РЕЧЬ БЕЗ ПИДЖАКА [††††††††††††] 1877

Господа! Мне предстоит еще раз изложить вам, притом в более отчетливой форме, идею создания Народного клуба Эскады. Первое собрание, которое мы провели, не было и не могло быть вполне удовлетворительным с этой точки зрения, поскольку помимо большой трудности говорить понятно для неподготовленной аудитории тогда было преждевременным подробно излагать цели и задачи этого общества, это не принесло бы ему пользы.

Идея, которая кладется в основу этого общества, как и других аналогичного характера, не может быть, правда, сведена к какому-то краткому определению, она не исчерпывается в сотнях речей. Только детям позволительно воображать, что можно уместить на ладони какую-либо звездочку, которая им представляется на небе величиной с моиету и пригодной для игры. Точно так же лишь глупцы могут верить, что вдохновляющую и руководящую идею корпорации, созданной с гуманными политическими и социальными целями, каков бы ни был круг ее деятельности, можно изложить на листе бумаги и рассмотреть все ее привлекательные стороны н положения при тусклом свете старых фраз, посвященных воспеванию тех кумиров, которым мы сегодня поклоняемся.

Однако верно также, господа, что когда проповедуется благородная идея, то, как бы густо ни было облако, которым она окутана, народный гений проникает в ее сущность и интуитивно познает ее ценность и масшта- бы. И я не хочу скрывать, что объединение, подобное нашему, главным фактором которого является народный дух, демократический порыв века, включает в себя, естественно, и некоторую долю реакции и протеста против тирании вещей, некий зародыш бунтарства против

бесстыдства богов и вносит, таким образом, каплю камеди в чашу нектара сильных мира сего.

Однако это не вступает в противоречие со спокойным и искренним характером нашего намерения и не может послужить для так называемых законных властей достаточно веским основанием, чтобы обвинить нас в попытке мятежа. Поэтому успокойтесь: если тут и есть какой-то секрет, то он не для вас, а для тех, у кого длинное и тонкое ухо, кто в простом факте свободного дыхания, в сокращении и расширении сердца народа видит что-то похожее на морской прилив и отлив, угрожающие поглотить их; это секрет для тех, по мнению которых малейшее усилие, направленное на то, чтобы выйти из этого угнетенного и жалкого состояния, уже представляет собой план мятежа точно так же, как кровь, которая бурлит и течет ручьем, может быть, по мнению кинжала, революционной; это, наконец, секрет для тех, кто, имея основательные причины присоединиться к нам, быть вместе с нами, не соизволит, однако, появиться здесь из-за сомнения, которое им внушает контакт с такими политическими поводырями, каковыми являемся все мы, люди труда, не состоящие на государственной службе, люди, лишенные родины, не нашедшие места за ее пиршественным столом, но которые, несмотря ни на что, хранят надежду в груди и стрелу в колчане!.. Для них осуществление какого-то права может принять масштабы опасного явления, зловещей тучи, которая таит в себе бурю. Что касается нас, то мы не беспокоимся из-за этого, а они пусть думают что угодно; мы будем продолжать идти вперед.

Я возвращаюсь, господа, к обсуждению основного вопроса нашего собрания, который в общих чертах уже был мною обрисован, когда мы тут собирались в первый раз. Постараюсь прежде всего говорить ясно. Я появляюсь в вашей среде не для того, чтобы вы любовались моей персоной, а для того, чтобы вы меня поняли. Муза, которая меня тут вдохновляет, слишком скромна для того, чтобы заставить меня выражаться изысканно, заставить, так сказать, надеть парадный костюм, вышитый золотом, и тем более французским золотом. Я намерея предложить вам нечто домашнее, нечто такое, что можно назвать речью без пиджака,— вот такую речь я вам и произнесу.

