Что касается русской литературы XIX в., то она богата специальными монографиями, относящимися к области права войны. Укажем на наиболее важные из них.

Каченовский Д.И. О каперах и призовом судопроизводстве в отношении к нейтральной торговле. М., 1855;

Иванов Н.П. Характеристика международных отношений и международного права в историческом развитии.

Пиуновский М. Законы и правила войны по международному праву. СПб., 1877;

Мартенс Ф.Ф. О праве частной собственности во время войны. СПб., 1869;

Базинер Р.И. Неприкосновенность частной собственности в морских войнах. Одесса, 1870;

Даневский В.П. О каперстве и морской войне. М., 1878;

Он же. Исторический очерк нейтралитета и критика Парижской морской декларации 16 апреля 1856 г. М., 1879;

Зыков А. Право войны, его теория и положительное законодательство. СПб., 1900;

Догель М.И. Юридическое положение личности во время сухопутной войны. Казань, 1894;

Он же. Военное занятие. 1899;

Мартенс Ф.Ф. Восточная война и Брюссельская конференция 1874-1878 гг. СПб., 1879;

Ивановский И.А. Женевская конвенция 10(22) августа 1864 г. Киев, 1884;

Грабарь В.Э. Война и международное право. Юрьев, 1893.

Особо следует отметить работы: Д. Каченовского. О каперах и призовом судопроизводстве; Ф.Ф. Мартенса. О праве частной собственности во время войны и В.Э. Грабаря. Война и международное право.

Труд Каченовского является для своего времени лучшим произведением, касающимся проблемы каперства, не только в русской, но и в зарубежной литературе. Каченовский выступает решительным противником каперства и предвидит отмену этого института в недалеком будущем; "цивилизация и дух нашего века, - говорит он, - решительно требуют уничтожения каперства" (с. 170). Далее он ратует за признание принципа неприкосновенности частной собственности в морской войне. "Международное право требует, - говорит он, - как свободы нейтрального флага, так и неприкосновенности груза" (п. 5 "Положения").

Упомянутая работа Д.

Работа Каченовского была переведена на английский язык: Prize-Law, particulary with reference to the duties and obligations of belligerents and neutrals. Лондон, 1867.

Высокой оценки заслуживает также упомянутая выше работа Ф.Ф. Мартенса. Основная ее идея заключается в том, что неизбежным результатом поступательного исторического развития международных отношений должно быть полное признание принципа неприкосновенности неприятельской собственности как в сухопутной, так и в морской войне. К этому выводу он приходит исходя из анализа самого понятия войны как отношения только между государствами. "Чтобы прийти к положительному, юридическому решению вопроса, - замечает он, - необходимо признать одно из двух: или война действительно есть отношение государства к государству - тогда права частных лиц должны быть уважаемы воюющими сторонами; или же война есть bellum omnium contra omnes и существует, следовательно, между всеми отдельными гражданами воюющих держав. Если доказано первое, то неприкосновенность права частной собственности должно считать неопровержимым принципом современного права войны, будь она сухопутная, или морская - все равно" (с. 221).

По мнению Даневского, труд Мартенса "как по таланту и громадной начитанности автора, так отчасти и по выполнению может соперничать с таковыми же трудами француза Коши*(753) и итальянца Видари*(754) и в некоторых отношениях стоит даже выше монографий этих последних публицистов*(755).

Указанная выше работа В.Э. Грабаря представляет собой выдающееся явление в русской науке международного права XIX в. Особая научная ценность ее заключается, по нашему мнению, в том, что в ней дается решительный отпор немецким отрицателям международного права, оправдывающим нарушение его под влиянием "военной необходимости".

Заключение

Где же искать объяснение тому, что Русское государство при всех, самых неблагоприятных иногда условиях сумело устоять, окруженное врагами, сохранить свою независимость, играть нередко решающую роль в мировых событиях, оказать столь заметное влияние на развитие позитивного международного права?

В объяснении всех общественных явлений надо исходить из того коренного положения, что всякую идеологическую форму определяет, в конечном счете, экономическая основа. Применительно к рассматриваемому нами вопросу это означает, что в основе политики, в том числе внешней, лежат материальные интересы. Энгельс указывал, что "...политику и ее историю следует объяснять из экономических отношений и их развития, а не наоборот"*(756).

Следует заметить, что правильное понимание коренных причин, лежащих в основе внешней политики государств, было не чуждо и отдельным представителям русской науки международного права. Так, например, русский международник Капустин писал: "Как во всех явлениях жизни и истории главной движущей силой является интерес материальный - идеи сознаются после, выводятся из событий, как общие данные, так и в системе международных сношений на первом месте стоит тот же интерес, материальный"*(757).

Следует заметить также, что русская дипломатия отчетливо себе представляла важное значение экономического фактора в области внешней политики. В этом отношении значительный интерес представляет, например, рескрипт к графу С.Р. Воронцову в Лондон от 3 марта 1789 г., в котором, между прочим, указывалось: "Известно, что торговля, составляющая существенную силу и богатство сея (Англии. - Ф.К.) державы, поставляла большей частью в свою зависимость главнейшую ее политику"*(758).

Да и сам С.Р. Воронцов "отлично усвоил ту непреложную истину, что экономические связи и экономические выгоды имеют решающее значение для направления внешней политики Великобритании"*(759).

Разумеется, нельзя преувеличивать степень их понимания или действительного значения экономического фактора. Единственно правильное объяснение роли этого фактора дает только марксизм.

Глубокое изучение России приводит классиков марксизма к выводу о наличии внутренней связи между экономическими интересами России и ее международной политикой на том или ином историческом этапе развития. В этом отношении достаточно только напомнить высказывания Энгельса о той конкретной экономической подоплеке, которая лежала на определенном этапе в основе устремлений России на Восток и которая заключалась, в частности, в том, что "необъятная русская империя должна была превратиться в самодовлеющее производственное целое, способное совсем или почти совсем обойтись без иностранного ввоза", в том, "чтобы не только все время расширялся внутренний рынок, но чтобы внутри страны производились также продукты более жарких поясов"*(760).

В отдельные моменты значение экономического фактора сказывается особенно сильно. Внешняя политика, вступающая в противоречие с ним, терпит неизбежный крах. В этом смысле ярким примером является так называемый Тильзитский мир (25 апреля 1807 г.), навязанный Наполеоном русскому народу*(761).

Самым тяжелым для России обязательством по Тильзитскому договору являлось присоединение к континентальной системе Наполеона. Это означало запрет сообщений с блокированными британскими островами, объявление пленными английских подданных, находящихся на континенте, конфискацию их собственности, запрещение торговать английскими товарами. Это обязательство нанесло тяжелый ущерб экономике России, заинтересованной тогда в притоке английских оборотных денежных средств.

Дипломатия царизма с ее стремлением путем Тильзитского мира компенсировать себя "свободой рук" на Востоке вступила тогда в явное противоречие с жизненными экономическими интересами страны.

По этому поводу Энгельс писал: "Но ценою этой "свободы рук" на Востоке было присоединение к континентальной системе Наполеона, разрыв всяких торговых сношений с Англией. А это для тогдашней России означало полнейшее торговое разорение. Это было в то время, когда пушкинский Евгений Онегин узнал из Адама Смита,

Как государство богатеет

...и почему

Не нужно золота ему,

Когда простой продукт имеет -

между тем как, с другой стороны,

Отец понять его не мог

И земли отдавал в залог.

Россия могла приобретать деньги лишь посредством морской торговли и путем вывоза своих сырых продуктов на тогдашний главный рынок, в Англию; а Россия была уже слишком европейской страной, чтобы обходиться без денег. Торговая блокада становилась невыносимой. Экономика была сильнее дипломатии и царя, вместе взятых"*(762).

Однако экономические интересы лишь в конечном счете определяют внешнюю политику того или иного государства. Вообще же говоря, последняя определяется рядом моментов (не только экономических), в том числе - внутренней политикой и внутренним положением государства. К этому необходимо также добавить, что значительное влияние на внешнюю политику государства на определенном историческом отрезке времени оказывает то международное положение, которое занимает в этот момент данное государство.

Одним словом, выгодное географическое положение Москвы как центра русской народности, самый характер страны, сложившаяся международная ситуация, замечательные духовные качества русского народа, например, изумительная храбрость его воинов, высокая одаренность многих русских полководцев, яркая талантливость русской дипломатии - немало способствовали росту могущества Русского государства на международной арене.

Классики марксизма неоднократно отмечали эти обстоятельства.

