Как известно, войны, которые велись народами в Древности, в Средние века и даже еще в Новое время, были, как правило, бесчеловечны.

Однако уже у истоков его истории русскому народу было не чуждо сознание необходимости соблюдать известные правила во время войны, которую он был вынужден вести во имя защиты независимости своей родины, своей чести и достоинства, если спор не мог быть разрешен мирным путем или единоборством лиц, которое применялось иногда на Руси, так же, как и у других народов.

Так, в лето 992 г. война Руси с печенегами оканчивается единоборством русского с печенегом, в котором русский задушил печенега в ругах своих*(680), так, в лето 1022 г. война между Мстиславом Тмутораканским и Редедею, князем кесогов, решается единоборством самих князей: "Что ради губиве дружину межи собой? Но съиндевеся сама борот; да аще одолееши ты, то возмеши имение мое, и жену мою, и дети мои, и землю мою". Мстислав, победивший Редедю, овладел его женой, детьми, имением и землею и получил право дани в земле кесогов*(681).

Сознание недопустимости вероломного нападения на своего соседа было усвоено русским народом уже в глубокой древности. Прежде чем начать военные действия, русские совершали акт формального объявления войны. Так, например, Святослав обычно говорил своим неприятелям: "Хочю на вы ити"*(682). Его примеру последовал также и сын его Владимир, который вызывал на бой брата Ярополка чрез новгородских наместников: "Идете к брату моему и рцете ему: Володимер ти иде на тя, пристраивайся противу биться"*(683). Самая война также велась по известным правилам. Требовалось, например, чтобы князь почал. Так, в 946 г. в войне Ольги с древлянами малолетний сын ее первый бросает копье в неприятеля, хотя он был так еще малосилен, что копье его пало у ног лошади. После этого бояре, сказав: "Уже князь почал", делают нападение на неприятеля*(684).

Позже, в период феодальной раздробленности на Руси, война объявляется особенным способом - "вержен и ем крестных или докончательных грамот", т.е.

Прежде военные действия обыкновенно открывались князем. Теперь встречаем известие, что иногда духовенство предшествует войску с церковным пением. Этот случай имеет связь с убеждением, которое уже в это время сделалось ясным и везде встречается в актах, что война есть суд божий. Как суд и суд божий, война имеет уже некоторые дни и времена замиренные, так называемые на западе pax Dei, treuga Dei, Божий мир. У нас встречается подобное установление в войне князей между собой. Так, Мономах уговаривает князей русских не проливать христианской крови в Великий пост*(685).

В этот период война объявлялась также отказом мира, т.е. отсылкой грамот докончательных перемирий и миров. Отказ мира мог быть сделан или по причине истечения срока докончания, или по причине нарушения условий мира.

В период Московской Руси войны объявляются формальным актом, складной грамотой, или, наконец, деклярацией. При этом в некоторых договорах Новгорода и Пскова с Литвою и Ливонией постановлялось условие не начинать войны немедленно по отсылке грамот, а только по истечении затем месячного срока*(686).

К середине XVII в. в Московской Руси утверждается обычай объявлять войну посредством особого манифеста; так, в 1654 г. царь объявил в Успенском соборе, что, прося у Бога милости и заступления у всех святых, идет он на недруга своего короля Яна Казимира за его многие неправды. Объявление об этом послано было в Польшу*(687).

Петр I объявляет войну шведам посредством мотивированного манифеста 19 августа 1700 г. В манифесте было указано, что Швеция, пользуясь обстоятельствами смутного времени, отняла у России искони принадлежащие ей области: Ингерманландию и Карелию, и что шведская агрессия направлена против безопасности всей Северной Европы.

И. Кайданов рассматривает этот акт как первый в России манифест, в собственном смысле этого слова, об объявлении войны*(688).

Самая война ведется с соблюдением известных ограничений. В Ипатьевской летописи, под 1229 г., встречается даже известие о клятвенном соглашении между Даниилом Галицким и Конрадом Мазовецким, по которому оба князя от лица своего народа обязались взаимно в случае войны не трогать мирных жителей (челяди) противной стороны: "Створиша же межи собой клятву Русь и Ляхове: аще посем коли будет межи ими усобица, не воевати Ляхом Русское челяди, ни Руси Лядьской"*(689).

Купцы и вообще торговля признаются неприкосновенными во время войны (см. договоры с немцами Смоленска 1229 г. и Новгорода 1270 г.). В договоре Новгорода с Литвою 1440 г. постановлено: "А где Новгородца в ратном имуть, пустити его с товаром, без пакости; или Новгородцы Литвина в ратном имуть, пустити его, а ему свое взяти"*(690). Притеснения русских купцов в Литве вызывали жалобы Ивана III, который по этому поводу, через своих бояр, говорил послам литовским: "Наши люди торговые Московской Земли, Новгородской, Псковской, Тверской, зашли в Литовскую Землю, и там их схватили, товары отняли; но этого нигде не водится, что купцов захватывать; хотя и полки ходят, а купцу путь не затворен, - купец идет на обе стороны без всяких зацепок"*(691).

Этому правилу следует и Петр I. Так, в войне со Швецией он дарует (декларацией от 28 июня 1719 г.) право свободной торговли всем державам нейтральным со всеми воюющими.

Русский народ, как мы уже отмечали, нередко являлся объектом вероломного нападения.

Следует заметить, что, например, Литва почти постоянно нападает на Восточную Русь без объявления войны, без отказа мира. Так действует Ольгерд. Так захватывает Витовт (которого, по справедливости, русский летописец называет не верником правде) у Руси Смоленск, Ржев, Великие Луки*(692). Но особенным вероломством и в этом отношении отличались всегда немецкие "псы-рыцари"*(693).

Особый интерес представляет отношение русского народа к пленным. Маврикий утверждает, что древние славяне вообще не знали обычая превращать пленных в вечных рабов.

"Находящихся у них в плену, - говорит о славянах Маврикий, - они не держат в рабстве, как прочие племена в течение неограниченного времени, но, ограничивая (срок рабства) определенным временем, предлагают им на выбор: желают ли они за известный выкуп возвратиться восвояси, или оставаться там (где они находятся) на положении свободных и друзей"*(694).

Гуманное отношение наших предков к пленным свидетельствуют также русские историки. Так, например, Карамзин указывает, что русские "обходились с пленными дружелюбно и назначали всегда срок для их рабства, отдавая им на волю, или выкупить себя и возвратиться в отечество, или жить с ними в свободе и братстве"*(695).

Право обоюдного выкупа пленных предусмотрено уже в договорах киевских князей с греками. Договор 945 г. даже вводит точное определение суммы выкупа за военнопленных: цена выкупа греческих пленных, продаваемых в Руси, назначается в следующем размере: за юношу и "добрую" девицу - 10 золотников, за "средовича", т.е. человека средних лет, - 8 золотников, за старца или ребенка - 5 золотников (ст. 7). Применительно к продаваемым в Греции русским пленным такой расценки не устанавливается: руссы выкупают своих пленных по 10 золотников на круг.

Впервые на Руси взаимная выдача пленных без выкупа устанавливается при Иване III в сношениях с Крымом. Со времени Ивана Грозного Россией прочно усваивается начало обоюдного и полного возвращения всех пленных по окончании войны, несмотря на разницу в их числе, за исключением только тех из них, которые в России приняли православие или же добровольно в том или в другом государстве вступили в подданство. Это начало фигурирует при переговорах со Швецией в 1557 г. и фиксировано в договорах - Тявзинском 1595 г. ("пленных без всякого окупа или размены отпустить")*(696), Столбовском 1617 г., Кардисском 1661 г.

