каждого участника этой поездки. Статья 9 Русской Правды Пространной редакции сообща­ет впервые об участии отрока в уголовном судопроизводстве:

"9. А се покони вирнии были при Ярославе: вирнику взяти 7 ведер солоду на неделю, (о)же овен любо полоть, любо 2 ногате; а в середу куна (о)же сыр, а в пятницю тако же; в кур по двою ему на день, а хлебов 7 на неделю, а пшена 7 уборов, а гороху 7 убороков, а соли 7 голважень; то вирнику со отрокомь; а кони 4, конем на рот

сути овес. Вирнику 8 гривен, а 10 кун перекладная, а метелнику 12

2

векшин, а съсадная гривна" .

"Вирник" был княжеским чиновником, приезжавшим в общи­ну для получения "виры" вместе с младшим членом — представи­телем княжеской администрации, "отроком". Но затем, как показы­вают ст. 20 и 74 Пространной редакции Русской Правды, этим зани­мался уже сам "отрок" с помощниками в случае, если волости были удалены от центра. Такая форма участия "отрока" в сборе виры или податей с населения была традиционной, подкрепленной правом. Необычной же является форма участия "отрока" при обеспечении договора займа, она встречается впервые и ранее была неизвестна в истории права. Как видим из анализа Новгородской берестяной грамоты № 509, речь идет о выезде "отрока" с мужами в Бежецкую пятину, волость Озерове, т. е. в местность, удаленную от центра новгородской администрации. Такая постановка вопроса дает воз­можность более детально подходить к толкованию ст. 74 Простран­ной редакции Русской Правды, говорившей о дополнительной пла­те представителям судебной администрации.

"74. А СЕ НАКЛАДИ. А се наклады: 12 гривен, отроку 2 грив­ны и 20 кун, а самому ехати со отроком на дву коню, сути же на рот овес, мясо дати овен любо полоть, а инем кормом, что има черево возметь, писцго 10 кун, перекладнего 5 кун, на мех две ногате"1.

Традиционно считается, что ст. 74 содержит основные принци­пы взимания "вир" (уголовных штрафов).

Вот какой комментарий дается издателями российского зако­нодательства X—XX вв.;

"Статья устанавливает размеры дополнительной платы княжес­ким судебным чиновникам при взыскании "вир" или "продаж". Эта статья имеет близкое соответствие с установлением о поконе вир­ном (ст. 42 Краткой Правды и ст. 9. Пространной Правды), посвяще­на основанию деятельности другого чиновника, собиравшего не виры, а продажи. Из продажи в 12 гривен судья получал 2 гривны 20 кун, т. е. 1/5 часть, как при сборе вир. Кроме того, община, где происхо­дил суд, обязана была обеспечить судью и его помощника (отрока) мясом и другими продуктами по потребностям, а их коней —- овсом и выплатить перекладную пошлину. Как и при сборе вир, долей уголовных штрафов обеспечивался только сам судья, а его помощ­ник — отрок — получал лишь довольствие. Община оплачивала и стоимость меха — мешка, в котором хранились собранные продажи и отчисления в пользу судьи.

Некоторые исследователи (И. Беляев, А. А. Зимин) считают, что указанные 2 гривны 20 кун должны были выплачиваться судье сверх полученных в продажу 12 гривен, а не входили в состав этой сум­мы. Но аналогия с выделением вирнику 8 гривен из 40 и 16 из 80, другие расчеты ставок в 60 кун (50 и 10) и т. д. указывают на то, что и здесь судья получал долю продажи". Правильней представляется четкое замечание Е. Ф. Карского, ведь статья озаглавлена терми­ном "НАКЛАДИ". Переводится термин "наклади" как рост, лихва, издержка[656]. Таким образом, "наклади" — это не часть продажи, а издержки, которые несла община по содержанию судьи с "отроком". Следовательно, ст. 74 пространной редакции Русской Правды содер­жит не столько основные принципы взимания вир и продаж, сколь­ко основные принципы содержания представителей княжеской ад­министрации, участвующей в отправлении правосудия, И как мы видим из анализа Новгородской берестяной грамоты № 509, сфера содержания представителей княжеской администрации не ограни­чивалась участием только в уголовном судопроизводстве. Она каса­лась и гражданского судопроизводства при исполнении договорных обязательств, связанных с процедурой взимания процентов и основ­ного капитала по договору займа.

Еще одной грамотой, относящейся к исполнению договорных обязательств и участию в гражданском судопроизводстве предста­вителя судебной администрации в лице "детского" (судебного испол­нителя), может служить Новгородская берестяная грамота № 615 (стратиграфическая дата — 1380 г.).

Грамота описывает случай привлечения "детского" в целях взыскания долга в судебном порядке[657].

Впервые о роли "детского" в уголовном судопроизводстве упо­минает ст. 86 Пространной редакции Русской Правды. "А железно­го платити 40 кун, а мечнику 5 кун, а пол-гривны детьскому, то ти железный урок, кто си в чем емлеть"[658]. Статьей устанавливаются размеры судебных пошлин, выплачиваемых в казну государства и представителям судебной администрации, участвующим в судебном процессе. Статья имеет отношение к уголовному судопроизводству, где видом судебного доказательства были "ордалии" (суд Божий). Испытание проводилось железом.