По мнению, например, Энгельса, весьма существенным фактором в процессе исторического выдвижения России на международную авансцену являлось то обстоятельство, что "единая, однородная, молодая, быстро растущая Россия, почти неуязвимая и совершенно недоступная завоеванию...", в свое время оказалась лицом к лицу с "...распадающимися пограничными странами"..., с "...великими державами, разделенными традицией, экономическими условиями их жизни, политическими или династическими интересами или завоевательными вожделениями, запутавшимися в бесконечных распрях, постоянно старающимися перехитрить друг друга..."*(763).

В той же работе Энгельс дает исключительно яркую характеристику тогдашних соседей России - Швеции, Турции, Польши, Германии, с которыми исторически пришлось иметь дело России. Приведем в порядке иллюстрации лишь некоторые места этой характеристики.

Энгельс писал: "На севере - Швеция, сила и престиж которой пали именно вследствие того, что Карл XII сделал попытку проникнуть внутрь России; этим он погубил Швецию и показал всем неуязвимость России. На юге - турки и их данники, крымские татары, представлявшие собой лишь обломки прежнего величия; наступательная сила турок была сломлена уже 100 лет тому назад, оборонительная же их сила, пока еще значительная, тоже стала убывать; лучшим признаком этой возрастающей слабости были волнения и бунты, начавшиеся среди покоренных христиан, славян, румын и греков, которые составляли большинство населения Балканского полуострова. Эти христиане, почти сплошь греческого вероисповедания, были, стало быть, единоверцами русских, а среди них славяне - сербы и болгары - были вдобавок и их соплеменниками"*(764). На Западе: "Прежде всего - бывшая в состоянии полного развала Польша, дворянская республика, основанная на эксплуатации и угнетении крестьян, неспособная по своей конституции ни к какому общенациональному действию и обреченная тем самым стать легкой добычей своих соседей... За Польшей лежала другая страна, которая, казалось, пришла тогда в состояние безнадежного развала, - Германия. Со времени Тридцатилетней войны Римско-германская империя являлась государством лишь по имени"*(765).

Первый, кто, по мнению Энгельса, вполне оценил эту изумительно благоприятную для России ситуацию в Европе, был Петр Великий, "этот действительно великий человек, - великий совсем не так, как Фридрих "Великий", послушный слуга преемницы Петра, Екатерины II... Он ясно увидел, наметил и начал осуществлять основные линии русской политики..."*(766).

Нельзя недооценивать также значения такого замечательного субъективного фактора, как необыкновенное могущество духовных сил русского народа, ибо, как справедливо заметил крупнейший русский историк Соловьев, - "естественно рождается вопрос: племя германское, поставленное в таких неблагоприятных условиях, сумело ли бы сделать то же самое"*(767).

Исключительную одаренность русского народа неоднократно отмечали также русские писатели.

Так, например, отец русской науки гениальный Ломоносов писал: "Народ Российский от времен глубокою древностию сокровенных до нынешнего веку толь многие видел в счастии своем перемены, что ежели кто междуусобные и отвне нанесенные войны рассудит, в великое удивление придет, что по толь многих разделениях, утеснениях и нестроениях не токмо не расточился, но и на высочайший степень величества могущества и славы достигнул. Извне угры, печенеги, половцы, татарские орды, поляки, шведы, турки, извнутрь домашние несогласия не могли так утомить России, чтобы сил своих не возобновила. Каждому несчастию последовало благополучие большее прежнего, каждому упадку вышшее восстановление"*(768).

"Нам, русским, нечего сомневаться в нашем политическом и государственном значении, - говорил великий русский критик В.Г. Белинский, - из всех славянских племен только мы сложились в крепкое и могучее государство, и как до Петра Великого, так и после него, до настоящей минуты, выдержали с честью не один суровый экзамен судьбы, не раз были на краю гибели, и всегда успевали спасаться от нее и потом являться в новой и большей силе и крепости. В народе, чуждом внутреннего развития, не может быть этой крепости, этой силы"*(769).

Великий русский писатель А.И. Герцен говорил: "Пора действительно ознакомить Европу с Русью. Европа нас не знает; она знает правительство, наш фасад и больше ничего... Пусть она узнает ближе народ, которого отроческую силу она оценила в бою, где он остался победителем; расскажем ей об этом мощном и неразгаданном народе, который втихомолку образовал государство в шестьдесят миллионов, который так крепко и удивительно разросся... о народе, который как-то чудно умел сохранить себя под игом монгольских орд и немецких бюрократов, под капральской палкой казарменной дисциплины и под позорным кнутом татарским, который сохранил величавые черты, живой ум и широкий разгул богатой натуры под гнетом крепостного состояния и в ответ на царский приказ образоваться ответил через сто лет громадным явлением Пушкина"*(770).

Изумительная храбрость русского воина как яркая иллюстрация высокого качества духовных сил русского народа известна всему миру.

На протяжении многовековой истории своего славного существования русскому народу не раз приходилось отстаивать своею кровью честь и независимость своей великой родины.

В ожесточенной борьбе против своих исконных врагов немцев, против поработителей татар, против зарвавшихся французов и других чужеземных захватчиков русский народ покрыл себя неувядаемой славой.

Чудское озеро, Куликово поле, Полтава, Бородино, Севастополь и т.п. символизируют величие и славу русского оружия.

Когда независимости и свободе русской земли грозила гибель, а ее народам порабощение, русские люди всегда вставали грудью против захватчиков и громили их. Великие традиции любви и преданности родине, жгучей ненависти к врагу как святыню хранит в сердце каждый русский человек.

С именем Русь, Россия связаны понятия храбрости, отваги, мужества, благородства и чести, готовности к самопожертвованию во имя Родины*(771).

Как известно, классики марксизма неоднократно отмечали исключительную храбрость русского солдата. В известной своей работе "Может ли Европа разоружиться?" Энгельс писал, что "русский солдат несомненно очень храбр"*(772). Больше того, он подчеркивал, что "русские солдаты являются одними из самых храбрых в Европе"*(773). Русский народ, одетый в солдатские шинели, нередко решал судьбы Европы. Известно, например, замечание Энгельса о значении смелого перехода русских войск через замерзшее Балтийское море (в 1809 г.), который "...вызвал в Стокгольме насильственную смену короля"... (Густава Адольфа)*(774). В другом месте он отмечал, что "именно русские войска составили основное ядро, вокруг которого лишь позднее сгруппировались Пруссия, Австрия. Они остались центральным ядром вплоть до вступления в Париж"*(775).

Однако ни географическое положение, ни международное окружение Русского государства, ни даже признанная храбрость русских воинов - сами по себе еще не все решали. Ко всему этому необходимо было умение приспособиться к соответствующим условиям, рационально и плодотворно использовать данные возможности, т.е. превратить их в действительность. Требовалось еще высокое военное и политическое, в частности, дипломатическое искусство. И Русь выдвигает, как мы уже отмечали, великих полководцев, крупнейших государственных мужей, талантливейших дипломатов.

Слава русских полководцев нередко гремела по всей Европе. Классики марксизма дали высокую оценку многим из них. О знаменитом альпийском переходе великого русского полководца Суворова Энгельс писал: "Этот переход был самым выдающимся из всех современных альпийских переходов"*(776). Маркс о стратегии Барклая-де-Толли в период Отечественной войны 1812 г. говорил, что он "...выполнил отступление с замечательным искусством..."*(777).

Русское дипломатическое искусство заслуженно пользуется мировой славой. В отдельные периоды своей истории оно по своему качеству стояло выше дипломатии любой из европейских стран. Россия выдвинула ряд ярких дипломатических дарований.

Немало среди русских государей было и таких, которые лично обладали недюжинными дипломатическими способностями. Достаточно в этом отношении указать на Ивана III, Ивана IV, Петра I, Екатерину II, Александра I. Известно, например, что при окончательной ликвидации татарского ига немаловажную роль сыграли личные дипломатические способности Ивана III, который, по выражению Маркса, "освободил Москву от татарского ига не одним сильным ударом, а двадцатилетним упорным трудом". "Он не выбивает неприятеля из крепости, но искусным маневрированием заставляет его уйти из нее"*(778).

В борьбе с Золотой Ордой Ивану III удается привлечь Крым, ногайских и сибирских татар. В 1502 г. хан Крыма Менгли-Гирей наносит окончательный удар Золотой Орде. Таким образом, как указывает Маркс, Иван III "погубил одного татарина посредством другого"*(779).