Для характеристики отношения России к военному плену в начале XVIII в. значительный интерес представляет, например, письмо Ф.А. Головина к А.А. Матвееву с поправками самого Петра I (1703 г. после ноября 10). В этом письме отмечается, между прочим, что, в то время как русские отпускали пленных шведов даже "на пароле", т.е. на слово, в Швеции же русских пленных содержат "как зверей, заперши, и морят голодом", и издеваются над ними так, как даже "ни в самых в барбаризах обретается", т.е. как не бывает даже у варварских диких народов*(699).

Отношение Петра I к пленным наглядно проявилось, например, в инструкции, данной им Я.Ф. Долгорукову относительно обмена пленными со Швецией в 1706 г. Швеции предлагалось: "Не токмо временной размене, но и картелю во всю следующую войну, како межде всеми воюющими потентаты христианскими обыкло быти, соизволяет, жалея не точию своих, но и противных, яко христиан, о чем и прежде сего многократно писано и на пароль пленные офицеры шведские отпусканы из страны Царского Величества"*(700).

Как мы видим, Петр I готов был заключить общее соглашение о военнопленных на основе некоторых принципов международного права, в частности, принципа одинакового отношения к военнопленным безотносительно к их национальности, с допущением освобождения из плена на "честное слово".

По свидетельству фельдмаршала Шереметева, гуманное отношение Петра I к пленным подтверждают пленные шведские офицеры и солдаты: "Великое число офицеров и солдат, взятых под Полтавою, признаются, - говорится в манифесте Шереметева в конце 1710 г., - что Царь поступил с ними с чрезвычайным милосердием, хотя, судя по бедствиям, какие наши пленные претерпевают в Швеции, и не заслуживают они толиких милостей и благодеяний.

Невольно вспоминается строфа из "Полтавы":

В шатре своем он угощает

Своих вождей, вождей чужих,

И славных пленников ласкает,

И за учителей своих

Заздравный кубок подымает...

Для суждения об отношении Русского государства к военному плену и к положению неприятельских больных и раненых большой интерес представляют уже упоминавшиеся нами "Правила для партикулярных российских корсаров" 10 сентября 1788 г. В этих правилах указывалось, что "по завладении всяким неприятельским судном поступать с пленными со всяким человеколюбием, и довольствовать их пищею и всем нужным без недостатка, платья у них отнюдь не отнимать, и лишней строгости над ними не употреблять сверх присмотра взыскиваемого самою безопасностью судна, которое их в плен взяло, а если между ними будут находиться раненые, таковых стараться лечить и подавать им всякую помощь по долгу человечества, отнюдь же не отдавать и не продавать в неволю какой-либо другой земле"*(702).

Следует подчеркнуть, что великий полководец нашей родины Суворов воспитывал у русской армии гуманное отношение к пленным. Сдающихся врагов он требовал щадить, ибо "грех напрасно убить"*(703).

Со времени вступления России в систематические отношения с иностранными государствами, особенно с конца XVIII в., она становится, как мы уже отмечали, во главе всех государств в деле развития и упрочения гуманных начал международного права войны.

Первым выдающимся актом России в этом отношении является уже упоминавшаяся нами знаменитая декларация о морском вооруженном нейтралитете 28 февраля 1780 г.

Вооруженный нейтралитет представлял собой Лигу нейтральных держав, возникшую в период войны северо-американских колоний за независимость в 1780 г. против Англии и имевшую своей основной задачей охранять права морского нейтралитета, получившие свое выражение в упомянутой декларации Екатерины II 28 февраля 1780 г.

Основные положения этой декларации заключались в следующем:

1) нейтральные корабли свободно могут продолжать торговлю с воюющими державами;

2) неприятельская собственность под нейтральным флагом пропускается неприкосновенно;

3) предметами военной контрабанды признаются только исчисленные в ст. 10 и 11 трактата 1766 г. России с Англией*(704);

4) для действительности блокады требуется явная опасность нарушить ее;

5) эти начала будут служить правилом при производствах и решениях о законности призов.

На основе этих принципов Россия заключила затем с отдельными европейскими странами соответствующие конвенции, в силу которых эти страны вместе с Россией обязывались защищать всеми средствами провозглашенные принципы от всякого их нарушения. Так возник первый вооруженный нейтралитет. К нему последовательно присоединялись: Дания 28 июня (9 июля) 1780 г.; Швеция 21 июля (1 августа) 1780 г.; Голландия 24 декабря 1780 г. (4 января 1781 г.); Пруссия 8 мая 1781 г.; Австрия 9 октября 1781 г.; Португалия 13 июля 1782 г. и королевство Обеих Сицилий 10 февраля 1783 г. Франция, Испания и Соединенные Штаты Америки также признали эти принципы, хотя формально и не присоединились тогда к первому вооруженному нейтралитету, из крупных морских держав одна Англия не признала принципов русской декларации. Там эта декларация вызвала резкие возражения. В своей реляции Екатерине II русский посол в Лондоне С.Р. Воронцов писал: "Я не могу скрыть от Вас, Всемилостивейшая Государыня, что еще и по сие время никто здесь не говорит о сих правилах вооруженного нейтралитета без совершенной злобы и невероятного негодования. Министерство, оппозиция, все морские офицеры - одним словом, вся земля попрекает за сие Россию"*(705).

Декларация России о вооруженном нейтралитете имеет огромное значение в истории гуманизации морской войны. Дело в том, что до этой декларации права нейтральной морской торговли не были ограждены. Во время войны господствовал полный произвол могущественных морских держав. Эти державы во главе с Англией придерживались начал морского консулата, в силу которых неприятельская собственность и на нейтральном корабле подлежала захвату. Кроме того, законной признавалась и так называемая "бумажная", или "кабинетная", блокада.

Знаменитый "морской консулат" (consulat de la mer, il consulato del mare), происхождение которого относят к XII в., представляет собой не что иное, как собрание неизвестными авторами воедино правил морского права. Некоторые государства, как, например, Англия, держались правил этого сборника даже до 1856 г.

В консулате, который начинался формулою "Ici commenent les bonnes coutumes de la mer", особенно важными являлись следующие правила: груз неприятельский на нейтральном корабле подлежит конфискации, собственность же нейтральная на неприятельском корабле - конфискации не подлежит, и нейтральные могут выкупать у воюющего захваченное им судно.

В основание системы морского консулата был положен характер (принадлежность) груза: нейтральный груз всегда неприкосновенен, неприятельский - подлежит захвату.

Первым международным договором, в котором был признан принцип неприкосновенности нейтральной собственности на неприятельском корабле, считается договор между Англией и Шотландией 1323 г.*(706).

Что касается декларации о Морском вооруженном нейтралитете, то принципы ее постепенно превратились в общепризнанные нормы международного права. Уже в договоре, заключенном между Россией и королем Обеих Сицилий января 6 (17) 1787 г., начала вооруженного нейтралитета признаются "законами и постановлениями, заслуживающими знаменитое место в уложении человечества".