Впервые же о роли "детского" в гражданском судопроизвод­стве упоминает ст. 108 Пространной редакции Русской Правды:

"10В. О Заднице. Аже братья росияжються перед князем о Задницю, который детьский идеть их делит(и), то тому взяти грив­на кун"[659].

Статья говорит о споре, о наследстве. В роли судьи выступает "детский", который за свое участие получает высокую пошлину в размене одной гривны кун.

0 роли "детского" в гражданском судопроизводстве говорит и Смоленская торговая правда (20-е гг. XIII в.):

"Аже будеть смолянину немьчичь дьлжен в риге или на Гьтье— комь березе, нравити ему поемьши детьскьи у судье"[660].

Представляется, что грамота № 615 свидетельствует о широ­кой практике участия представителей княжеской администрации не только в уголовном процессе, но и в гражданском судопроизводстве, где "детский" становится гарантом исполнения договорных обяза­тельств, получая при этом часть судебной пошлины лично для себя.

Псковская судная грамота ввела эти формы обеспечения сде­лок в формальные рамки, придав им легитимность.

Новые источники права демонстрируют все более возрастаю­щий вес письменной формы сделки, предполагающей высокий уро­вень правовой культуры жителей средневековой Руси.

Еще В. О. Ключевский, обращая внимание на глубокое доверие к закону в средневековой Руси, выделял нравственные начала ее граждан. Опираясь на наблюдения С. Герберштейна, он положительно отозвался о благовоспитанности и порядочности жителей, отмечая честность и прямоту при заключении ими сделок. Он подчеркивал, основываясь на нормах Псковской судной грамоты, что закон той поры предусматривал "юридические понятия, требования развито­го правосознания, юридические случаи, которые могли возникнуть в живом сложном гражданском обороте торгового города. В ее опре­делениях имущественных и обязательственных отношений сказы­вается чутье Правды, стремившееся установить равновесие борю­щихся частных интересов и на нем построить порядок, ограждае­мый не только законами и правами"[661]. Теперь это заявление подтвер­ждается массой письменных доказательств в форме берестяных грамот.

Итак, можно сделать следующие выводы. В средневековом праве под обязательством, как правило, понималось не право на действия обязанного лица, а право на лицо. Это право возникает с момента заключения обязательства. Лишь к XV—XVI вв. содержание обя­зательственных отношений стало предполагать исключительное пра­во на действия обязанного лица. В эпоху раннего Средневековья происходило смешение гражданско-правовой и уголовно-правовой ответственности. Наряду с обязательствами из договора существо­вали обязательства из причинения вреда. В обязательственных от­ношениях средневековой Руси отсутствовала индивидуализация ответственности, Обязательства падали не только на круг близких родственников, но и на соседей, лиц, проживающих с должником в одной местности. Русское средневековое право знало добровольную замену лица в обязательстве другим лицом уже в XIV в. Ранее предполагалось, что такой правовой институт на Руси появляется лишь в XV-—XVI вв. Новые источники права демонстрируют отно­шения по поводу передачи права требования долга третьему лицу на 200 лет ранее, чем это нашло отражение в Соборном Уложении 1649 г.

Впервые в науке истории права окончательно определена со­держательная сторона такой письменной формы заключения дого­вора, как "доска", представлявшая собой деревянную плашку, по верхнему краю которой располагались зарубки, соответствующие цифровым записям на ее внутренней стороне. При разделении плаш­ки на две идентичные половинки одна оставалась в руках кредито­ра, а другая — в руках должника. Наличие такой половины у дол­жника было гарантией от произвольного увеличения долга путем добавления лишней зарубки или добавок к надписи. Такая форма давала возможность засвидетельствовать наличие договоренности не только обязующимися сторонами, но и "послухами" (свидетеля­ми сделки). "Доска" представляла возможность изменить форму обязательства в связи с частичным погашением долга путем среза соответствующей метки. В случае исполнения обязательства обе половины "доски" совмещались и уничтожались.

В русском средневековом праве имела широкое распростране­ние и такая форма обеспечения обязательства, как поручительство. По свидетельству берестяных грамот, появление и становление этой формы относятся к XII—XIII вв., т. е. за 100 лет до появления Псков­ской судной грамоты, впервые упоминающей о такой форме обеспе­чения обязательства. Другими формами обеспечения обязательств были "записи", присутствие свидетелей. Особой формой обеспече­ния исполнения обязательства в древнерусском праве было присут­ствие при погашении займа специальных должностных лиц: "отро­ка" или "детского". Появление такой формы обеспечения исполне­ния обязательства можно отнести ко второй половине XII в. Это позволяет более детально подходить к толкованию ст. 74 и 108 Про­странной редакции Русской Правды. Анализ содержания новых источников права позволяет сделать вывод о высоком уровне пра­восознания жителей средневековой Руси.

8.1.