Маркс считает, что Иван III заслуживает названия Великого*(780).

Крупные творческие дипломатические дарования Ивана III отмечают в советской литературе, например, Р.Ю. Виппер*(781) и В. Снегирев*(782). Иван III определил круг внешних сношений Москвы со всеми основными ее партнерами того времени: Венгрией, Турцией, Данией, Швецией, Пруссией, Польшей, Ливонией. Никакого шаблона в дипломатии с ними! Наоборот, тонкая и гибкая дипломатическая тактика, исходящая из учета реальной роли и значения каждого из них в отдельности в свете интересов Русского государства.

Так, например, с Польско-литовской державой возможно только перемирие, но "вечный мир" исключен. Причина: незаконное владение ею исконно русскими "отчинами", от которых Русское государство никогда не откажется.

С Турцией, несмотря на известные трудности, необходимо установить добрые отношения и тем обеспечить себе ее поддержку против агрессии Крыма, весьма опасного в то время врага для Москвы. Ввиду этого в Константинополе появляется русский посол.

Однако заинтересованность в установлении хороших отношений с могущественной тогда Турцией ни в коем случае не должна умалять честь и достоинство Русского государства. Наоборот, надо еще выше поднимать престиж русской державы. В этом смысле и даются указания первому русскому послу в Турции М. Плещееву. Последний делает, в частности, как мы уже отмечали, смелый новый шаг в области дипломатического церемониала (см. с. 180. - прим. ред.).

Особенности дипломатического искусства, выработанные Иваном III, получают свое дальнейшее развитие при Иване IV, который справедливо считается величайшим дипломатом своего времени. По мнению Р.Ю. Виппера, талантами дипломата он превосходил наиболее замечательных политиков его века: Сигизмундов I и II, Елизавету английскую, Филиппа II испанского, Вильгельма Оранского*(783).

Иван Грозный мастерски владел дипломатическим оружием для защиты интересов своей державы. Исторические ссылки, свидетельства старых летописей, малейшие промахи своих партнеров и т.д. он использовал с таким искусством, "каким, пожалуй, не владел никто больше в Европе"*(784).

Иностранцы, побывавшие в Москве, дают высокую оценку дипломатическим приемам Ивана IV. Так, например, Генрих Штаден отмечает, что иностранные послы и их слуги так тщательно охранялись, что всякая связь с ними иностранцев была исключена. "Часто два, три посла приходят в одно и то же место, - говорит Штаден, - туда, где великий князь захочет их выслушать. Но они охраняются так строго, что один посол ничего не знает о другом. И ни одного посла великий князь не выслушает до того, пока не будет знать, что сказать в ответ (не только этому первому), но и второму, и третьему, и четвертому послу. Так, великий князь умеет узнавать положение всех окрестных государей и их стран. Но его и его страны состояние не может правильно узнать ни один соседний государь"*(785).

Р.Ю. Виппер считает Ивана Грозного "одним из величайших дипломатов истории всех времен". "Величие его дипломатии, - продолжает Виппер, - не только в техническом искусстве, но и во вдохновляющей его патриотической идее. В смысле непосредственного ведения иностранной политики вплоть до выступления в качестве оратора и полемиста Иван IV занимает единственное место среди государей того времени"*(786).

Так, например, именно благодаря искусной личной дипломатии Ивану IV удается добиться признания царского титула со стороны ряда европейских государств: Англии, Германской империи и др. Мы уже отмечали важное значение проблемы титула в борьбе русской дипломатии за политическую независимость Русского государства. Титул, как указывает Лешков, никогда не был в России "пустым титулом, но всегда служил для народа символом его политических верований, - сокращенной историей Руси"*(787).

Однако центральной проблемой в дипломатии Грозного является Балтийское море. Отсюда сближение с Данией против Швеции, использование соперничества ганзейских городов Ревеля и Нарвы и т.п.

Особенно ярко дипломатические дарования Ивана Грозного проявляются в период его борьбы с Ливонским Орденом. Подготовляя вооруженный отпор немецкой агрессии, Иван IV был кровно заинтересован в установлении хороших отношений с англичанами, которые, в свою очередь, стремились к расширению своей торговли с Москвой.

В связи с этим торговый договор, заключенный с Англией в 1555 г., ослаблявший несколько немецкую блокаду Москвы, свидетельствовал о большой дипломатической победе Грозного.

Установление хороших отношений с Англией сказалось положительно в период и после разгрома Ливонского Ордена. В самом деле, в то время как в Германии после разгрома немецких рыцарей завопили о московской опасности и в ярких красках начали расписывать "кровавого тирана" Ивана IV, в Англии, наоборот, всячески прославляли "мужество и удаль" царя Ивана Васильевича, который "не больше боится своих врагов (а их у него немало), чем сокол жаворонков"*(788).

Затем, благодаря высокому качеству русских войск и личному участию в дипломатических комбинациях богато одаренного по натуре Ивана IV, России удается (по договору в Запольском Яме от 15 января 1582 г.) заставить Польшу отказаться в тот период от ее широких планов агрессии и от ее претензий на Псков, Новгород, Смоленск. Более того, этим договором, хотя и весьма тяжелым для Москвы в связи с потерей Ливонии, Иван IV спасал Русское государство от угрожавшей тогда ему смертельной опасности. Надо признать удачным в этом деле использование Грозным посредничества папы.

Следует подчеркнуть, что Иван IV не только сам был величайшим дипломатом, но и создателем целой плеяды талантливейших русских дипломатов его времени. Таков, прежде всего, Иван Михайлович Висковатый; таков Иван Непея, первый русский посол в Англии, удачно выполнявший задание Грозного относительно установления хороших отношений с англичанами; таков Афанасий Нагой, успешно выполнивший в самый разгар Ливонской войны задание Ивана IV удержать Крым от нападений на Москву; таков Новосильцев, посланный в 1571 г. в Турцию с торжественной миссией поздравления Селима II с восшествием на престол и под этим предлогом ловко осуществлявший истинную цель своей дипломатической поездки - удержать турок от совместных с крымскими татарами враждебных действий против Москвы на Нижней Волге.

Следует, наконец, заметить, что Иван IV воспитывал своих дипломатов, как и вообще всех своих служилых людей, в духе строжайшей государственной дисциплины. Наглядным примером этому может послужить хотя бы следующий эпизод. В мирных переговорах со Стефаном Баторием возник вопрос о необходимости отдать ему Велиж за возвращаемый им Москве Себеж. Московские послы отказывались пойти на это. Папский же посредник в этих переговорах Поссевино советовал им уступить, говоря, что если они боятся за эту уступку гнева царя, он готов отдать за них свою голову. На это они заявили, что если бы каждый из них имел десять голов, царь приказал бы снять все эти головы за такое попустительство*(789).

Исключительными дипломатическими способностями обладал, как известно, Петр I; он лично участвовал во всех решающих дипломатических переговорах с представителями иностранных держав. Он непосредственно заключил, например, союзные договоры с Данией*(790) (1699 г.), с Польшей*(791) и участвовал в переговорах при заключении договора в Амстердаме (1717 г.).

Наглядным и весьма ярким примером тому, насколько мастерски пользовался Петр I оружием дипломатического искусства, может послужить, например, наказ, данный им князю Куракину, отправленному в Лондон 23 сентября 1709 г. с дипломатическим поручением установить с англичанами хорошие отношения и рассеять их подозрения в отношении России в связи с ее победами над шведами и ее успехами в Балтийском море, в особенности в смысле строительства собственного флота и расширения внешней торговли.

Князю Куракину было поручено по приезде в Англию испросить у английской королевы аудиенцию и объявить о желании Петра продолжать с ней самую тесную дружбу, несмотря на чувствительное оскорбление, нанесенное его послу Матвееву, подчеркнув при этом, однако, уверенность Петра в том, что по этому делу ему будет дано "полное удовольствие", т.е. удовлетворение.

Петр требовал затем, чтобы Куракин в беседе с английскими министрами старался "всевозможно отразить коварство неприятелей его", стремящихся посеять семена раздора между Россией и Англией, подчеркивая, что Россия далека от того, чтобы ущемлять законные интересы своих союзников, "а паче Англии". Что же касается войны со шведами, то Куракин должен всячески подчеркивать, что она, со стороны России, клонится только к тому, чтобы укротить силу и гордость Карла XII, вредную не только России, "но и самой Англии и ее союзникам".