Когда в 1787 г. началась война между Россией, с одной стороны, и Турцией и Швецией - с другой, Екатерина II выразила желание "сохранять свято благотворительную систему морского нейтралитета, ею самою основанную, в пользу народов в настоящей войне не участвующих" и "для лучшего предохранения оные и воздержания российских арматоров от всяких предприятий, предосудительных сему постановлению", утвердила 10 сентября 1788 г. специальные "правила для партикулярных корсаров". В §4 этих правил было постановлено, что "по принятому Ея Императорским Величеством "Правилу" и самая неприятельская собственность покрывается "нейтральным флагом"*(707).

Начала 1780 г. были затем подтверждены трактатом, заключенным также по инициативе России между нею и Пруссией 6 (18) декабря 1800 г. об образовании так называемого второго вооруженного нейтралитета, к которому приступили Дания и Швеция. Трактат 1800 г. был дополнен совершенно новыми постановлениями в том смысле, во-первых, что корабль нейтральный считается нарушившим блокаду только в том случае, когда после первого предостережения, данного блокирующей эскадрою, он все-таки силой или хитростью будет пробираться в порт; в том, во-вторых, что нейтральные торговые суда, конвоируемые военным нейтральным кораблем, освобождаются от осмотра при заявлении офицера, командующего кораблем, что под его прикрытием нет военной контрабанды.

После Венского конгресса 1815 г. принципы русской декларации 1780 г. получают свое дальнейшее распространение. Наконец, на Парижском конгрессе 1856 г. торжественно провозглашается Декларация о праве морской войны, принципы которой принимаются на этот раз и Англией. В основе этой декларации лежали начала 1780 г. Это подтверждают все крупные авторитеты в науке международного права*(708). А Маркс даже отмечал, что она местами дословно копировала русский договор 1780 г.*(709).

Парижская декларация 4 (16) апреля 1856 г. установила следующие начала морского права во время войны:

1. Каперство отменяется навсегда.

2. Нейтральный флаг покрывает неприятельский груз, за исключением военной контрабанды.

3. Нейтральный груз, за исключением военной контрабанды, не подлежит захвату под неприятельским флагом.

4. Блокада, чтобы быть обязательной, должна быть действительной, т.е. поддержанной достаточной силой для действительного воспрепятствования доступа к неприятельскому берегу.

Из крупных держав Парижская декларация 1856 г. не была признана тогда Мексикой, Испанией и США. Камнем преткновения их присоединения явилась первая - статья декларации. Отказ правительства США был объявлен в ноте 28 июля 1856 г. министром иностранных дел де Марси на имя французского посла в Вашингтоне Сартижа. Отказ был мотивирован тем, что, по мнению США, державы, подписавшие декларацию, остановились на полдороге и что следовало объявить нейтральную частную собственность столь же неприкосновенной в открытом море, как и на суше, и что если бы это предложение было принято, США дали бы свое согласие на декларацию.

Следует подчеркнуть, что Россия не только изъявила свое полное одобрение американскому предложению, но выразила даже желание содействовать принятию этого предложения другими державами. Позиция России в этом вопросе была официально выражена в депеше, отправленной на имя Стекля, русского посланника при вашингтонском правительстве*(710).

Что касается США, то хотя формально они и не присоединились к Парижской декларации, но принципы ее относительно нейтральной торговли они торжественно признали для себя обязательными во время гражданской войны 1861 г.

Таким образом, руководящая роль России в установлении общепризнанных в XIX в. начал морского международного права войны не подлежит сомнению.

Еще более выдающуюся роль сыграла Россия в деле гуманизации сухопутной войны.

Русский народ давно осознал необходимость уточнения и кодификации законов не только морской, но и сухопутной войны. Опыт войн XVIII и первой половины XIX в. еще более укрепил его в этом сознании.

Мы не раз отмечали высокое представление Петра I о международных законах. В этом духе он старался воспитывать и русскую армию. Достаточно только упомянуть строгий его Указ "О нечинении русскими войсками обид и разорения полякам" (1707 г.)*(711). В этом же смысле значительный интерес представляет инструкция, данная князю Волконскому 1 июля 1709 г. в связи с преследованием Карла XII. В ней категорически запрещалось грабить местных жителей, а также "никаких своевольств и насилия никому не чинить, и о том во всей своей команде под смертною казнию заказать накрепко"*(712).

Весьма любопытным в этом отношении является также охранный лист времен Семилетней войны, данный на польское местечко Центин 25 октября 1759 г. графом В. Фермором - русским генерал-губернатором Прусского королевства. Этот документ под жестким штрафом запрещал "всем воинским служителям Российской Императорской армии вышняго и нижняго чина оному городу и всем живущим никаких обид и приметок не чинить и ничего безденежно не брать, равномерно и фуража от сего местечка не требовать..."*(713).

"Обывателя не обижай... солдат не разбойник", - учил своих бойцов Суворов.

Наглое попрание французскими захватчиками в войне 1812 г. всех обычаев войны глубоко возмущало все слои русского общества того времени. Когда в 1812 г. генерал-адъютант барон Винцегероде был взят в плен французами под начальством Мортье, император Александр I писал, между прочим, князю Кутузову: "Даже турки и азиатские народы умеют уважать выезжающих на переговоры. Но, кажется, все правила, доселе свято чтимые и во время самой революционной войны соблюдаемые, ныне презрены и уступили место своеволию Наполеона. Если вы, до получения сего повеления, не требовали обратно генерала Винцегероде, захваченного невзирая на переговорный знак, который он имел в руках, предписываю вам послать нарочного парламентера, с изъяснением, что он взят против всех правил, в войне собюдаемых, и что следует его возвратить"*(714).

Но особым неистовством в смысле вопиющего попрания всех человеческих прав в войне первой четверти XIX в. отличались немецкие войска. Русские армии были поражены опустошениями и насилиями, совершенными немецкими войсками. "По мере того, как двигаюсь вперед, - писал Александр I из Линьи Алопеусу 26 июня (8 июля) 1815 г., - по дороге, по которой шли баварские войска, я замечаю следы ужасных беспорядков, ими совершенных. Нет на большой дороге ни одной деревни, которая не была бы ограблена; нет крестьянского дома, который не был бы покинут. Словом, отсутствие дисциплины у баварцев дошло до крайности и жители вынуждены были укрыться в лесах, из которых они выходят только, чтобы искать на наших этапных дорогах съестные припасы и утолять свою месть". Ввиду этого император повелел Алопеусу озаботиться смягчением бедствий войны и объявить мирным жителям, что русское командование примет все меры к охранению их жизни и собственности и на счет государственной казны вознаградит невинно пострадавших во время военных действий*(715).

Такое же благородство и великодушие русского народа выражают объективно следующие слова Александра I, обращенные к войскам графа Витгенштейна, стоявшим у ворот Лейпцига после победоносной лейпцигской битвы: "Ребята! Вы вчера дрались, как храбрые воины, как непобедимые герои; будьте же сегодня великодушны к побежденным вами неприятелям и к несчастным жителям города"*(716).

Однако упомянутые черты характера русского народа не исключали, разумеется, с его стороны и в тех исторических условиях суровой расправы с несдающимися врагами и военными преступниками.

Первым выдающимся выступлением России в пользу гуманизации сухопутной войны явилась С.-Петербургская военная международная конференция, созванная Россией в 1868 г. для запрещения употреблять в армиях разрывные пули, причиняющие людям излишние страдания.