В свое время священник Лакордэр сказал, что оратор находится в самом неблагоприятном положении, когда ему приходится обращаться к людям, занятым едой; однако, на мой взгляд, существует еще более неблагоприятное положение — это когда говорят с людьми, которые голодны, если только речь не идет о том, чтобы насытить их или по крайней мере умерить их голод. Так выглядела бы, несомненно, перед вами моя позиция как инициатора создания Народного клуба, если бы мне пришла на ум нелепая мысль заняться иными делами, которые ие были бы связаны с недостатками нашей политической жизни, с нищетой, и в частности, с наихудшей нищетой — духовной, в условиях которой мы трудимся, с унынием, глухой совестью — одним словом, со всеми признаками недуга, убивающего нацию, с отказом от себя самого, с забвением своих прав из-за отсутствия справедливости и свободы, в которых все мы испытываем жажду и голод. Мне не следует, и это было бы сейчас несвоевременным, обозревать ситуацию во всей стране, положив па анатомический стол большое тело Бразилии, чтобы подвергнуть строгому исследованию все его органы. Ни для меня, ни для вас не будет представлять интереса, если мы рассечем государство на его естественные составные части и возьмем в качестве объекта рассмотрения провинцию. Ограничиваюсь поэтому муниципалитетом, и конкретным муниципалитетом,— тем, в котором мы с вами живем. Это часть, кусок чудовищного трюмо, но в этом кусочке столь же хорошо отражается наше лицо, наш национальный характер, как и во всем зеркале.

Что больше всего бросается в глаза, что больше всего иоражает взор наблюдателя, что представляет собой самое знаменательное явление в муниципальной жизни, которое можно назвать показателем общей жизни страны,— так это отсутствие социальной сплоченности, разобщение индивидуумов, то, что приводит к состоянию абсолютной изоляции, к состоянию неорганических атомов, можно сказать, почти неосязаемой пыли.

Граждане не могут или, вернее, не хотят каким бы то ни было образом объединять свою деятельность.

Никакое благородное стремление не связывает одних с другими; они не обладают ни защитной силой против притеснений со стороны властей, ни интеллектуальной и духовной силой для самостоятельной жизни — таков в общем самый значительный факт, который наблюдатель устанавливает, хотя, как мне кажется, он нигде не про является столь обремененным дурными последствиями, как в Эскаде. Здесь жители муниципального округа, главным образом горожане, производят впечатление пу тешественников, которые собираются вечером в одном и том же ранчо, но, как только рассветет, каждый отправится своей дорогой, почти не рассчитывая встретиться вновь. Таким образом, из того обстоятельства, что люди живут врозь, чувствуют и думают врозь, вытекает безразличие, с которым каждый смотрит па то, что лично его не касается, и, пока не придет его день, бесстрастно созерцает чужие страдания, не сознавая, что, как сказал поэт,

Страданий груз — удел всеобщий, Его влачит весь род людской,— Но то, что взял один на плечи, Не понесет уже другой.

Этим дело не ограничивается. Безучастность, которую я только что отметил, проявляется не только в из- вестном отсутствии искренней любви и милосердия в чисто человеческих отношениях, но также в отсутствии патриотизма в национальных отношениях, в отсутствии политического сознания и личного достоинства в местных делах. Против этого духовного недуга, которым страдает народ Эскады, наш клуб намеревается применить лекарство, которое если и не абсолютно эффективно, то во всяком случае представляет собой паллиатив.

И важно предупредить: Народный клуб Эскады не использует в качестве руководящего принципа ни одно из модных словечек и меньше всего пресловутую триаду: свободау равенство и братство — три слова, удивляющие тем, что они объединены, ибо означают они три взаимно исключающих, противоречивых понятия, в особенности два первых. И чтобы меня не обвинили в склонности к парадоксам, я позволю себе попытаться доказать это; такая задача тем более интересна, что среди нас наверняка нет ни одного, кто принадлежал бы к этой революционной троице, и поэтому для нас весьма важно зпать, достаточно ли нам лишь одного из данных условий, либо мы нуждаемся во всех них, а также возможно ли достижение всего этого.

