Пиррон

1 ~ЖИЗНЬ~1І Происходил из города Элида в Пелопоннесе28.

Как стать самым любимым? — Быть самым могущественным и при этом нестрашным.

Что сильнее, жизнь или смерть? — Жизнь, только она несет такие страдания.

Самое любопытное в этой истории — реакция властителя Македонии на ответ на последний из своих вопросов.

Кто знает, может быть, необычное поведение великого завоевателя дало миру еще одного необычного человека — философа Пиррона! / Александр III Великий

/ Александр Македонский /.

Царь Македонии в 336 - 323 гг. до н. э.

/ Мраморная статуя. Хранится є Стамбуле. /

(Александр Македонский был первым греком, не носившим бороды. С него пошла эга мода, и продолжалась она до тех пор, пока римский император (117 — 138 гг.) Адриан (Публий Элий Адриан; 76 — 138) не прекратил ее, возвратив грекам прежние идеалы...) Рассказывали, что за хвалебное сочинение в честь Александра он получил 10 ООО золотых монет.

Ничто он, Пиррон, не называл ни прекрасным, ни безобразным, ни справедливым, ни несправедливым и утверждал, чго ни в чём ничего не существует по истине [в действительности!, люди же делают всё по закону и обычаю, ибо всякая вещь есть не в больше-й степени это, чем то.

/ «Ничуть не более это, чем то» — было философским девизом и частым присловьем Пнррона. /

Пиррон называл себя скептиком, показывая этим, что в суждениях о вещах лучше всего воздерживаться от какой бы то ни было категоричности.

/ Скептицизм — от грен, ах^ятоцш — «рассматриваю», «исследую», «обдумываю», «размышляю», «сомневаюсь».

«Пирронизм — это искусство обсуждать все вопросы, всегда приходя к воздержанию от суждения». /

Пиррон сформулировал поведенческий идеал скептических убеждений, назвав его АТАРАКСИЕЙ (греч. атара^іа — «невозмутимость»). Сам же он был и примером, и образцом такого образа жизни.

/¦¦¦ Однажды Пиррон находился в открытом море на корабле; его спутники были напуганы бурей; один лишь он, совершенно спокойный, сохраняя присутствие духа, указал на поросенка, пожирав-шего что-то, и сказал, что мудрец должен сохранять такое же безразличие. ¦/

Пиррон заложил основы АКАТАЛЕПСИИ — учения об осознании своего незнания.

Охотнее всего Пиррон упоминал о Демокрите, а также о Гомере, восхищаясь им и без конца повторяя бессмертную первую строфу из «Илиады»: «Листьям в дубравах древесных подобны сыны человеков!»

Как и Сократ и Пифагор, Пиррон тоже учил изустно. Поэтому о его взглядах мы знаем лишь от его ученика Тимона (320 — 230 гг. до н. э.) из Флиунта, и то через, как говорится, третьи руки.

> Тимон сравнивал своего учителя с солнцем. На что

лоза для козла съедобна, а для человека горька, отбросы годятся в пищу свиньям и не годятся для лошадей. Неодинаковость представлений у разных существ делает невозможным какое бы то ни было единство в пользу суждений об истине.

Увы: что одному во вред, то другому на пользу. Так, повар Алек-сандра Македонского грелся в тени и мёрз на солнце. Мы все принципиально разны — один влечется к врачеванию, другой к земледелию. И как можно хотеть в такой ситуации общность?!

Увы: каждое из 5-ти наших чувств воспринимает мир по-своему, и ухо никогда собой не познает вкус яблока. Где же им сговориться в одинаковость суждений по поводу ощущений и что люди могут знать о целом, если частям вместе не сложиться?!

Увы: но даже если взять и сами чувства по отдельности, то всё здесь зыбко и не ухватываемо. Так, глядя на солнце, мы видим, будто оно не движется. Спрашивается, чем можно поправить такие отклонения наших анализаторов, если о них мы от них же и знаем?!

Увы: что для одних справедливо, то для других произвол.

6—10. Увы: в чем, собственно, мы хотим иметь прочность подхода, если мы все телом непохожи, проживанием разнимся, привычки имеем каждый свой и мысли только те ценим и признаём, которые сами имеем. Своенравные и упрямые, находясь в неверном мире, знающие обо всём лишь частично или косвенно, да и это всё под большим вопросом, ибо нет критерия, могущего эталонировать имеющееся, — как нам браться за познание вещей, если сами они есть проблема познания? Получается, что мы хотим узнать, да вот только узнать-то и не сможем! > Блез Паскаль:

«Больше всего меня удивляет то, что люди не удивляются немощи своего разумения. Они серьезнейшим образом следуют всем заведенным обычаям, и вовсе не потому, что полезно повиноваться общепринятому, а потому, что твердо убеждены в правильности и справедливости своих действий. Ежечасно попадая впросак, они с забавным смирением винят в ¦"¦оч себя, а не те житейские правила, постижением которых так хвалят-ся. Этих людей очень много, они слыхом не слыхивали о пирронизме, но служат вящей его славе, являя собой пример человеческой способности к самым бессмысленным заблуждениям: они ведь даже и не подозревают, насколько естественна и неизбежна эта немощь их разумения, — напротив, неколебимо уверены в своей врожденной мудрости».