Честь почина этого дела принадлежит русскому военному министру, генерал-адъютанту Д.А. Милютину. В своем отношении к государственному канцлеру от 4 мая 1868 г. Милютин указывал, что применение разрывных пуль является "чисто варварским средством, не оправдываемым никакими боевыми требованиями".

"Война есть неизбежное зло, - заключает он, - которое желательно сделать сколько возможно менее жестоким для человечества, и потому нет причин вводить такие смертоносные средства, которые только увеличивают бедствия и страдания людей без всякой пользы для прямой цели войны. Оружие должно быть употребляемо для того, чтобы ослабить неприятельскую армию. Вполне достаточно, если большое число людей у неприятеля выбудет из строя; но было бы варварством усиливать страдания раненых, выбывающих из строя". "Воюющие стороны ни в каком случае не должны допускать более зла, чем сколько нужно для достижения цели. Все страдания и всякий нанесенный ущерб, которые не ослабляют противника, бесполезны и не должны быть допускаемы"*(717).

Предложение русского правительства вступить в соглашение по этому предмету было принято всеми европейскими государствами. В последних числах октября 1868 г. открылись заседания международной конференции под председательством военного министра Д.А. Милютина. Конференция эта окончилась подписанием 29 ноября (11 декабря) 1868 г. декларации, гласившей, что "успехи цивилизации должны иметь последствием уменьшение, по возможности, бедствий войны; что единственная законная цель, которую должны иметь государства во время войны, состоит в ослаблении сил неприятеля; что для достижения этой цели достаточно выводить из строя наибольшее, по возможности, число людей; что употребление такого оружия, которое, по нанесении противнику раны, без пользы увеличивает страдания людей, выведенных из строя, или делает смерть их неизбежною, должно признать несоответствующим упомянутой цели; что употребление подобного оружия было бы противно законам человеколюбия", и что поэтому "договаривающиеся стороны обязуются, в случае войны между собой, отказаться взаимно от употребления как сухопутными, так и морскими войсками снарядов, которые, при весе менее 400 граммов, имеют свойство взрывчатости или снаряжены ударным или горючим составом".

В период франко-прусской войны 1870 г. Петербургская декларация 1868 г., как известно, не соблюдалась прусской армией. В этой войне, спровоцированной Пруссией, все остальные обычаи войны также бесцеремонно нарушались со стороны немцев.

Так, например, на оккупированной части французской территории прусское командование совершает неслыханные злодеяния, осуществляя там, по словам Энгельса, "кодекс крови и огня".

"В Пруссии, - писал Энгельс, - были составлены списки французских военных контрибуций и по ним установлены размеры военной дани, подлежавшей взысканию с отдельных городов и департаментов Франции, - конечно, из расчета на гораздо большее богатство Франции. Съестные припасы, фураж, одежда, обувь и т.д. реквизировались с демонстративной беспощадностью... Верны также рассказы про отсылавшиеся на родину стенные часы"; "Kolnische Zeitung" сама сообщала об этом. Только, по понятиям пруссаков, эти часы были не украдены, а найдены как бесхозяйное имущество в покинутых виллах под Парижем и аннектированы в пользу дорогих соотечественников"*(718).

Ф.Ф. Мартенс приводит любопытные факты хозяйничанья германских войск во французских домах. Так, в одной из немецких газет рассказывалось о том, что один возвратившийся в Германию солдат, разложив в гостинице всевозможные вещи, начиная от детского белья и кончая бутылками шампанского, привезенными им из Франции, спокойно заметил: "Ja, maine Herren, gegen Andere bin ich noch der Dumme gewesen!"*(719).

Как известно, этот специфически прусский метод ведения войны поднял тогда во Франции высоко волну народного сопротивления в виде партизанского движения*(720).

Следует заметить, что великие вожди передового человечества К. Маркс и Ф. Энгельс приветствовали и одобряли партизанское движение как яркое проявление народного возмущения и протеста против иностранных поработителей.

"Всюду, где народ допускал свое порабощение только потому, что его армия не была способна оказать сопротивление, к нему относились со всеобщим презрением, как к нации трусов, - писал Энгельс. - И всюду, где народ энергично вел партизанскую войну, там противник быстро убеждался в том, что руководствоваться старинным кодексом крови и огня невозможно"*(721).

К. Маркс и Ф. Энгельс справедливо считали, что партизанское движение, направленное против агрессора, не противоречит международному праву, что с партизанами надо обращаться как с комбатантами. С этой точки зрения они считали преступным прусский метод ведения войны с партизанами. Энгельс писал: "Для того чтобы подавить это народное сопротивление, немцы прибегают к способу войны, который является столь же устарелым, сколь и варварским. Они взяли за правило, что каждый город или деревня, где один или несколько жителей принимают участие в обороне, стреляют по их войскам или вообще помогают французам, должны быть сожжены, что каждый человек, захваченный с оружием в руках и не являющийся, по их понятиям, солдатом регулярной армии, должен быть расстрелян на месте; и всюду, где есть основание предполагать, что сколько-нибудь значительная часть населения города повинна в подобного рода проступках, все физически годные мужчины должны быть немедленно истреблены"*(722).

Любопытно в этом отношении приводимое Ф.Ф. Мартенсом письмо прусского гусара, напечатанное в N 251 "Deutsche Allgemeine Zeitung". Пруссак рассказывал, что вследствие подозрения против жителей французского городка Ablis в содействии отряду подвижной гвардии относительно нападения на германский эскадрон весь город был ограблен, разорен и, наконец, сожжен гусарами. Женщинам, детям и старикам за полчаса до поджога было объявлено об этом решении и дано время удалиться; но "мужчин, - говорит гусар, - мы не щадили, напротив, всех их расстреляли и убили без пощады".

О зверствах пруссаков в период франко-прусской войны свидетельствуют также представители нейтральной прессы. Ф.Ф. Мартенс приводит из нее ряд интересных выдержек. Вот что, между прочим, писал тогда корреспондент "Times" полковник Гамлей. "Если считать, - говорит он иронически, - согласным с международным правом систему, принятую немцами, то пора перестать называть Тилли, герцога Альбу и Аттилу бичами человечества, дабы не оскорбить почтенных современников. Другой англичанин, Гаррисон, писал: "На немцах, на них самих и на их детях будет тяготеть проклятие за то, что они возобновили в современной Европе наиболее кровожадные и варварские предания прошлого: полное опустошение неприятельской страны и систематическое избиение частных лиц"*(723).

Садистское глумление немцев над мирным населением оккупированной части Франции нашло решительное осуждение также и в мировой художественной литературе*(724).

Следует подчеркнуть, что зверства прусской армии имели место с полного согласия и одобрения германского правительства во главе с Бисмарком, девизом политики которого в отношении оккупированной части Франции было: "расстреливать, вешать и опустошать"*(725).

Это неудивительно, ибо Бисмарк олицетворял собой особенно ярко специфические прусско-немецкие методы внешней политики Германии с середины XIX в.

Поистине блестящую характеристику этому политическому деятелю дает Энгельс в своей известной статье "Роль насилия в истории".

"Если Луи Наполеона его прошлое приучило не стесняться в выборе средств, - пишет Энгельс, - то Бисмарка история прусской политики, особенно политики так называемого Великого курфюрста и Фридриха II, научила действовать еще с меньшей щепетильностью, причем он мог найти поддержку в возвышающем сознании, что он остается верен отечественной традиции"*(726).