Но прежде всего надо подчеркнуть, что свобода и равенство противоречивы и взаимно исключают друг друга; это не вызывает сомнения. Свобода — это право, которое имеет тенденцию на деле стать принципом жизни, условием прогресса и развития; равенство между тем не является ни фактом, ни правом, ни принципом, ни условием; оно всего-навсего постулат разума или, скорее, чувство. Свобода — это нечто, о чем человек может сказать: я есмь!.. равенство — нечто такое, о чем он только говорит: если бы оно было возможно/.. Свобода, предоставленная самой себе, своей собственной деятельности, вызывает, конечно, неравенство, точно так же как равенство, взятое в качестве практического принципа, естественно влечет за собой порабощение. Свобода — это то состояние, при котором человек может употребить как свои собственные силы, так и силы окружающей природы и в пределах возможного достигнуть цели, которую он сам избирает. Итак, где для индивида возникает помеха в применении своих сил и в отношении действий, которые не противоречат свободе других или общественным потребностям, там он подвергается опеке, там не существует свободы ни гражданской, ни политической, ни какой-либо другой. Равенство — такое состояние общественной жизни, при котором индивиду не предоставляется каких-либо особых благ, как не предоставляется ему также особого положения.

Этих слов достаточно, сеньоры, чтобы дать вам понять, каков мой образ мыслей на этот счет. Что же касается братства, то скажу вам откровенно: я считаю его скорее религиозным понятием, чем политическим. В тех пределах, в каких оно может быть осуществлено, братство не является жертвой со стороны какого-либо лица, выражающейся в том, что в ответ на одну пощечину подставляют другую щеку; это просто союз всех, кто придерживается одной идеи — идеи родины, кто одержим одним чувством — чувством справедливости. И осуществленное на таких началах братство становится плодотворным, ибо приводит к завоеванию свободы, отбрасывая в сторону сумасбродные мечты о несбыточном равенстве.

Между тем вы вправе спросить меня: как получится, что мы достигнем цели, которую вы нам предлагаете, мы, люди в своем большинстве четвертого либо третьего и второго сословия — рабочие, деятели искусства и литературы,— мы, у которых ничего нет и которые ничего собою не представляют, если учесть, что наши права узурпированы полудюжиной счастливцев, представляющих собою наших доверенных лиц? Вопрос серьезный, но ответ на него можно дать. Верпо, что, несмотря на все внешние черты и конституционные положения, бразильское общество вообще и особенно отчетливо в данном городе представляет собою общество, основанное на привилегиях если не созданных законом, то узаконенных обычаями, причем закон является соучастником этих глупых обычаев, не оказывая им должного сопротивления. Стоит ли говорить об отсутствии различий между гражданами, если речь идет только о различиях, основанных на талантах и способностях, если талант и способности не служат на деле тому, чтобы подчеркивать различие между индивидами, рассматриваемыми в качестве общественных фракций. Общим знаменателем является дворянство или его ваменитель — богатство.

Верно, что наше население разделено не только на классы, но и на касты.

И не только на социальные касты, но также на касты политические, каковыми, несомненно, являются две партии, борющиеся за власть, причем господство одной партии равнозначно преследованию другой, видоизменяемому лишь в зависимости от степени подлости ренегатов и перебежчиков. Все это верно, господа; и тут мне приходит на память один факт, который может служить иллюстрацией: когда десять лет тому назад епископом Пернамбуко был назначен господин Кардозо Ай- рес, преданный ныне славному забвению, как все скончавшиеся или доживающие свой век епископы, то в первой своей проповеди, написанной но-латьтни, он обратился к своим прихожанам, употребив тройную формулу: духовенство, дворянство и народ — clero, optima- tibus et populo, но не plebi, и эта классификация вызвала нубличпое осуждение его. Должен нризиаться, что я и сегодня еще не понимаю ни единого слова из критических замечаний и протестов, которые она оказалась способной возбудить. Епископ, который жил в свое время в Риме, знал наши дела лучше, чем все протестовавшие. Бразилия была тогда, как продолжает быть поныне, все той же: привилегированное духовенство, несмотря на высокое жалованье, выплачиваемое священнослужителям за их труд, несмотря на то, что они получают за мессу столько, сколько адвокат не всегда получает за ведение дела, сколько мелкий торговец не зарабатывает на субботнем базаре, сколько ремесленник не выручает за свои изделия,—несмотря на все это, священники не платят налога, как такового, хотя их промысел, чрезвычайно доходный, нисколько не пострадал бы от участия в общих расходах, хотя бы в размере сотой доли от их дохода. После духовенства — избранное дворянство, в большинстве своем недалекое, претенциозное и поступающее еще хуже, чем духовенство, ибо последнее по крайней мере не приказывает сечь граждан или сажать их в карцеры при энженьо К