Куракину было строго-настрого приказано подчеркивать исключительно оборонительный со стороны России характер войны со шведами "и всячески трудиться то отвращать, чтоб ничего противного против Его Царского Величества и против Короля Датского (ежели оный будет обще с Его Царским Величеством против Короля Шведского воевать), не чинили; и буде увидит их противность, и что намеряют против Датского послать воинские корабли, то объявить, что Царское Величество оное примет так, якобы то ему самому учинено".

Куракину категорически предлагалось следить за тем, чтобы в случае мира между Англией и Францией интересы России не были ущемлены, в особенности в войне со шведами, а в случае предложения посредничества для мира с последними, то, не отвергая его в принципе, практически "по всякой возможности от него удаляться".

В случае же если Куракин заметит, что рост морских вооруженных сил России на Балтике вызывает подозрение, то он будет обязан стараться внушать, что сильный морской флот нужен России исключительно для обеспечения безопасности ее границ. Однако "самому ж без крайней нужды о том отнюдь не упоминать", - решительно советует Петр Куракину.

Далее, Куракину вменяется в обязанность всячески внушать, что внешнеторговая политика России остается неизменной, а в случае пожелания со стороны Англии или другой державы заключить об этом договор, "то взять у них то на описку в доношение, тако ж и о прочих делах, на что поступить не может, брать на доношение же".

В заключение Петр приказывает Куракину, в случае если дело Матвеева будет разрешено удовлетворительно и возникнет необходимость в аккредитовании при английском дворе русского дипломатического представителя в ранге посла, объявить, что "имеет Его Царского Величества и другую грамоту с характером, яко Министр, и тогда оную на аудиенции подать, а без крайней нужды ему той грамоты не объявлять"*(792).

Сколько практического ума, дипломатической гибкости, политического такта и тонкой мысли содержится в рассмотренной нами инструкции Петра I князю Куракину!

Из трех внешнеполитических проблем - польской, турецкой и шведской - последняя полностью разрешается в тот период Россией благодаря ее военному могуществу и искусной дипломатии Петра.

Также хорошо известны недюжинные дипломатические способности Екатерины II, которая принимала самое непосредственное участие во всех решающих дипломатических вопросах. "Я хочу управлять сама, и пусть знает это Европа!", - говорила она Потемкину. Как заметил С.С. Татищев, она "сама была в сущности своим министром иностранных дел"*(793).

По мнению некоторых историков и дипломатов, Екатерина II настолько непосредственно руководила русской внешней политикой, что иногда министры узнавали о принятых ею решениях уже после того, как она окончательно уславливалась с иностранными представителями в Петербурге. Ее министры были якобы лишь скромными редакторами ее мыслей*(794), ее простыми секретарями*(795).

Действительно, для проявления самостоятельности в дипломатической сфере у нее были соответствующие личные способности, и довольно большие.

Для дипломатической и вообще для государственной работы Екатерина II обладала, в частности, такими ценными качествами, как памятливость, наблюдательность, догадливость, чутье положения, уменье быстро схватить и обобщить все наличные данные, чтобы вовремя принять решение, выбрать тон. Благодаря ее находчивости "ее трудно было застать врасплох и при уменьи собираться с мыслями она быстро соображала, чего от нее требует минута"*(796).

Иностранные наблюдатели отмечают ее огромные дарования и тонкий ум*(797).

По своим интеллектуальным данным она стояла выше многих государей того времени, в том числе и пресловутого Фридриха II, которого она видела насквозь и лживость натуры которого давно раскусила.

В этом отношении характерен следующий эпизод. Однажды она спросила у Дидро, почему он так не любит Фридриха. Потому, ответил тот, что Фридрих "дурной человек и фальшивый монетчик". Екатерина улыбнулась и сказала: "Да, и на мою долю досталось несколько его фальшивой монеты"*(798).

Нет спора, эта весьма даровитая женщина с блеском представляла тогда внешнюю сторону Русского государства. Последнее обязано ей лично многими своими успехами в области внешних отношений.

Триумфом общеевропейской дипломатии Екатерины II надо считать знаменитый Тешенский мир 1779 г., закончивший войну между Пруссией и Австрией за так называемое "баварское наследство".

Политическое значение России поднялось высоко.

Князь Безбородко в конце своей дипломатической карьеры говорил молодым русским дипломатам, что он не знает, как будет при них, а в его время ни одна пушка в Европе без позволения России выпалить не смела.

Все это так. Однако не следует преувеличивать роль Екатерины II в истории русской дипломатии. Надо помнить, что у нее были поистине выдающиеся сотрудники в области дипломатии, среди которых первое место следует отвести Н.И. Панину.

Касаясь вопроса о личном участии Екатерины II в политике, Н.Д. Чечулин говорит, что "положительно нельзя указать случая, когда какое-либо серьезное решение было предписано императрицей Коллегии, а не выработано государыней сообща с кем-нибудь из ближайших ее сотрудников, преимущественно с Паниным"*(799).

Следует затем подчеркнуть, что в ее царствование выдвигается плеяда полководческих гениев; при ней уже высоко поднимается звезда Суворова, немеркнущая с тех пор в веках. Его блистательные подвиги, глубокие мысли и быстрые действия отмечали уже тогда не только русские, но и иностранцы*(800).

Весьма тонким дипломатом был и внук Екатерины II - Александр I. "У Александра был гибкий и изворотливый ум; он любил прикидываться идеалистом, который будто бы склонен забывать о своих непосредственных выгодах; он сам поддерживал свою репутацию увлекающегося фантазера, удобную при дипломатических переговорах. На эту удочку не раз попадались послы, министры и государи"*(801).

Бесспорные дипломатические дарования его ярко развернулись в особенности после разгрома наполеоновских полчищ, в период Венских конгрессов. Международный престиж России стоял высоко, и он с блеском был представлен в лице Александра I.

Истинным господином положения европейских дел, сложившегося в результате Венских конгрессов, был "именно этот царь, ласково улыбающийся, якобы мягкий, на самом же деле упорный, никому не доверяющий, по хорошо понимающий теперь свою силу. Царь, который изредка очень злобно бранится, но опаснее всего бывает тогда, когда особенно любезен"*(802).

Наряду с отдельными русскими царями, обладавшими крупными дипломатическими дарованиями, история дипломатии России знает плеяду блестящих дипломатов в собственном смысле этого слова.

В этом отношении в первый ряд надо поставить имена: А.Л. Ордин-Нащокина, В.В. Голицына, Ф.А. Головина, П.П. Шафирова, П.А. Толстого, А.И. Остермана, А.П. Бестужева-Рюмина, Н.И. Панина, А.А. Безбородко, С.Р. Воронцова, К.В. Нессельроде, А.Ф. Орлова, А.М. Горчакова.

Интересные характеристики отдельным из них даются в уже упоминавшейся нами работе Constantin de Grunwald - "Trois siecles de diplomatie Russe"*(803). Paris, 1945. Однако в целом и во многих частностях эта работа вызывает против себя серьезные возражения, которые могут быть отмечены нами, к сожалению, лишь частично, так как ознакомление с ней имело место в стадии верстки нашей монографии.

Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин (1626-1680 гг.) - ближний боярин, царственные большие печати государственных великих посольских дел оберегатель, "мудрый министр, который не уступит ни одному из европейских", по словам иностранцев, был главный представитель русской дипломатии в XVII в.; на нем отразилось все ее значение и движение, все вопросы того времени. "Действительно, это одна из замечательнейших личностей допетровской Руси: при тогдашней неразвитости дипломатических сношений трудно представить себе такое ясное понимание положения государства и его потребностей, такой верный взгляд на все явления истории, такое уменье угадывать исход событий и их значение, какие замечаем у Ордина-Нащокина"*(804).

Проведенные аналогии между ролью Нащокина в истории России и ролью Ришелье во Франции или лордом Сесилем в Англии, - встречающиеся в зарубежной литературе, - нельзя, разумеется, признать правильными по ряду причин, в особенности потому, что в политике первого отсутствуют экспансионистские моменты, характерные для дипломатии последних.

Яркую характеристику Ордин-Нащокину как дипломату дает известный русский историк профессор Ключевский: "У него было и другое, еще более редкое качество: тонкий, цепкий и емкий ум, умевший быстро схватывать данное положение и комбинировать по-своему условия минуты. Это был мастер своеобразных и неожиданных политических построений. С ним трудно было спорить. Вдумчивый и находчивый, он иногда выводил из терпения иноземных дипломатов, с которыми вел переговоры, и они ему же пеняли за трудность иметь с ним дело: не пропустит ни малейшего промаха, никакой непоследовательности в дипломатической диалектике, сейчас подденет и поставит в тупик оплошного или близорукого противника, отравит ему чистые намерения, самим же им внушенные, за что однажды пеняли ему польские комиссары, с ним переговаривавшиеся"*(805).