(Блез Паскаль. Мысли)

ПJ ¦ Текучесть и непрерывная качественная неустойчивость тии, а потому и невозможности судить о них с точки зрения категорий «истины» и «лжи». Так что лучше всего — воздерживаться от однознач- но-определенных утверждений и пребывать в невозмутимости духа и полной свободе суждений.

Если же в зависимости от разницы между живыми существами являются различные представления, судить о которых невозможно, то необходимо воздерживаться от суждения о внешних предметах.

Если бы всем одно и то же казалось вместе прекрасным и мудрым, то ие было бы среди людей враждующего спора.

Возможно, что веши обладают и такими качествами, о которых мы не знаем из-за отсутствия у нас соответствующего органа ощущения... Если же чувства не могут воспринять внешнего мира, to и мышление не мо-жет рассуждать о нем должным образом, а потому нам более подобает воздержание от суждений о внешнем мире.

V С С ощущениями действительно есть проблемы. Те чувства, что имеются у человека, странно изолированы, например, ушами нельзя понюхать, и в то же время не менее странно взаимосвязаны — слепые лучше слышат, чем зрячие.

Чувства подвержены развиваемости и в упражнениях возвышаются: занятия музыкой утончают слух, а увлечение живописью повышает цветовую зоркость, но и они же необыкновенно аморфны и ускольза- юше неактивны — человек, к примеру, может сколько угодно смотреть, но не видеть, слушать, но не слышать. А что уж говорить о том, что мы видим или лишь то, что знаем, или то, что хотим видеть! Не случайно же было сказано обращенное к нам пророческое слово: «Имеющий уши да услышит!», «Не так тот слеп,- как кто не хочет видеть!»

Ощущения как будто специально созданы для обманываемости, и сами же люди научились себя обманывать своими же органами чувств: это и всем известная маскировочная техника у военных; это и особая ірафика вертикальных и горизонтальных рисунков в одежде и в оформлении интерьеров для скрадывания излишней полноты или роста человека и коррекции нежелательных пропорций реальных помещений.

Люди видят (!) во сне, чувствуют фантомные боли в ампутированных конечностях, поддаются на обманы миражей, обманываются в истинности восприятий при болезнях тела, как это бывает при желтухе, из-за которой весь зримый мир «желтеет». Непрерывный тон одинаковой звуковой частоты и силы мы через некоторое время вдруг перестаём вообще слышать, а теплая вода после горячей воспринимается нами как холодная. Бессмысленно есть сладкое яблоко после шоколадной конфеты: на вкус оно будет почти что мерзким.

Как человеку быть довольным своими чувствами, когда он уступает паукам и змеям в ощущении температур: те различают и более широкий диапазон и куда меньший перепад — до тысячных долей градуса.

Царь природы, человек различает лишь несколько тысяч запахов, а

рядовой щенок — до полумиллиона. Кузнечик, «прописанный» где- нибудь в Подмосковье, способен улавливать толчки среднего землетрясения, случившегося в районе, скажем, островов... в Тихом океане. Это доступно ему потому, что он реагирует на колебания с амплитудой, равной половине диаметра атома водорода.

А взять медузу! Как ей удается за 10 — 15 часов «узнать» о приближа-ющейся буре? И ведь узнаёт и успевает спрятаться. Летучие мыши играючи слышат ультразвук, лошади и верблюды без проблем и без миноискателя находят мины, чувствительности гидролокаторов дельфинов дивится уже не одно поколение инженеров, а геоориентация птиц вообше смахивает на чудо.

Конечно же, мы, бывает, отчаиваемся. Чем нам воспринять тыся- че-угольник; каким чувством заметить скорость света; как ощутить ген, экономический строй общества, атом? А каким органом обнаружить бесконечность, субстанцию, сущность?!

Но с другой стороны. Так ли уж мало у нас имеющихся чувств и нам ли завидовать... кому — животным? Разве нет ли у нас «чувства уюта», «чувства долга», «чувства прекрасного»? А замечательное шестое чувство — сексуальное? И седьмое — чувство, которым мы познаём Бога! «Чувство зависти», «чувство смерти», «чувство жизни», «чув-ство собственного достоинства», «чувство восприятия моего и чужого Я» — это тоже наши чувства.

Есть вообще непонятные проделки прирожденных нам традиционных чувствилищ. Так, лет двадцать назад в одном из зарубежных городов произошел забавный случай. Два человека обошли многих врачей, жалуясь на странный недуг. Время от времени им слышались голоса, которые советовали покупать холодильники, стиральные машины, ав-томобили, мыло, зубную пасту...