Я не говорю об экономическом классе в узком смысле слова, ибо его существование ограничивается борьбой за капитал и не имеет ничего общего с нашей борьбой за справедливость. Дальше идет народ, мрачный, страдающий под бременем нищеты народ, на лбу которого нередко вместе с клеймом несчастья судьба ставит также клеймо неблагодарности; народ, который представляет собой число, но число отвлеченное, которое само но себе не является силой; народ, преследуемый, униженный, угнетенный вплоть до того, что великие бросают кости, споря из-за того, кому он достанется, как евреи некогда разыгрывали тунику мученика Голгофы.

Я не преувеличиваю, господа, это правда. Бразильский народ или в более узком смысле народ Эскады принимается в расчет как то, что может быть присвоено, если еще не присвоено. Хотите доказательства из числа многих других? Я вам его приведу, слушайте внимательно. Вы, должно быть, помните, как в прошлом году, когда дело касалось подсчета голосов в данном приходе,— в тот период низости и обмапа, который, однако, сегодня меня уже не поражает, ибо впоследствии я навидался тут еще более грязных подлостей,—тогда обе борющиеся партии с целью доказать, какая из них имеет большинство, с детской наивностью опубликовали в печати только соотношение у них числа энженъо!.. У либералов энженьо больше, говорили одни. Однако не столько, сколько они утверждают, возражали консерваторы и добавляли: если даже у либералов на несколько энженьо больше, зато энженьо консерваторов крупнее по размерам, плотнее населены и богаче... Вот оно!

Чего нам еще надо? Если это не был вопрос материального характера, т. е. вопрос о большем числе быков, лошадей и невольников, включая голосующих граждан, значит, слова потеряли свой смысл или я потерял разум. Ибо очевидно, что, но собственному признанию сторон, в Эскаде образовалась сахарократия, которая считает себя вправе быть хозяевами всех, кто прибыл поздно п не нашел немного земли, чтобы назвать ее своей, причем в процессе этого хозяйничанья они безжалостно орудовали дубинкой угнетения.