Заветной мыслью Нащокина, душой его дипломатических планов являлось, как мы уже отмечали, стремление добыть для России прямой путь в Балтику. В этом смысле Ордин-Нащокин справедливо рассматривается предтечей Петра Первого; "с смелым сердцем, как говорит похвальная царская грамота, стоял он против свейского короля славных городов" и все силы употреблял, чтобы присоединить их к России, во славу векам будущим*(806).

Россия обязана Ордин-Нащокину Валиесарским перемирием со шведами в 1658 г., по которому к ней переходили Кокенгаузен, Мариенбург, Дерпт и другие города*(807). Это была последняя в XVII в. попытка приобрести "пристанище" в Балтийском море. Хотя соглашение было заключено только на три года, но ему настолько обрадовались русские люди, что было приказано произвести молебствие и "стрелять по наряду, чтобы про то всем людям было ведомо".

Россия обязана Ордин-Нащокину также и Андрусовским миром 1667 г., особенно успешным для нее, как мы уже отмечали*(808).

Именно после заключения этого мира Нащокин становится во главе Посольского приказа и приобретает вышеупомянутый титул "Оберегателя". После Андрусова Ордин-Нащокин удачно совершает дипломатические поездки в Пруссию, Польшу, Саксонию, Данию, Австрию, Англию. Нащокин восстанавливает сношения с Китаем, совершенно прерванные после возвращения оттуда Байкова. Ордин-Нащокин не только был весьма талантливым дипломатом, но и крупным государственным деятелем вообще. Он первый в России начал заниматься кораблестроением как на Балтике, так и на Дальнем Востоке. Он учредил почтовое ведомство в России, которое с тех пор было объединено с Посольским приказом до Александра I.

При нем же была заключена даже специальная почтовая конвенция с Польшей в 1667 г. Это первая такого рода конвенция в России.

Благодаря установлению почтовой связи с заграницей в Москву начинают регулярно поступать иностранные газеты - голландские, гамбургские, кенигсбергские и др.

Василий Васильевич Голицын (1643-1713 гг.), известный фаворит царевны Софьи, был, как мы уже отмечали, одним из преемников Ордин-Нащокина по управлению Посольским приказом. Его официальное звание было: "оберегатель посольских дел, ближний боярин".

В области дипломатических планов он развивал идеи своего предшественника. Князь Голицын являлся крупным дипломатом Московской Руси.

При его активном содействии был заключен в 1686 г. Московский договор о вечном мире с Польшей, по которому Россия приняла участие в коалиционной борьбе с Турцией в союзе с Польшей, Германской империей и Венецией и этим формально вступила в концерт европейских держав, за что Польша навсегда утверждала за Москвой Киев и другие русские приобретения, временно уступленные по Андрусовскому перемирию.

Главные статьи Московского договора относительно территориальных приобретений России касались утверждения за ней навсегда Смоленска, Дорогобужа, Красного, Белого, Рославля, городов северских, Киева и всей Украины. Россия уплачивала Польше 192 000 рублей. В этой части Московский договор 1686 г. напоминает сделку купли-продажи*(809).

В силу договора об общем союзе с Польшей и Венецией против турок князь Голицын водил русские войска в Крым с тем, чтобы не дать возможность крымскому хану оказать помощь Турции в ее агрессии против Польши. Борьба с агрессивной Турцией имела тогда общеевропейский характер, и в этой борьбе Москва оказала значительную услугу.

Весьма крупным дипломатом XVII в. являлся также Федор Алексеевич Головин, "Посольской канцелярии начальный президент". Россия обязана ему знаменитым Нерчинским договором с Китаем 1689 г.

Петр Шафиров начал свою дипломатическую деятельность в 1691 г. в качестве переводчика Посольского приказа. В 1703 г. он был назначен "тайным секретарем" при Посольской походной канцелярии. В 1709 г. Шафиров - подканцлер. Во вновь образованной Коллегии иностранных дел он занимает должность вице-президента.

Вследствие своего столкновения с канцлером Головкиным и обер-прокурором Скорняковым-Писаревым Шафиров был осужден на смертную казнь, и 15 февраля 1723 г. его возвели на эшафот, но казнь была заменена ссылкой в Сибирь, а затем - в Новгород.

В марте 1725 г. Шафиров был возвращен из ссылки и назначен президентом Коммерц-коллегии. Умер 1 марта 1739 г.

П.П. Шафиров обладал крупными дипломатическими дарованиями. Он оказал ценные услуги Петру I. В дипломатический актив Шафирова надо отнести в особенности: переговоры с турками во время прутского похода, заключение договора с Турцией 12 июля 1711 г. В 1730 г. он выполнял дипломатические поручения в Гиляне. В 1737 г. был послом на Немировском конгрессе. Это была последняя его дипломатическая миссия и первая по неудаче*(810).

П.А. Толстой являлся одним из выдающихся дипломатов Петра. В 1703 г. Толстому удалось, например, добиться в Константинополе не только смены, но и казни визиря, враждебно настроенного к России. Благодаря исключительным дипломатическим талантам Толстого удалось сравнительно скоро заполучить царевича Алексея из заграницы обратно в Россию.

Н.И. Панин как-то рассказывал о П.А. Толстом: "Случалось, когда государь Петр Великий в компании подвеселится, то снявши с Толстого парик и колотя его по плеши, говаривал: голова, голова, кабы не так умна была, давно б я отрубить тебя велел"*(811).

Исключительными дипломатическими способностями обладал знаменитый А.И. Остерман (1686-1747 гг.), начавший свою карьеру еще при Петре I (с 1704 г.).

Петр I, заметив ум Остермана, сделал его своим частным секретарем. Благодаря своим исключительным способностям Остерман быстро выдвинулся. После падения Шафирова он был назначен вице-канцлером, а после падения Бирона сделался на некоторое время почти полновластным вершителем судеб государства.

Манштейн считает Остермана одним из величайших министров своего времени*(812). Фридрих II дает высокую оценку государственным талантам Остермана*(813).

Его поистине выдающимся дипломатическим качествам Россия была отчасти обязана блестящим Ништадским миром.

Как известно, во время ништадских переговоров весьма важное значение имел вопрос о Выборге. Остерману удалось узнать о тайном повелении шведского короля своим уполномоченным уступить, в случае нужды, этот город русским. Ввиду этого Остерман советовал Петру настаивать на Выборге. Петр хотел как можно скорее закончить войну со шведами и готов был отказаться от требования Выборга. С целью поторопить с заключением мира он отправил на конференцию известного Ягужинского. Остерману удается задержать последнего в пути; шведам же он заявляет, что имеет поручение от царя или заключить мир в двадцать четыре часа, или прервать переговоры. Шведы принимают условия мира, включая Выборг*(814).

А.И. Остерман является ярким и типичным представителем дипломатии XVIII в., корни особенностей которой можно проследить еще в дипломатии Людовика XI. Искусством владеть своими чувствами и притворством Остерман, пожалуй, не уступал последнему. "Он говорил так странно, - пишет о нем Манштейн, - что немногие могли похвастать, что понимают его хорошо; после двухчасовых бесед, которые он имел часто с иностранными министрами, последние, выходя из его кабинета, так же мало знали, на что он решился, как в ту минуту, когда они туда входили. Что он ни писал, что ни говорил, могло пониматься двояко. Он был до крайности скрытен, никогда не смотрел никому в лицо и часто был тронут до слез, если считал их нужными"*(815). Про Остермана говорили, что у него проявлялась подагра в руке всякий раз, когда надо было подписывать опасную бумагу*(816).

Действительно, "дипломатической болезнью" он пользовался весьма часто*(817).

А.И. Остерман сумел в условиях раболепия дворянской клики перед иностранцами и при поддержке "немецкой партии" удержать за собой доверие и милость двух императоров, двух императриц, одного правителя, одной правительницы и трех временщиков, русских и нерусских. Интересную характеристику личности Остермана дает С.В. Ешевский*(818).

А.И. Остерман пал вслед за свержением с престола Иоанна Антоновича (25 ноября 1741 г.), был приговорен к смертной казни; 18 января 1742 г. он взошел на эшафот и уже положил голову на плаху, но в самую последнюю минуту ему была дарована жизнь со ссылкой в Березов, где он умер в 1747 г.

