ПРИМЕЧАНИЯ И ДОПОЛНЕНИЯ [к «Речи без пиджака»] 1879 I По поводу Французской революции

Я спешу выступить против ложного представления, которое может создаться у читателя, если он сочтет меня на основании этих слов одним из многих, для кого Французская революция представляет итоги всей философии истории и которые черпают из нее, и только из нее, знания и примеры высокой политической мудрости.

Действительно, если я и не принадлежу к отсталой, обскурантистской школе людей, клевещущих на про шлое, которые по убеждению или но прихоти еще сегод ня крестятся в ужасе перед призраками, ассоциирующимися с воспоминаниями о 89-м годе, я не увеличиваю также число идиотов свободы, видящих во Французской революции лишь провиденциальный акт, поправку к Голгофе, второе искупление и, следовательно, начало подлинной истории человечества. Не знаю, выше ли я или ниже этих двух различных видов интуиции, 110 я знаю, что далек от них. Не впустую в этом смысле читаются исследования Зибеля, труды Трейчке; я уже не верю в боя^ественные откровения, которые пришли к нам со времен брюмера или термидора7... Так называемая Французская революция, по поводу которой профессор Луиджи Сеттембрини8 из Неаполя в своих «Уроках итальянской литературы» настойчиво доказывает, что она должна рассматриваться как латинская революция, уже давно назревшая среди народов одной расы и осу- ществленная пи инициативе Франции,— это великое событие среди ряда других крупных событий современного мира не содержит в себе чего-либо загадочного или таинственного и весьма мало заключает в себе поэтического и почетного. Здесь неподходящее место для того, чтобы подробно распространяться на этот счет, чтобы отстаивать точку зрения, не соответствующую принятым предубеждениям и подрывающую основы господствующего мнения.

Признаюсь, я не верю в догмы этой старой философ- ско-иолитической ортодоксальности и восстаю при столкновении с ними. При нынешнем состоянии развития история новейших народов, в особенности народов Америки, нуждается в более важных событиях, в более полезных решениях, чем в разрушении тронов и обезглавливании коронованных правителей. Требования века все более и более расширяются в соответствии с бесплодными категориями прав человека и народного суверенитета.

Том не менее я уверен: не один идолопоклонник модной страны из числа суетливых людей, о которых Ка- тон уже в свои первые дни говорил, что они отличаются двумя качествами — rem mllitarem et argute loqui [воинственностью и острым языком], что как раз отражает славу и дух нынешнего времени,— не один, повторяю, поклонник модной страны покачает презрительно головой. Причина простая: пустые головы качаются легко. Но что же важно? Я не принадлежу к категории счастливцев, которые, по выражению Хартполь Лекки10, це- ною истины покупают мир, согласие со всеми, как и не считаю нужным выполнять совет Гёте:

Sagt es niemand, nur den Weisen, Weil die Menge gleich verhdhnet [He говори никому, разве только мудрым, Ибо толпа сразу же поднимет насмех].

Наоборот, зачастую именно перед простопародьем сильнее чувствуешь обязанность не замалчивать свои убеждения, несмотря на его заносчивость и даже именно из-за нее. Кроме того, я пе думаю, чтобы мы жили в мире, где существует четкое различие между учеными, с которыми говорят, и массой, в отношении которой проявляется сдержанность. К этой последней, к которой и я принадлежу, отлично подходят слова Макиавелли:

Nel mondo поп ё se поп volgo [В мире нет ничего, кроме черни].

Я хорошо знаю, что в подобном случае позиция писателя, который не охвачен общей ленью мыслить и может поэтому кое-что сказать, подобна позиции королевы Гандари в индийской сказке: «Старый король Дрибара- стра был слеп; когда ему однажды понадобилось предстать перед народом вместе со своей женой Гандари, та вышла с завязанными глазами, чтобы не показаться лучше, чем ее дорогой супруг...»

Вот так и писателю тоже нужно показываться с повязкой на глазах, добровольно слепым и невежественным, чтобы он был как раз на уровне своего дорогого читателя. Индийская сказка не говорит, какую кару понесла бы Гандари, если бы она показалась без вуали на лице; но мы знаем, что ожидает неосторожного писателя, который осмеливается иметь лишнюю идею, не заимствованную из общего источника своей почтенной публики; по выралlt;епию Пеллетана, опо, это мучениче- ство эпохи, выглядит смешным, хотя среди нас — и это то, что меня ободряет,— оно еще не осуществлено эффективно: из-за небрежности и глупости палачей нельзя в сущности найти хотя бы одного мученика.