Все это, повторяю, господа, ясно как солнечный свет, обо всем этом мы знаем по собственному горькому опыту. Однако верно и то, что мы не должны отчаиваться. Суд народа —да будет мне дозволено так выразиться,— направленный на то, чтобы вернуть утраченную позицию, является скорым; в политической области — это своего рода запрещение unde vi [силой]. Еще не настал год и день, чтобы попытаться это сделать, раз народ предпочитает не использовать средство, которое законы разрешают тем, у кого украдены материальные ценности, и которое было бы абсурдным не разрешить в равной степени тем, у кого украдены более священные вещи, чем клочок земли, раз мы еще не дошли до того состояния подлости и нарушения моральных устоев, при котором жизнь дороже чести и собственность дороже жизни. От этого языка волосы встают дыбом; это более, чем язык сторонника порядка, он может показаться верхом странности; и все же, господа, в этом моем вине есть вода; не такое вино обычно пьют на банкетах демократии. Как бы там ни было, я, однако, не колеблюсь заявить: народ Эскады, к которому я обращаюсь, должен выйти из-под опеки. Взяв на себя заботу о своем благополучии и оспаривая у власть имущих право распоряжаться этим городом как филиалом своих поместий, он должен подняться на высоту власти, с которой они обязаны считаться, хотят они этого или нет, и не оставаться лишь наименьшей величиной, тысячной долей силы, ошибка в которой не нарушает расчетов. Народу Эскады важно убедиться, что ему не на кого рассчитывать, кроме как на самого себя, на свой собственный характер, которому не свойственны покорность и унижение. Важно убедиться, что никто о нем не думает, никто им не интересуется. Магнаты муниципалитета, как бы они ни уверяли в противном, не могут уклониться от обвинения в том, что все они одинаково презрительно относятся к этому городу. Доказательством служит тот поразительный факт, что нет ни одного землевладельца, каким бы богатым он ни был, кто имел бы в городе здание, достойное его, соответствующее его положению и влияиию, к которому он, вероятно, стремится. Нет хотя бы одпого, который здесь что-либо строил в крупном или мелком масштабе. Есть даже много таких, которые могут сосчитать на пальцах одной руки, сколько раз они посетили центр муниципалитета, да еще останется незанятым один палец, чтобы захватить щепотку нюхательного табаку.

Это своеобразное и знаменательное явление, я думаю, не повторяется в ином месте, по крайней мере со столь ясным намерением проявить пренебрежение к населению города. Было бы легкомысленным и постыдным возражение, которое выдвинули мне, указав на то, что расходы по строительству новой начальной школы были почти целиком произведены за счет этих самых землевладельцев. Бесспорно, но что из этого следует? Это ханжество, если не хвастовство своими богатствами, либо просто знак уважения к рясе капуцина.

Не предавайтесь иллюзиям, господа. В отношении демократичности людей, посвятивших себя народному делу, есть опыт, и я попытаюсь сказать вам, как француз Бейль2: «J'invite a se mefier de tout le monde, menie de moi...» [«Я советую вам не доверять никому, даже мне...»]

Я доверился бы только вам, ибо важно, чтобы вы подняли голову, я доверился бы вашим усилиям, которые следует умножить, вашему собственному характеру, который нужно изменить.

Муниципалитет Эскады и подобно ему вся провинция, а подобно провинции и вся страна жаждут некоего большого события. Не знаю, какое оно будет, но оно должно произойти.

Я не еврей, чтобы верить в Мессию, я не обладаю наивностью ранних христиан, чтобы верить в пришествие, но я философски верю в исторические законы, которые управляют судьбами пародов; эти законы должны осуществляться и у нас. Кометы пролетают не по одной и той же орбите, и нации не следуют по одному и тому же пути. Со всей страны поднимается как бы гул проклятий и стенаний, это близится катастрофа. Нечего бить себя в грудь, молить о милосердии. Никто нам не поможет, коли спасение не придет от нас самих. Давайте откажемся от наших предрассудков, от нашей осторожности, от наших опасений, и мы станем свободным народом.

Да, господа мои, нам не хватает свободы: не той, которая состоит в том, чтобы говорить, кричать, оплевывать и чернить ближнего (ибо этой свободы у нас в избытке), но той свободы, которая выражается в достойных и похвальных действиях. Один осведомленный писатель сообщает нам, что на портике нового здания германского парламента помещен среди других портрет знаменитого либерального депутата Карла Мати, под которым начертано следующее его изречение: «Свобода — это цена победы, которую мы одержали над самими собой». Это и есть, господа, то, что должно лежать в основе наших чаяний, это и есть то, чего нам не хватает: цена одержанной победы не столько над злонамеренным и ненавистным правительством, сколько в первую очередь над самими собой, над своими сумасбродствами и над нашей легкостью, с которой мы поддаемся запугиванию либо искушению своих страстей.