Действительно, пресловутый "железный канцлер" не гнушался никакими средствами в своей внешней политике. Свое презрительное отношение не только к обычному международному праву, но даже к международным договорам он, как известно, и не скрывал.

"Прочность всех договоров между большими государствами, - говорил он, - становится условной, как только они подвергнутся испытанию в "борьбе за существование"*(727).

"Договор имеет значение стратегической позиции в европейской политике сообразно тому положению, которое было в Европе в момент его заключения"*(728).

После Франко-прусской войны 1870 г. Россия делает новую попытку гуманизировать войну путем точного определения обычаев и законов войны.

Русский циркуляр от 17 апреля 1874 г., послуживший приглашением иностранных держав на конференцию, следующим образом определял ее задачи: "Чем более развивается в настоящее время солидарность, предназначенная приблизить и соединить народы, как члены одной общей семьи, тем более, с другой стороны, военная их организация имеет назначением придать их распрям характер борьбы между вооруженными нациями, тем более оказывается необходимым определить точнее, чем до сих пор, законы и обычаи, согласные с состоянием войны, для того чтобы ограничить ее последствия и уменьшить ее бедствия, насколько это возможно и желательно. Ввиду этой цели кажется необходимым посредством взаимного соглашения установить правила, которые должны быть обязательны как для самих правительств, так и для армий, на основании полнейшей взаимности"*(729). Предложение России было принято 27 июля 1874 г., в Брюсселе состоялось торжественное открытие конференции. Ее председателем был избран первый уполномоченный России на этой конференции барон А.Г. Жомини*(730).

В основу работы конференции был положен русский "проект международной конвенции касательно законов и обычаев войны". Весь русский проект разделялся на четыре отдела: 1-й - о правах воюющих сторон в отношении друг друга; 2-й - о правах воюющих сторон в отношении частных лиц; 3-й - о сношениях между воюющими сторонами и, наконец, 4-й - о репрессалиях.

Первый отдел содержал в себе семь глав, в которых говорилось: 1) о военной власти на неприятельской территории; 2) о том, кто должен считаться воюющим, и о комбатантах и некомбатантах; 3) о дозволенных и недозволенных средствах вредить неприятелю; 4) об осаде и бомбардировании; 5) о шпионах; 6) о военнопленных и 7) о некомбатантах и раненых.

Во втором отделе определялись: во-первых, власть военная в отношении к частным лицам и, во-вторых, вопрос о реквизициях и контрибуциях. Затем третий отдел касался средств сообщения между воюющими сторонами, парламентеров и капитуляций. Последний же отдел состоял всего только из трех статей. Во всем проекте была 71 статья*(731).

Брюссельский проект "Конвенции о законах и обычаях войны" не только представлял собой первую в истории международного права попытку кодифицировать нормы права сухопутной войны путем заключения международного соглашения, но и содержал передовые для своего времени идеи международного права с точки зрения дальнейшей гуманизации войны.

В порядке иллюстрации к этому приведем лишь несколько примеров*(732). Так, Брюссельская декларация 1874 г. не только утверждала выработанные теорией и практикой начала оккупации неприятельской территории, но значительно смягчала права оккупационной армии в интересах мирного населения занятой страны. На основании положений этой декларации "с прекращением авторитета законного правительства и по переходе оного к начальству занимающей армии последнее обязано принять все зависящие от него меры к тому, чтобы восстановить и обеспечить, насколько возможно, общественный порядок и благоустройство в занятой территории" (ст. 2).

Собственность общин, а также учреждений религиозных, богоугодных, учебных, художественных и ученых заведений, хотя бы и принадлежащих государству, должна быть уважаема наравне с частной собственностью.

Всякий захват, а также умышленное разрушение или повреждение подобных учреждений, памятников, художественных и научных произведений преследуются подлежащею властью (ст. 8).

Так, Брюссельская декларация 1874 г., развивая основную мысль постановления 1868 г., запретила вообще употребление "оружия, снарядов и веществ, причиняющих напрасные физические страдания" (п. 5 ст. 13).

Затем Брюссельская декларация делает значительный шаг вперед в смысле приравнивания партизанских отрядов к регулярным войскам, обеспечивая народной обороне такие права, которыми она до сих пор никогда не пользовалась.

На основании ст. 9 "военные законы, права и обязанности присваиваются не только армии, но также ополчениям и отрядам волонтеров, если последние соединяют в себе нижеследующие условия:

1) чтобы во главе их находилось лицо, ответственное за своих подчиненных;

2) чтобы им было присвоено известное форменное и притом легко различаемое отличие;

3) чтобы они открыто носили оружие и

4) чтобы в своих военных действиях строго подчинялись законам и обычаям войны".

Наконец, еще была прибавлена оговорка, что "в тех странах где из ополчения образуется армия или где оно составляет часть оной, ополчению присваивается название армии".

На основании же ст. 10 "население незанятой территории, которое, ввиду приближения неприятеля, добровольно вооружится для отражения нападающего войска и которое не имело еще времени организоваться, согласно ст. 9, должно быть признаваемо воюющею стороною под условием соблюдения законов и обычаев войны".

Значительный шаг вперед делает также Брюссельская декларация в смысле запрета бомбардировки открытых и незащищенных городов, селений и деревень (ст. 15).

"Во время бомбардирования должно принимать все зависящие меры для пощады, по возможности, церквей, художественных, научных и человеколюбивых сооружений, госпиталей и других пунктов, назначенных для сбора больных и раненых, если только последние не употребляются в то же время и для достижения каких-либо военных целей" (ст. 17).

Осажденные должны обозначить эти сооружения особыми видимыми знаками и заблаговременно указывать на них неприятелю.

Брюссельская декларация категорически запрещает также разграбление войсками города, даже взятого приступом: "Город, взятый приступом, не может быть отдан на разграбление войскам" (ст. 18).

Поистине целая пропасть отделяет это положение Брюссельской декларации от образа действий, например, французской армии в начале того же столетия. Так, Наполеон I писал 31 июля 1808 г. своему брату, испанскому королю Иосифу: "Коленкур хорошо поступил в Куэнсе. Город был разграблен: таково право войны, ибо он оказал вооруженное сопротивление"*(733).

На Брюссельской конференции обнаружились, однако, столь значительные разногласия по основным положениям составленного проекта декларации об обычаях и законах войны, что он не мог получить обязательной силы международного юридического акта. Члены конференции сочли возможным подписать лишь заключительный протокол, который констатирует возникшие разногласия; "единодушно свидетельствует" затем то мнение, "что развитие цивилизации, насколько это возможно, влияет на уменьшение бедствий, приносимых войной, и что единственной законной целью государств во время войны может быть стремление к ослаблению неприятеля без причинения ему ненужных страданий"; отмечает присоединение держав к убеждению, выраженному Россией, в том, "что необходимо сделать шаг еще далее в деле пересмотра законов и обычаев войны с целью более точного их определения, или же в видах указания, с общего согласия, известных пределов, ограничивающих, насколько это возможно, суровости войны".

Брюссельская конференция 1874 г. хотя и не привела к международному соглашению об общеобязательных нормах войны, тем не менее имеет огромное значение в истории международного права. Эта конференция "всегда будет, - как справедливо замечает Мартенс, - иметь значение "перевала" в истории практических попыток ограничить бедствия войны, согласно требованиям человеколюбия и интересам самих сражающихся войск"*(734). Это тем более важно подчеркнуть в свете той творческой роли, которую сыграла Россия в истории Брюссельской конференции. Ее труды "никогда не могут быть вычеркнуты из истории русской политики, направленной к достижению истинно гуманных и великодушных целей*(735).