Врачи недоумевали — пациенты были психически здоровы и вовсе не склонны к мистике.

Известно, что у детекторного приемника очень плохая избирательность. И если он принимает одинаковые по мощности сигналы разных радиостанций, то в наушниках будет сплошная мешанина. Но положение сразу изменится, если сигнал одной из радиостанций будет много мощнее других — он просто подавит остальные. Так и случилось в этой истории — сигналы близко расположенной рекламной радиостудии подавляли в «зубном» детекторе передачи дальних станций, и «больные» слышали только навязчивые советы, от которых не могли избавиться...

Вот и судите, заслужил или нет Пиррон себе место в философии, когда пристально вгляделся в столь привычное для всех нас — наше же ощущение. Вгляделся и задумался. Крепко! Основательно! О

Доказательство всегда нуждается в критерии, чтобы быть твердым, и не может быть правильного доказательства, если ему не предшествует правильный критерий; но и правильного критерия не может быть без того, чтобы заранее быть уверенным в том, что он снабжен доказательством. Получается, что и доказательство, и критерий попадают в заколдованный круг, в котором они оба оказываются недостоверными, ибо киждое, ожидая подтверждения через другое, становится недостоверным подобно другому.

Если всякое явление созерцается в известном условии, на известном расстоянии и в известном положении, каждое из которых производит большое изменение в представлениях, то мы будем вынуждены и в этом случае прийти к воздержанию от суждения, ибо предполагать какое-нибудь представление без доказательства мы не имеем права, а если мы возьмемся та доказательство, то это доказательство потребует другое доказательство и т. д., что невозможно.

В силу примесей наши чувства не воспринимают точной сущности внешних предметов. Но не воспринимает их также и разум, главным образом потому, что ошибаются его руководители — чувства; кроме того, может быть, и сам он производит какую-нибудь присущую ему примесь к тому, чю ему сообщают чувства.

Л вот еще аргументы в пользу воздержания от суждения о природе вещей. Например, оскребки рога козы, созерцаемые просто и без составления, кажутся белыми, а в составе рога являются черными. Точно так же и опилки серебра сами по себе кажутся черными, в сложении же в целое они представляются белыми. Части тонарийского камня, будучи отшлифованы, кажутся белыми, а в сложении с нолной совокупностью — жел-тыми. И песчинки, отделенные друг от друга, кажутся жесткими, собранные же в кучу, они производят мягкое ощущение. И чемерица, если принимать ее тонко растертой и вспененной, производит удушье, но этого не происходит, если она грубо размолота. Вино, употребленное в меру, укрепляет нас, а выпитое с излишком — расслабляет тело.

Одни из существующих вещей похожи, другие не похожи между собой,* одни равны, другие не равны; и это существует по отношению к чему- нибудь; всё, таким образом, существует по отношению к чему-нибудь. И ют, кто говорит, что не всё существует по отношению к чему-нибудь, подтверждает то, что всё существует по отношению к чему-нибудь, ибо їсм самым, что он нам противоречит, он указывает, что положение «всё существует по отношению к чему-нибудь» имеет отношение к нам, а не вообще. Далее, если мы указываем, что всё существует по отношению к чему-нибудь, то ясно отсюда, что мы не сможем сказать, какова каждая иетць по своей природе и в чистом виде, но только каковой она нам кажется по отношению к чему-нибудь.

Землетрясение не одинаково волнует тех, кто его испытывает впервые, и тех, кто привык к нему. А какое сильное впечатление производит на человека впервые увиденное море! Но и красота человеческого тела, созерцаемая впервые и внезапно, волнует нас больше, чем привычное et зрелище. То, что редко, кажется нам ценным, а попадающееся часто и легко достижимое — отнюдь нет. [...] Итак, раз одни и те же вещи кажутся либо поразительными или ценными, либо вовсе не такими, смотря п<$ постоянному или редкому их появлению, мы заключаем отсюда, что смої жем, пожалуй, сказать, каковой кажется всякая вешь в связи с ее постоянным или редким появлением, но мы не в состоянии утверждать, какова в чистом виде каждая из внешних вещей.

¦ Некоторые из эфиопов татуируют маленьких детей, мы же нет; и персы считают приличным носить разноцветную и длинную до пят одежду, для нас же это неприлично. Индийцы на виду у всех совокупляются с женщинами, большинство же других людей считают это позорным. [...] Догматические же положения мы противопоставляем друг другу, указывая, что одни признают существование одного элемента, другие — бесконечного количества, и одни признают душу смертной, другие — бессмертной...

Выходит, что и по отношению к нравственности, верованиям, обычаям и законам мы также не можем сказать, каковым является по природе подлежащее суждению, но только можем сказать, каковым оно является по отношению к данному поведению жизни, к данному закону, к данному обычаю и к каждому из остального. Таким образом, и здесь мы убеждаемся, что необходимо воздержаться от суждения о природе вне нас лежащих вещей.