Говоря о роли А.И. Остермана в иностранных делах России, следует заметить, что он является автором первого письменного проекта штатов Коллегии иностранных дел - "Предложения к сочинению штата коллегии иностранных дел", - составленного в 1722 г. Этот проект не был утвержден, но он представляет интерес с точки зрения того, насколько большое значение придавал его автор роли ведомства иностранных дел во внешней политике России, которой, однако, внутренне он был глубоко чужд.

По мнению А.И. Остермана, выраженному в составленном им проекте, "дела в коллегии иностранных дел или, просто сказать, в тайном совете, суть наиважнейшие", канцелярия которой должна представлять собой "вечный государственный архив и всем старинным и прошедшим в государстве делам, поступкам, поведениям и взятым мерам вечное известие" и в которой должен существовать "вечный и основательный порядок" таким образом, чтобы она стала школой, из которой непрестанно достойные ветви к услужению государства прорастать могли бы"*(819).

А.П. Бестужев-Рюмин (1693-1766 гг.) является выдающимся дипломатом в России XVIII в. Он вышел из школы Петра I. Дипломатическая деятельность его началась с 1712 г., когда он был назначен сотрудником русского посольства на Утрехтском конгрессе. В первые годы царствования Елизаветы Бестужев-Рюмин становится фактическим правителем России. В 1744 г. он был назначен канцлером империи. "Никто, не исключая и Разумовского, - пишет о нем С.В. Ешевский, - не владел так волей Елизаветы..."*(820). Исключительное влияние Бестужева при Елизавете отмечает в своих мемуарах Екатерина II*(821).

Бестужеву-Рюмину как дипломату, "владевшему всеми тайнами дипломатических успехов"*(822), и участнику "всех тайн европейской дипломатии"*(823) немало помогал впервые введенный им в русскую дипломатию обычай секретной корреспонденции с русскими дипломатическими представителями за границей.

Заслугой Бестужева является в особенности то, что он, правильно понимая интересы России, первый наиболее последовательно и решительно противодействовал агрессивной политике Пруссии. В основе его политической системы лежала идея англо-русско-австрийского оборонительного союза; такой союз был заключен с Австрией (конвенции 1744, 1746 и 1757 гг.).

Следует подчеркнуть в качестве заслуги Бестужева-Рюмина то, что он, предвидя общеевропейскую опасность от чрезмерного усиления Пруссии, справедливо усматривал в этом усилении особую опасность для Русского государства. Именно его интерес и безопасность, - горячо убеждал канцлер, - всемерно требуют такие поступки, которые изо дня в день опаснее для нас становятся, индифферентными не поставлять"*(824).

Бестужев-Рюмин предвидел, что прусская агрессия коснется и польских территорий, что, опять-таки, будет вредным для России*(825).

Внешняя политика России под руководством Бестужева-Рюмина была вполне независимой и самостоятельной. Основная цель дипломатии этого даровитого государственного человека состояла в том, чтобы усилить политическое значение Русского государства, заставить зарубежные страны считаться с ним еще больше, чем это было прежде.

Среди дипломатов Екатерины II одно из первых мест, бесспорно, занимал Н.И. Панин (1718-1783 гг.) - "самый искусный, самый смышленый, самый ревностный человек при моем дворе", как говорила о нем Екатерина II. Она проработала с ним рука об руку в течение почти 20 лет. Н.И. Панин фактически стоял во главе ведомства иностранных дел при Екатерине II.

Н.И. Панин считается по справедливости достойным преемником дипломатии А.П. Бестужева-Рюмина в смысле стремления путем независимой внешней политики к дальнейшему усилению политической мощи Русского государства.

Н.И. Панин был сторонником союза с Англией*(826). Он долго выступал против раздела Польши*(827).

Иностранные и русские исследователи почти единодушны в высокой оценке дипломатического искусства Н.И. Панина. Своей умственной силой и удивительной способностью находить слабые пункты в аргументациях своих противников из числа иностранных дипломатов и умением наносить им совершенно неожиданные удары Н.И. Панин положительно превосходил их*(828).

Н.И. Панин считался автором целой политической системы - так называемой "северной системы". Его аргументации в пользу признания императорского титула - образцы блестящей дипломатии.

Во времена министерства Н.И. Панина были заключены, например, такие важные международные акты: торговый договор с Англией 1766 г., Кучук-Кайнарджийский договор 1774 г. и декларация о первом вооруженном нейтралитете 1780 г.

Александр Андреевич Безбородко был преемником Н.И. Панина в роли доверенного советника Екатерины II. В 1780 г. он был назначен в Коллегию иностранных дел со званием "полномочного для всех негоциаций". Однако и до этого он принимал участие в решении важнейших вопросов внешней политики России, будучи с 1775 г. секретарем императрицы. С 1786 г. в качестве "присутствующего" в Совете Безбородко приобрел исключительное влияние на все государственные дела, так как все сношения этого Совета с императрицей осуществлялись через него.

М.М. Сперанский относит его к числу русских гениев XVIII в.*(829). Это, конечно, преувеличение.

В дипломатический актив А.А. Безбородко надо отнести в особенности проект первого вооруженного нейтралитета, "греческий проект" 1782 г., присоединение Крыма 1783 г., заключение мира со Швецией 1790 г., Ясский мир с Турцией - 1791 г. Последнее подтверждает лично Екатерина II*(830).

Высокую оценку государственным способностям Безбородко дают иностранные наблюдатели*(831).

Семен Романович Воронцов (1744-1823 гг.) является весьма колоритной фигурой в истории дипломатии на рубеже XVIII и XIX вв.

Дипломатическая деятельность С.Р. Воронцова протекала главным образом в Англии. Он был там бессменным русским послом в течение многих лет. В период англо-русского кризиса 1791 г. он сыграл исключительно важную роль, что было высоко оценено Екатериной II*(832).

Считая Пруссию главным врагом России, Воронцов неизменно боролся против пруссофильских тенденций, которые нередко давали себя чувствовать в отдельные периоды русской дипломатии его времени.

Другим весьма опасным врагом России Воронцов считал сильную и воинственную Францию с ее экспансионистскими устремлениями в Европе и на Ближнем Востоке.

В противовес этим тенденциям С.Р. Воронцов выдвигал идею англо-русского союза. По мнению Воронцова, только этот союз мог не только остановить, но и сокрушить наполеоновскую агрессию. "Этот узурпатор, - писал Воронцов, - теперь убедился в том, что он не в силах завоевать Англию, и он, разумеется, никогда не сумеет этого осуществить. Но утешением ему служит то, что он правит Европейским континентом. Потерять это господство он может только в результате постоянного союза между этой страной (Англией) и нашей, и без этого союза Европа никогда не обретет ни спокойствия, ни устойчивого равновесия... Этот союз не есть династический пакт, это пакт страны со страной, нации с нацией, который, объединяя их, должен объединить и тех, кто ими правит и кто будет ими править в будущем. Найдутся ли на всем земном шаре еще две другие страны, которые по их местоположению, по различному роду их мощи могут подобно России и Англии быть свободными от всякой взаимной зависти, страха и недоверия и столь плодотворно сотрудничать друг с другом?"*(833).

В 1812 г. дипломатическая идея Воронцова восторжествовала, Россия в союзе с Англией опрокинула Наполеона.

Карл Васильевич Нессельроде (1780-1862 гг.) является весьма заметной фигурой в истории дипломатии второй четверти XIX в. Он около 40 лет (1816-1856 гг.) стоял во главе русской дипломатии. Он принимал самое близкое участие в дипломатических комбинациях Европы этого периода.

Правда, личные его дипломатические способности не были столь блестящими, как у многих других русских дипломатов.

Однако нельзя согласиться с той крайне отрицательной характеристикой Нессельроде как дипломата, которая встречается в нашей исторической литературе. Последний охарактеризован в ней как канцелярист, "который, пожалуй, недурно напишет по-французски бумагу, если ему точно приказать, о чем именно нужно писать, но который ни в коем случае не способен подать самостоятельный совет"*(834); как "ловко округлявший французские фразы писарь"*(835).

Трудно согласовать с такой оценкой Нессельроде тот факт, что этот человек столь длительное время стоял во главе русской дипломатии, что ему удалось быть многолетним советником в области дипломатии двух императоров - Александра I и Николая I.