Это важное обстоятельство было торжественно подтверждено Институтом международного права, который на своей очередной сессии в августе 1875 г. в Гааге не только высказался в своих резолюциях за кодификацию законов войны, но и объявил, что составленный в Брюсселе проект военной декларации заключает в себе "практические, гуманные и прогрессивные принципы" и что этот проект "при сравнении с правом войны, излагаемым в самых новейших сочинениях", "стоит на высоте современной науки" "как по отношению к вопросам, им затронутым, так и по своему существу"*(736).

В силу своих несомненных достоинств Брюссельский проект был постепенно воспроизведен в XIX в. европейскими государствами в различных позднейших законах и распоряжениях. Во Франции, например, вскоре после Брюссельской конференции 1874 г. изучение права войны вошло в учебный план военных училищ. На основе трудов этой конференции было составлено специальное руководство для обучения французских офицеров международному праву - "Manuel de droit internationale a l'usage des officiers de l'armee de terre".

Что касается России, то свое положительное отношение к принципам Брюссельского проекта она официально определила сенатским Указом 24 мая 1877 г.*(737), т.е. в самом начале Русско-турецкой войны. Статья XII этого Указа гласила: ввиду смягчения бедствий войны и с целью согласовать, по мере возможности и под условием взаимности, военные действия с требованиями человеколюбия военное начальство не преминет сообразоваться в своих распоряжениях с общим духом начал, выставленных Брюссельской конференцией 1874 г., насколько они применимы по отношению к Турции и согласны с особенной целью настоящей войны.

Этот указ как по своей форме, так и по содержанию имеет исключительно важное значение для характеристики отношения Русского государства к праву войны в XIX в.

По форме упомянутый указ является определенной новеллой в истории распоряжений воюющих держав в том смысле, например, что такого цельного законодательного акта, излагающего все основные принципы, обязательные для войск, ни одно из европейских государств, воевавших ранее, не обнародовало перед началом войны.

По своему содержанию в ряде отношений он делает шаг вперед в деле гуманизации войны в тех исторических условиях.

Так, на основании ст. 1 Указа от 24 мая 1877 г. подданным Турции разрешалось продолжать во время войны свое пребывание и свои мирные занятия в пределах России под защитой действующих законов. Это означало, что Россия совершенно отказывалась от точки зрения, находившей себе защиту в литературе международного права, согласно которой подданные неприятельского государства лишались, например, права вчинять иски в местных судах противника. Кроме того, из признания принципа допустимости пребывания и мирных занятий неприятельских подданных можно сделать вывод об отрицательном тогда отношении России к вопросу о прекращении всех обязательственных отношений между воюющими государствами только в силу начала войны.

Затем сенатский Указ не только подтверждает обязательность для России Парижской декларации 1856 г., но и распространяет ее постановления даже в отношении США и Испании, несмотря на то, что обе эти державы не приступили тогда еще к этой декларации.

Ввиду того, далее, что Парижская декларация 1856 г. оставляет открытым вопрос, что составляет военную контрабанду, и так как практика и теория отвечают на него различно - Россия признала необходимым самостоятельно высказать свою точку зрения на этот вопрос. Сенатский Указ подробно и точно обозначает предметы военной контрабанды. К ним относятся:

оружие всякого рода, ручное и артиллерийское, как в собранном виде, так и в частях;

огнестрельные принадлежности и припасы всякого рода, как-то: орудийные снаряды, гранатные трубки, пули, капсюли, патроны, патронные гильзы, порох, селитра, сера;

предметы или принадлежности для взрывов, как-то: мины, торпеды, динамит, пироксилин и другие взрывчатые составы;

принадлежности артиллерийских, инженерных и войсковых обозов, как-то: лафеты, станки, патронные и зарядные ящики или вьюки, полевые кузницы, полевые кухни, инструментальные повозки, понтоны, мостовые козлы, обозная упряжь и пр.;

предметы войскового снаряжения и обмундирования, как-то: сумы, патронташи, ранцы, перевязки, кирасы, шанцевый инструмент, барабаны, котелки, седла, конский убор, готовая форменная одежда, палатки и пр.;

все другие предметы, непосредственно предназначенные для войны, как сухопутной, так и морской.

Все эти вещи, застигнутые на нейтральных судах, могут быть захватываемы и конфискуемы, если они предназначены в неприятельский порт, исключая только количество этих вещей, потребное для самого нейтрального судна (ст. VI).

Положительное отношение России к праву войны в период Русско-турецкой войны выявилось и в ряде других актов.

Так, в "Военном сборнике" было напечатано краткое руководство, в котором в форме вопросов и ответов излагались все законы и правила войны. В основание этого руководства легли, почти исключительно, постановления проекта Брюссельской декларации и Женевской конвенции.

12 апреля 1877 г., т.е. в день объявления войны Турции, был опубликован приказ главнокомандующего по войскам действующей армии, в котором объяснялась как цель предстоящей войны, так и правила для поведения армии. Так, например, в приказе говорилось: "Я уверен, что каждый, от генерала до рядового, исполнит свой долг и не посрамит имени русского. Да будет оно и ныне так грозно, как в былые годы. Да не остановят нас ни преграды, ни труды, ни лишения, ни стойкость врага.

Мирные же жители, к какой бы вере и к какому народу они ни принадлежали, равно как и их добро, да будут для вас неприкосновенны. Ничто не должно быть взято безвозмездно; никто не должен дозволить себе произвола.

В этом отношении я требую от всех и каждого самого строгого порядка и дисциплины; в них - наша сила, залог успеха, честь нашего имени".

2 июля того же года было издано "Временное положение о военнопленных восточной войны 1877 г.". Следует заметить, что Институт международного права, ознакомившись с этим положением, признал, что оно "утверждает самые гуманные правила международного права".

Дополнением к этому положению явились правила от 10 сентября 1877 г. о применении военными судами военно-уголовных законов к преступлениям, совершенным военнопленными. В этих правилах, между прочим, указывалось, что оружие против военнопленных дозволено употреблять только при открытом с их стороны возмущении и побеге массами. При побеге же одного пленного, только после сделанного предостережения или оклика, оружие могло быть пущено в действие. Военнопленные же, пойманные в побеге, "не подлежали взысканию по суду, но подвергались более строгому надзору".

Интересно сопоставить с этим постановлением русского закона следующее распоряжение прусского генерала Фогель-фон-Фалькенштейна во время войны 1870 г.: "Всякий раз, когда один французский военнопленный сбежал, из числа тех его товарищей, с которыми жил беглец, по жребию выбираются десять человек, которые заключаются под стражу в какую-нибудь крепость до тех пор, пока не возвратится сбежавший. Офицер, сбежавший и снова пойманный, лишается всех прав и преимуществ военнопленного"*(738).

Зверства немцев в обращении с военнопленными во время Франко-прусской войны - общеизвестный факт. Больше того, немцы часто вовсе не признавали плена и убивали сдавшегося и обезоруженного неприятеля. Следует заметить, что, как утверждает Гессен*(739), многие, даже крупные, представители немецкой литературы по международному праву (например, Гефтер, Нейман, Блюнчли и др.) теоретически это вполне оправдывают.