Однако у меня мрачные опасения на этот счет. Возможно, уже поздно получить свободу. Заметьте хоро- гпенько: поздно, а не рано. Я не принадлежу к школе терпеливых теоретиков, которые считают, что народ еще не созрел для свободы. Как будто можно научиться плавать, не входя в воду, или научиться ездить верхом, не садясь на лошадь! Это нелепости, подобные тем, что проповедуются людьми, которые хотят, чтобы народ научился пользоваться свободой, не обладая ею.

Именно противоположное вызывает у меня опасения. Я опасаюсь, как бы с нами не случилось того, что произошло с самым сильным воплощением новейшего визан- тизма — империей Наполеона III.

У этого злополучного режима было две фазы: одна — движение по прямой линии по стезе деспотизма, без уступок, без отклонений — это был период восхождения к его апогею; другая — упадок и ослабление — это был период уступок и либеральных экспериментов, который длился до окончательного падения империи и национальной катастрофы.

Период этот продолжался с 1852 г. по ноябрь 18(50 г., когда был издан первый декрет, по которому деспотизм соизволил сократить свой размах, и далее от уступки к уступке, т. е. от слабости к слабости, вплоть до 1870 г.,— я хочу сказать, до Седана!.. Данный факт, господа, подтверждает следующую истину: любое правительство рискует пасть, когда оно отказывается от своих принципов и проявляет непоследовательность, так же как нация в результате абсолютизма может дойти до такого состояния, когда она будет неспособна установить свободный режим. Я не верю, что наша libertas quea sera tamen... [«свобода, хотя и запоздалая...»]3 будет совершенно бесполезной. Бразилия уже производит впечатление мальчика с седой головой. Мы испорчены. Когда мы убедим императора пожаловать нам немного больше воздуха, не будет ли это уже не вовремя, не будет ли уже все потеряно вплоть до чести? Я этого опасаюсь!.. Вам пет причины удивляться параллели. Если и существует какое-то различие, то оно отнюдь пе в пашу пользу. Всего за несколько лет до падения Второй империи один политический мыслитель Германии сказал о ней, что, несмотря на наличие конституции, несмотря на существование сената и законодательного корпуса, которые были не чем иным, как бюрократическим механизмом, наполеоновское правительство представляло собой не что иное, как чистый абсолютизм, сдерживаемый страхом перед бомбами Орсини 4,

Отлично. Писатель сказал правду, однако не всю правду. Не только страх перед бомбами Орсини умерял правительство Наполеона, которое могло называться социализмом на троне. Его умеряло также сочувствие к нуждающимся классам, постоянное внимание, проявлявшееся к интересам четвертого сословия,— пункт, который всегда составлял основу мировоззрения нового бонапартизма.

Абсолютистское правление Наполеона умерялось также societes des secours mutuels, cites ouvrieres, societe industrielle de Mulhouse [обществами взаимопомощи, рабочими городками, промышленным обществом Мюлу- за]; оно умерялось также кухнями императорского принца, которые снабжали трудящихся едой но чрезвычайно дешевым ценам, бесплатными банями столицы, Grand Cafe Parisien, сооруженным у ворот Сан-Мартин, неподалеку от рабочих кварталов, где бедняк мог за гроши выпить свой стаканчик, сидя па бархатном диване при блеске канделябров. Между тем что мы здесь имеем? Тоже чистый абсолютизм, умеряемый, однако, лишь битвой при Лваиъ, Фоска, банкротством государства, коррупцией министров, нищетой народа и путешествиями короля. Или, может быть, но крайней мере вы, граждане Эс- кады, имеете основании считать себя счастливыми? Вы, которые с трудом зарабатываете хлеб насущный в йоте лица своего, вы, к которым, как и к большей части страны, применимо то, что однажды сказал Гладстон о своей Англии: «В девяти случаях из десяти жизнь не более как борьба за существование!» И какая борьба! Борьба с природой, которая нередко проявляет к вам жестокость; борьба с обществом, которое противодействует вам не менее злобно; борьба с капиталом, который смотрит на вас с недоверием и не удостаивает вас поощрением; борьба с государством, которое умножает налоги, увеличивает трудности, лишает перспектив па будущее; и в этой борьбе на четыре фронта вам приходится добывать средства для жизни и для воспитания своих детей!.. Я не социалист: не принадлежу к числу тех, кто считает себя способным росчерком пера устранить почти неизлечимые человеческие страдания. Но я не подпеваю также хору манчестерской школы; не считаю, что нищета является всегда наказанием за нежелание трудиться, что как следствие любое средство для облегчения нищеты означает поощрение бездеятельных и ленивых. Открыто говорится, что Эскада наредкость богата, что это один из самых богатых муниципалитетов провинции. Хочу верить, что это так. Однако не странно ли, что, будучи столь обеспеченным муниципальным округом, жители города выглядят с этой стороны отнюдь не привлекательно? Из двадцати тысяч человек населения округа на город приходится около трех тысяч. Эти три тысячи душ или, вернее сказать, эги три тысячи ртов распределяются скорее всего следующим образом:

90% нуждающихся, почти бедняков,

8% живущих сносно,

1,5% живущих хорошо,

0,5% относительно богатых.

Подобная картина, которая, возможно, грешит избытком розового цвета, не может, однако, дать иного пред-' ставлення о нашем экономическом положении, как лишь об ужасной нищете, смягчаемой надеждой на удачу в лотерее. В условиях этой печальной конъюнктуры что делает государство, что делает провинция, что делает коммуна для населения, чтобы уменьшить его трудности и обеспечить его работой? Они поступают так, словно на спину животного, упавшего от усталости, навьючивают еще несколько килограммов с целыо помочь ему подняться. Государство и провинция выжимают ежегодно из этого муниципалитета (не упоминая о других каналах, а лишь о том, что поступает от двух податных контор) от 25 до 30 миллионов реалов. Это то, что поступает от населения. Теперь посмотрим, каковы расходы: 10% от этой суммы тратится на народное образование; 15% — на правосудие и его органы; 20% —на полицию; 1—2%—на церковь; остальные же средства, а именно более половины, расходуются на другие цели, причем надо еще заметить, что расходы на местную полицию являются единственными, которые приносят практический и реальный результат, поскольку гражданин во многих случаях получает по спине благодетельный удар дубинкой. В свою очередь муниципалитет выполняет с таким же рвением свои функции, и в конце концов неизвестно, на что тратятся его доходы. Ибо повсюду и со всех сторон наблюдаются те же болезненные симптомы, те же стремления, та же тревога. Совесть у людей как бы потеряла центр духовного притяжения и беспокойно колеблется в поисках точки опоры. Просвещение почти равно нулю, как равно нулю и желание обучаться; пример мы имеем у себя дома. Вы только что слышали, что расходы на школы этого города значительно ниже расходов на полицию,— явный признак умственной отсталости. Этим дело пе ограничивается. По мнению компетентных лиц, нормальная пропорция между числом жителей в той или иной местности и числом лиц, которые должны посещать школу, составляет 12—15%, если эта местность претендует на то, чтобы считаться передовой. Так вот, из трех тысяч душ, которые, как мы говорили, живут здесь, лишь четыре процента с небольшим фактически посещают существующие пять учебных заведений, и это при 7% всех детей, записавшихся в школу!.. Как видите, у нас еще существует некоторое предубеждение против дьявольского искусства читать и писать, пользуясь ироническим выражением итальянца Аристидеса Габелли6.

Прибавьте это к прочим явлениям нашего упадка.

Народный клуб Эскады, господа, пе претендует — ибо это было бы смешно — воздвигнуть плотину сопротивления против потока стольких бед, беглый обзор которых я только что сделал; но он намерен внушить народу этого города живейшее чувство сознания своего значения, пробудить в пем негодование против угнетателей, сочувствие к угнетенным. И есть моменты — я уже сказал с известным основанием,— когда сочувствие тоже может решать проблемы.

Я кончил.