Особенно нелегким было его положение при Николае, который обладал тяжелым, властным и специфически волевым характером. "Граф Нессельроде, смело и свободно высказывавший свои мысли на конгрессах Европы, - рассказывает генерал П.К. Меньков, - совершенно терялся при докладах императору Николаю. По собственному сознанию покойного канцлера, он не выдерживал магнетического взгляда императора, а твердый, звучный, громкий голос могучего монарха весьма часто производил в тощем маленьком теле старика нервную дрожь"*(836).

Однако, придя домой и успокоившись, Нессельроде, как пишет Меньков, "излагал на бумаге свои мысли и возражения на те указания государя, которые, по его мнению, не могли или не должны быть приводимы в исполнение"*(837).

Нессельроде вполне был способен подавать и подавал самостоятельные советы. Николай I, хотя и относился деспотически к мнению своего советника, но, по свидетельству А.М. Горчакова, "глубоко уважал в канцлере дипломата"*(838).

К.В. Нессельроде заключил от имени России один или совместно с другими уполномоченными ряд крупных международных соглашений.

С именем К.В. Нессельроде связано также создание в России Министерства иностранных дел. Именно по представлению Нессельроде Коллегия иностранных дел была преобразована в 1832 г. в Министерство иностранных дел, и он получил звание министра иностранных дел.

По словам упомянутого генерала П.К. Менькова, знаменитый русский дипломат А.М. Горчаков высоко ценил К.В. Нессельроде. В беседе с Меньковым Горчаков рассказывал, например, что Нессельроде в собственноручной записке Николаю I высказывался против отправки русских войск к Пруту для занятия Дунайских княжеств, на что решился император после получения известий о неудачных результатах посольства Меньшикова в Константинополь.

Нессельроде предостерегал Николая от далеко идущих последствий его решения. По словам Горчакова, упомянутая записка Нессельроде хранилась у него (Горчакова) "как историческая драгоценность, как ясновидение светлого государственного ума", как записка, которая "пророчески предсказала" все последующие события*(839).

Не следует преуменьшать роль Нессельроде в русской дипломатии, тем более, однако, недопустимо преувеличение его значения в ней*(840).

Известно, что в области внешней политики граф К.В. Нессельроде находился нередко под сильным влиянием князя Меттерниха, этого "жреца абсолютизма и застоя"*(841). Князь Чарторыйский как-то выразился, что "Нессельроде в кармане у Меттерниха"*(842).

В конце своей относительно длительной политической карьеры Меттерних в своем письме к Нессельроде от 17 марта 1848 г. утверждает, что его соединяла с ним "общность мыслей, принципов и действий"*(843).

Это обстоятельство определенно вредило интересам России.

Не следует, с другой стороны, переоценивать влияния Меттерниха на Нессельроде. По ряду крупных политических вопросов их позиции резко расходились. Наиболее ярким примером в этом смысле может явиться польский вопрос на Венском конгрессе.

Исключительно даровитым дипломатом являлся Алексей Федорович Орлов (1787-1862 гг.). "Этот граф принадлежал к числу наиболее одаренных дипломатическими способностями людей, какие были при дворе Николая, а потом Александра II. Орлов любил дипломатию"*(844). Известно, например, как блистательно он провел свою роль в Константинополе - Ункиар-Искелесси (1833 г.) и на Парижском конгрессе (1856 г.).

Как мы отмечали, по договору 1833 г. (секретная статья) Турция обязывалась в случае войны России с какой-либо державой не допускать военных судов в Дарданеллы. Босфор же оставался при всех условиях открытым для входа русских судов. Ункиар-Искелесский договор является одним из самых блестящих успехов русской дипломатии XIX в.

По словам С.С. Татищева, этот договор явился высшим проявлением нашего исторического преобладания на Босфоре*(845).

Неудивительно поэтому, что весть об Ункиар-Искелесском договоре, по словам того же Татищева, разразилась над Европой как громовой удар из безоблачного неба*(846).

О дипломатическом искусстве Орлова в Константинополе Бруннов писал так: "Никогда ни одни переговоры не были ведены в Константинополе с большей тайной, ни окончены с большей быстротой. Искусство графа Орлова заключалось в особенности в том, что он привлек к ним (чтобы не сказать увлек) главных советников султана. Каковы бы ни были оттенки их личных мнений, все они были вынуждены сообща принять на себя ответственность за договор, подписанный ими вместе, причем они продолжали опасаться друг друга и удивлялись, видя имена свои одни возле других"*(847).

Сам Орлов в своем письме Киселеву 27 июня (9 июля) 1833 г. так объяснял свой дипломатический успех в Константинополе: "Я придерживался с турками системы ласкать одной рукой, сжимая другую в кулак, и это привело меня к счастливому успеху. Министерство склонилось пред крепкой волей султана. Вчера подписан оборонительный договор в том самом виде, в каком был мне предписан из Петербурга. Мне пришлось бороться с глупостью турок и, в особенности, с иностранными интригами..."*(848).

На Парижском конгрессе 1856 г. Орлов добился серьезных успехов*(849). Ему удалось значительно ослабить единый антирусский фронт европейской коалиции, отклонить постановку вопроса о Польше, отстоять Николаев, спасти Бессарабию, уступив лишь южную ее часть, сохранить левый берег Кубани, ограничить права Англии на морях.

Высокую оценку дипломатическому искусству А.Ф. Орлова на этом конгрессе дал Энгельс. Он писал: "На Парижском конгрессе 1856 г. Орлов играл главную роль, чего добивались многие; вместо того, чтобы приносить жертвы, он достиг новых успехов; военные права на море, которых требовала Англия и которые со времен Екатерины оспаривались Россией, были окончательно устранены, и основан русско-французский союз против Австрии"*(850).

А.М. Горчаков, некогда соученик Пушкина по лицею, свыше двадцати лет (1856-1879 гг.) руководил русской внешней политикой и являлся, несомненно, одним из самых выдающихся дипломатов во второй половине XIX в. Бисмарк, по собственному признанию, брал у него "уроки дипломатического искусства"*(851).

Горчаков был высококультурным дипломатом. По свидетельству того же Бисмарка: "Горчаков владел с одинаковым совершенством русским, немецким и французским языками"*(852), а также "был остроумным и блестящим оратором...", "он говорил одинаково красноречиво на французском и немецком языках, и я (говорит Бисмарк) часто как посланник, а затем коллега (Горчакова) часами с удовольствием слушал его назидательные речи"*(853).

Следует, однако, подчеркнуть, что Бисмарк не любил Горчакова. В своих воспоминаниях он нередко дает нелестные характеристики Горчакову, приписывая ему такие свойства, как тщеславие, зависть и т.п., причем Бисмарк даже утверждает, что все эти качества Горчакова были якобы "сильнее его патриотизма"*(854).

С отрицательной характеристикой Горчакова, данной Бисмарком, нельзя согласиться. Для сомнения в патриотизме Горчакова нет оснований. В этом отношении Бисмарк необъективен. Причина этому заключается в том, что Горчаков являлся тем из немногих тогда русских государственных деятелей, который ясно видел, насколько опасно для России растущее военное могущество Германии и насколько, по крайней мере, двуличной по отношению к России была внешняя политика Бисмарка, так резко сказавшаяся в особенности на Берлинском конгрессе 1878 г. Дипломатическая прозорливость Горчакова не могла не раздражать Бисмарка. Последний утвердился в убеждении, что главным противником немецкой агрессии является русская дипломатия. В этом корень его ненависти к России и лично к Горчакову*(855).

В дипломатический актив Горчакова надо отнести в особенности ликвидацию унизительного для России статута, установленного Парижским трактатом 1856 г. Русская дипломатия ждала лишь случая исправить эту явную несправедливость.

Создавшаяся в 1870 г. международная обстановка предоставила для русской дипломатии этот "случай". В результате франко-прусской войны французская армия была разгромлена, а прусская стояла у ворот Парижа. Таким образом, Франция вышла из строя. Германия не в состоянии была в этот момент воевать с Россией за интересы на Ближнем Востоке. Англия оказалась без союзников на континенте. В этой обстановке последовал знаменитый акт русской дипломатии - циркулярная депеша Горчакова европейским державам (31 октября 1870 г.) об отказе России от ограничения ее суверенных прав на Черном море ввиду того, как мы уже отмечали, что фактически и формально соответствующие статьи Парижского мирного договора уже нарушались державами. Протест Англии и других держав против так называемого одностороннего расторжения договора не имел эффекта. Созванная по совету Бисмарка Лондонская конференция весной 1871 г. ничего, по существу, не изменила в фактическом успехе русской дипломатии.