Что касается России, то все ее как вышеупомянутые, так и другие подобные акты в период Русско-турецкой войны были высоко оценены Институтом международного права в его Декларации от 12 сентября 1877 г. как действия, свидетельствовавшие "об усилиях, употребленных Россией для того, чтобы отнять у своих солдат всякий предлог отзываться неведением и предложить им соблюдение законов войны, как входящее в круг их воинских обязанностей"*(740).

Следует заметить, что совсем иную оценку дал этот институт поведению турецкого правительства в период этой войны. В упомянутой декларации от 12 сентября указывалось, что "Институт, к сожалению, обязан засвидетельствовать, что ни один официальный акт, исходивший от турецкого правительства, не имел предметом ознакомить точным образом турецкие войска с обычным правом, т.е. с постановлениями этого права, изложенными в проекте Брюссельской декларации".

Необходимо подчеркнуть теперь, что действительное поведение (в период Русско-турецкой войны) русской армии, командования и рядовых солдат заслуживает также высокой оценки в смысле строгого соблюдения ею законов и обычаев войны. Многочисленные отзывы иностранных корреспондентов того времени не оставляют в этом отношении никакого сомнения. Укажем только несколько примеров из числа приводимых в упомянутой работе Ф.Ф. Мартенса.

Так, военный корреспондент туркофильской "Кельнской газеты" писал из Тырнова 3 (15) июня 1877 г., между прочим, следующее: "Русский солдат от природы добродушен и, притом, так хорошо соблюдает дисциплину, что она одна уже удерживает его от всяких бесчинств. Да я их со стороны русских солдат нигде и не видал".

Но еще более любопытен отзыв английской еженедельной газеты "Northern Echo" от 5 (17) ноября 1877 г.: "Нынешняя война послужила к славе русских войск. Русский солдат доказал, что он одинаково мужественен в нападении, как и тверд в обороне. Но, сверх того, он добыл неувядаемую славу для себя и для своего отечества, выказав свое человеколюбие, сдержанность, умеренность и добрый нрав". "Корреспонденты, враждебные русской армии, следили за каждым шагом русский войск и были бы очень счастливы, если бы могли указать на какое-нибудь нарушение законов гуманности; но ни на полях битвы, ни в лагерях они не могли указать ни на один факт, ни на один случай, которых должны бы стыдиться русские войска".

"Мы никогда не принадлежали, - продолжает лондонская газета, - к разряду руссофилов, но сознаемся откровенно, что не ожидали от русской армии такой умеренности и твердости, поистине достойных величия того дела, которое она защищает, и той благородной цели, которую она преследует - освобождения христиан. Нет, Россия не выказывала себя столь великой, как в нынешней войне... Русский солдат покрыл себя не только военной славой, но, сверх того, заслужил величайших похвал за свои гражданские добродетели"*(741).

"Нет слов, - пишет бухарестский корреспондент "Daily News", - для выражения благодарности и уважения русским военным властям за ту гуманность и великодушие, с которыми они относятся ко всем раненым - русским, болгарам, туркам - без различия". "Но что касается ухода за ранеными, - говорит другой корреспондент той же английской газеты, - то русские превзошли всякий другой народ, с образом действия которых во время войны мне удалось познакомиться"*(742).

Присутствовавший при вступлении русских войск в город Софию корреспондент той же газеты писал 9 января 1878 г.: "Не в первый раз мне приходится входить в город в сопровождении победоносных войск, но в первый раз, насколько мне помнится, порядок был в подобном случае общим правилом, а грабеж - исключением"*(743).

Действительно, малейшее нарушение со стороны русских военных, например, неприкосновенности частной собственности, подвергалось строгим наказаниям. В этом отношении весьма замечателен приказ главнокомандующего русским войскам действующей армии от 21 октября 1877 г., который гласил: "До сведения моего дошло о бывших будто бы случаях захвата войсками у местных жителей фуража и жизненных продуктов. Вследствие сего считаю необходимым вновь объявить по войскам армии, что главным залогом силы и успеха войск служат нравственные их качества, заключающиеся в соблюдении ими порядка и самой строгой дисциплины, и что всякое отступление от этих начал и в особенности даже малейшее нарушение собственности будет преследуемо по всей строгости военно-уголовных законов. Притом, кроме наказания самого преступника, будет примерно взыскиваемо и с ближайших его начальников, как с лиц, ответственных за своих подчиненных"*(744).

Таким образом, выдающаяся роль в истории Брюссельской конференции очевидна, а добросовестное выполнение русским командованием и армией международных законов в период Русско-турецкой войны не подлежит сомнению.

Неудача Брюссельской конференции 1874 г. не остановила, однако, традиционных стремлений России добиться уточнения и конвенционного закрепления обычаев сухопутной войны.

Ввиду этого на первой мирной конференции в Гааге, созванной, как мы уже отмечали, по инициативе России, она снова выступает с соответствующими предложениями относительно гуманизации войны.

В значительной степени благодаря настойчивой позиции России в указанном смысле Гаагская конференция принимает ряд весьма важных международных актов из области права войны*(745). Это не подлежит сомнению, чего нельзя сказать об искренности самой мирной оффензивы царской дипломатии...

Прежде всего следует отметить три декларации, принятые на этой конференции, относительно запрета: 1) метать снаряды и взрывчатые вещества с воздушных шаров или при помощи иных подобных новых способов; 2) употреблять снаряды, имеющие единственным назначением распространять удушающие и вредные газы и 3) употреблять пули, легко разрывающиеся или сплющивающиеся в человеческом теле.

Наиболее важными конвенциями, подписанными участниками Гаагской конференции, были: 1) конвенция о законах и обычаях сухопутной войны и 2) конвенция о применении к морской войне начал Женевской конвенции 1864 г.

Первая из этих конвенций воспроизводила, с небольшими изменениями, Брюссельскую декларацию 1874 г.*(746). Последняя была дополнена весьма важным постановлением о воспрещении карать по началу круговой поруки все население занятой территории "за такие деяния отдельных лиц, в коих не может быть усмотрено солидарной ответственности населения" (ст. 50).

Известный шаг вперед, по сравнению с Брюссельским проектом, делает Гаагская конвенция и в отношении режима военнопленных. Так, согласно ст. 14 Регламента с самого начала военных действий воюющие и даже нейтральные (если там содержатся военнопленные) государства учреждают специальные бюро для справок о военнопленных.

Статья 16 освобождает простую и денежную корреспонденцию и всякие посылки, предназначаемые для военнопленных или отправляемые ими, от всех почтовых сборов, а также от фрахтов за перевозку по казенным железным дорогам как в странах отправления и назначения, так и в промежуточных странах.

Статья 15 обещает возможное содействие со стороны воюющих обществам оказания помощи военнопленным для наиболее успешного выполнения ими своей человеколюбивой задачи.

Эти постановления были включены в Регламент по инициативе первого бельгийского делегата*(747).

Исключительно важное значение первой конвенции 1899 г. заключается, во-первых, в том, что все основные вопросы права сухопутной войны, имевшие до этого преимущественно теоретическое значение, получили теперь положительное выражение в обязательном международном акте, во-вторых, в том, что закон, "поставленный Россией в 1874 г. и оставшийся без движения до 1899 г."*(748), был окончательно разрешен, в-третьих, в том, что основные положения этой конвенции были воспроизведены на второй мирной конференции в Гааге в 1907 г. в так называемой четвертой конвенции, т.е. конвенции о законах и обычаях сухопутной войны, содержащей общепризнанные ныне начала права войны.

Принятием второй конвенции была окончательно разрешена многолетняя дискуссия между державами по вопросу о распространении постановлений Женевской конвенции 1864 г. на морскую войну.

Согласно принятой конвенции государства обязались признать во время морских военных действий неприкосновенность военно-госпитальных судов как правительственных, так и частных, как воюющих держав, так и нейтральных. Лазаретная прислуга, врачи, а также духовные лица на всяком корабле, оказавшемся во власти противника, признаются неприкосновенными и не подлежат военному плену. Погибавшие, раненые и больные одной из воюющих сторон, взятые другой, признаются военнопленными. Конвенция эта содержала, кроме того, ряд других важных постановлений.

Следует отметить, что по сравнению с Женевской конвенцией 1864 г. Гаагская конвенция делает шаг вперед. Дело в том, что Женевская конвенция допускала захват военных госпитальных кораблей противника лишь с тем ограничением, чтобы захваченные корабли употреблялись по-прежнему исключительно для санитарной службы. Гаагская же конвенция вовсе не допускает захвата кораблей, хотя бы и военных, но предназначенных заранее и исключительно для санитарной службы.

Основные положения этой конвенции были воспроизведены в одноименной конвенции (десятой), принятой в 1907 г. на второй мирной конференции в Гааге.

Основные постановления первой мирной конференции, воспроизведенные в соответствующих решениях второй мирной конференции 1907 г., закрепляют обычное международное право войны. Роль России в этом деле, как мы видели, исключительно велика. Крупная ее заслуга перед современной цивилизацией не подлежит, таким образом, сомнению.

Не следует, однако, переоценивать реальное значение гаагских норм в практике международных отношений. Эти нормы нередко и самым грубым образом нарушались агрессивными странами.

На факты неслыханного глумления Германией над международными обычаями в период франко-прусской войны мы уже указывали. То же попрание международных законов имело место с ее стороны и в период Первой мировой войны.

Однако самые бесцеремонные нарушения международных законов, самые ужасные преступления, которые когда-либо были известны истории Германии, самые циничные "теории" немецких нигилистов бледнеют перед злодеяниями гитлеровских агрессоров.

Гитлеровские империалисты довели до крайних пределов самые худшие черты немецкой "отечественной традиции" во всех областях их внутренней и внешней политики.

Следует при этом подчеркнуть, что вся эта гнусная политика вытекала из сущности самой природы гитлеризма.

В своем докладе 6 ноября 1941 г. товарищ Сталин говорил, что гитлеровская партия есть партия империалистов, притом наиболее хищнических и разбойничьих империалистов среди всех империалистов мира, что гитлеровская партия есть партия врагов демократических свобод, партия средневековой реакции и черносотенных погромов.

Преступное гитлеровское германское государство своими чудовищными злодеяниями вычеркнуло себя из числа европейских цивилизованных государств, а его главари, оставшиеся в живых, нашли место на скамье подсудимых перед Международным военным трибуналом.

Негодующим протестом прозвучали на весь цивилизованный мир ноты Народного комиссара иностранных дел товарища Молотова от 25 ноября 1941 г. и от 27 апреля 1942 г. о возмутительных зверствах германских властей в отношении советских военнопленных. В этих нотах приведены леденящие кровь примеры нацистского изуверства.

В Декларации союзных стран от 13 января 1942 г. заявлялось, в частности, что одной из основных целей войны с их стороны будет являться наказание путем организованного правосудия тех, кто виновен и ответственен за эти преступления независимо от того, совершены ли последние по их приказу, ими лично или при их соучастии в любой форме, и о том, что подписавшие Декларацию правительства исполнены решимости в духе международной солидарности проследить за тем, чтобы виновные и ответственные, какова бы ни была их национальность, были разысканы, переданы в руки правосудия и судимы и чтобы вынесенные приговоры были приведены в исполнение.

Декларация об ответственности гитлеровцев за совершенные зверства, опубликованная во время Конференции трех министров в Москве (19-30 октября 1943 г.), содержала торжественное предостережение, согласно которому при предоставлении перемирия любому германскому правительству, те германские офицеры, солдаты и члены гитлеровской партии, которые имеют какое-либо отношение к зверству, убийствам и казням в странах, захваченных германскими вооруженными силами, будут доставлены обратно в страны, где были совершены их ужасные преступления, для того, чтобы они подверглись обвинению и наказанию по законам этих стран.

Ноты Народного комиссара иностранных дел товарища Молотова от 6 января 1942 г. и от 27 апреля 1942 г. клеймили навеки позором преступное германское правительство, возлагая на него и его командование ответственность за все бесчеловечные и разбойничьи действия немецких войск.

Насильственный увод в Германию, зверская эксплуатация и систематическое истребление советских мирных жителей занимали особое место в длинной цепи подлых преступлений немецко-фашистских захватчиков и в расчетах их главарей.

Нота Народного комиссара иностранных дел товарища В.М. Молотова от 11 мая 1943 г. о массовом насильственном уводе в немецко-фашистское рабство мирных советских граждан и об ответственности за это преступление германских властей и частных лиц, эксплуатировавших подневольный труд советских граждан в Германии, еще раз со всей решительностью заявляла о неминуемом возмездии за все эти преступления.

Для подробного учета всех этих злодейских преступлений, за которые негодующий советский народ справедливо требовал возмездия, Указом Президиума Верховного Совета СССР от 2 ноября 1942 г. была образована Чрезвычайная государственная комиссия по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР. Эта комиссия установила, что только непосредственный материальный ущерб определяется в сумме 679 миллиардов рублей в государственных ценах 1941 г.*(749).

Историческая задача, поставленная товарищем Сталиным перед народами СССР, - уничтожить гитлеровское государство и его вдохновителей, уничтожить гитлеровскую армию и ее руководителей, разрушить ненавистный "новый порядок" в Европе и покарать его строителей - уже осуществлена.

Для представления о характере будущего мира с Германией исключительно важное значение имеют решения Крымской конференции в феврале 1945 г.

Руководители трех союзных держав - СССР, США и Великобритании - договорились на ней об общей политике и планах принудительного осуществления условий безоговорочной капитуляции.

Они выразили твердую решимость, в частности, в том, чтобы разоружить и распустить все германские вооруженные силы, раз и навсегда уничтожить германский генеральный штаб, изъять или уничтожить все германское военное оборудование, ликвидировать или взять под контроль всю германскую промышленность; подвергнуть всех преступников войны справедливому и быстрому наказанию и взыскать в натуре возмещение убытков, причиненных немцами; стереть с лица земли нацистскую партию, нацистские законы, организации и учреждения; устранить всякое нацистское и милитаристское влияние из общественных учреждений, из культурной и экономической жизни германского народа, подчеркнув, однако, что в их цели не входит уничтожение последнего*(750).

Дальнейшим этапом в разрешении германской и других проблем явилась Берлинская конференция трех держав 17 июля - 2 августа 1945 г.

8 августа 1945 г. между СССР, США, Великобританией и Францией было заключено соглашение о судебном преследовании и наказании главных военных преступников европейских стран оси, и, в соответствии с этим, был учрежден Международный военный трибунал, который 1 октября 1946 г. вынес смертный приговор для большинства из первой группы главных немецких военных преступников.

* * *