Из международных соглашений, заключенных Горчаковым, отметим: Русско-японский договор об обмене Курильских островов на Сахалин в С.-Петербурге 25 апреля (7 мая) 1875 г. и в особенности акт Берлинского конгресса 1 (13) июля 1878 г.

Признавая Горчакова одним из самых выдающихся русских дипломатов второй половины XIX в., нельзя не согласиться в то же время с правильным замечанием Е. Захарова в его рецензии на второй том "Истории дипломатии" в том смысле, что вообще лучшие русские дипломаты того времени при всей своей классовой ограниченности, бесспорно, выдерживают по уму, культуре, проницательности, по своим дипломатическим талантам любое сравнение с первой шеренгой английских и французских дипломатов и стоят целой головой выше германских и австрийских*(856).

В заключение необходимо заметить, что многие из выдающихся русских полководцев (Суворов, Ушаков, Кутузов и др.) обладали крупными дипломатическими дарованиями, что принесло также великую пользу России*(857).

Таким образом, высокая талантливость русской дипломатии, сыгравшей значительную роль в росте могущества России на международной арене и в ее влиянии на развитие международного права, не подлежит сомнению.

В одном месте Энгельс прямо писал, что по своему качеству русская дипломатия стояла выше английской и французской. "Где бы русская дипломатия ни встречалась с английской или французской, она неизменно оказывается успешной"*(858).

Для Энгельса великая сила России в области внешней политики была бесспорной. "Внешняя политика, - писал он, - это безусловно та область, в которой царизм силен, очень силен"*(859).

Приведенные замечания говорят сами за себя.

Однако оценка, данная Энгельсом русской дипломатии, была правильной лишь отчасти. Он преувеличивал значение влияния русской дипломатии на общий ход исторического развития России.

По Энгельсу, выходит, что всем своим могуществом Россия была, собственно, обязана чуть ли не одной только русской дипломатии, этой, по его выражениям, "шайке авантюристов", "тайному обществу", "иезуитскому ордену", основанному еще Екатериной II. В уже упоминавшемся письме товарища Сталина вскрывается ошибочность трактовки Энгельсом роли русской дипломатии. Как указывает товарищ Сталин, ошибка Энгельса в этой статье заключается в том, что он объясняет политику русского царизма не столько "потребностью" военно-феодально-купеческой верхушки России в выходах к морям, в морских портах, в расширении внешней торговли и овладении стратегическими пунктами, сколько тем, что во главе внешней политики России стояла якобы всемогущая и очень талантливая шайка иностранных авантюристов, которой везло почему-то везде и во всем, которой удивительным образом удавалось преодолевать все и всякие препятствия на пути к своей авантюристической цели, которая удивительно ловко надувала всех европейских правителей и добилась, наконец, того, что сделала Россию самым могучим в военном отношении государством*(860).

И дальше товарищ Сталин указывает: можно подумать, что в истории России, в ее внешней истории дипломатия составляла все, а цари, феодалы, купцы и другие социальные группы - ничего, или почти ничего*(861).

Если же говорить о моральных качествах русской дипломатии, то, скорее, надо подчеркнуть, без преувеличения, что она в этом отношении стояла выше дипломатии других стран.

Говоря о нравственных качествах дипломатии, например, екатерининской эпохи, Ключевский указывает, что внешняя политика Екатерины, кроме этих материальных приобретений, производит впечатление и другой своей стороной - нравственной.

Как литературный памятник дипломатическая переписка петербургского двора в это время безукоризненна. В этом отношении она поднималась высоко над дипломатией других дворов. Среди тогдашних дипломатических интриг и бессовестной борьбы за право силы русская дипломатия была единственной, сохранившей некоторую дипломатическую стыдливость. В ней только можно встретить слова, которые терпеть не могла дипломатия того времени: "добросовестность", "чистосердечность", "гуманность" и т.д.*(862).

"Примеров же вероломства по отношению к своим союзникам, конечно, мы никогда не найдем в истории русской дипломатии в таком количестве, - замечает Н.Д. Чечулин, - как в истории дипломатии прусской, австрийской, старой французской, не говоря уже об английской"*(863).

Следует также отметить, что и лично многие из русских дипломатов обладали такими моральными по тому времени достоинствами, которые их заметно выделяли в среде европейских дипломатов.

Немало среди русских дипломатов было и таких, высокое моральное качество которых заслуженно отмечается в истории дипломатии.

В ряду этих дипломатов одно из первых мест, бесспорно, принадлежит Ордин-Нащокину. "При всей своей изворотливости Ордин-Нащокин обладал одним дипломатическим качеством, которого не имели его соперники, - честностью. Он долго хитрил, пока не заключал договора, но, заключив, считал грехом его нарушать и категорически отказывался от исполнения соответствующих указаний царя"*(864).

Англичанин Коллинс, живший при дворе царя Алексея Михайловича девять лет, отмечал неподкупность Ордин-Нащокина*(865).

Эти высокие моральные качества Ордин-Нащокина как дипломата отмечает также профессор Ключевский. Последний пишет: "А. Нащокин был одним из редких дипломатов, обладающих дипломатической совестью, качеством, с которым и тогда неохотно мирилась дипломатия. Он ничего не хотел делать без правды: "Лучше воистину принять злому животу моему конец и вовеки свободному быть, нежели противно правды делати"*(866).

Высоким сознанием долга перед Россией характеризуется также дипломатия А.П. Бестужева-Рюмина, а лично он - неподкупностью*(867). Известно, что враги России, например, Фридрих II, не раз пытались его подкупить*(868).

Высокими моральными достоинствами отличалась также дипломатия Н.И. Панина. Неудивительно поэтому, что иностранные государства питали к нему большую доверчивость и настолько, что слово его ценилось наравне с торжественными договорами.

Дипломатия Н.И. Панина исходила из того основного для него положения, что столь обширное государство, как русское, не имеет нужды в притворстве, и одна искренность должна быть душой его министерства.

Панин говорил: "Министру иногда надобно скрывать правду, но без притворства и без обмана: потому что эти средства низшие, отпечаток слабодушия"*(869).

Иностранные дипломаты отмечают честность Н.И. Панина*(870).

"Можно утверждать положительно, - говорит Н.Д. Чечулин, - что среди всех современных Панину дипломатов не было никого, кто стоял бы выше Панина по личной честности, но в сношениях дипломатических он остался верен своему веку и в искусстве хитрить не уступал никому из своих современников"*(871).

На хитрость врагов России он отвечал двойной хитростью.

Высокими патриотическими достоинствами отличалась также дипломатия С.Р. Воронцова. Лорд Гренвиль как-то упрекнул Воронцова в том, что он сочувствует английской оппозиции. "Я ответил ему, - писал Воронцов, - что он меня плохо знает, что я не принадлежу ни к какой партии, кроме партии моей родины, что русский, и только русский, что мне совершенно безразлично, правит ли страной его кузен и друг Уильям Питт или Чарльз Фокс, лишь бы это был человек, желающий поддержать доброе согласие между Россией и Англией, и что всякий, кто будет иметь такое желание, столь разумное и основанное на истинных интересах и выгодах обеих стран, всегда найдет во мне усердного сотрудника для осуществления этого доброго дела". В одном из писем брату он пишет: "Честь моей родины превыше всего для меня на свете"*(872).

Честность С. Воронцова свидетельствуют также современники*(873).

Разумеется, не следует переоценивать нравственные достоинства и этих дипломатов, а также забывать специфический характер их патриотизма, дабы не впасть в идеализацию, чуждую советской исторической науке.

Такова роль России, Русского государства в истории положительного международного права. Роль эта, как мы видели, исключительно велика, и настолько, что, по мнению Ф.Ф. Мартенса, неизвестна история другого какого-нибудь цивилизованного народа, которая представляла бы столько попыток для миролюбивого разрешения назревших вопросов международного порядка и права*(874).

Мы нисколько не думаем, однако, что нам удалось исчерпать нашу тему о роли России в области развития международного права. Мы будем вполне удовлетворены, если наш труд будет оценен как первая в советской литературе попытка монографически подойти к изучению выдающегося творческого значения Русского государства, главным образом в выработке гуманных начал положительного международного права.

Советским патриотам, продолжающим и поднимающим на новую высоту лучшие традиции русского народа во всех областях техники, науки и искусства, важно знать прошлое своего народа и государства также и в области международного права.

Если эта работа принесет пользу в указанном смысле хотя бы в небольшой степени, то автор ее будет считать свой труд не напрасным.