§ 2. Ранний пирронизм и «академический» скепсис

Пиррон из Элиды (ок. 360—270 гг. до н. э.) был сначала посредственным живописцем, а затем, прослушав философские курсы мегари- ка Брисона, сына Стилпона, и демокритовца Анаксарха, увлекся философией.

Судя по этому изложению, учение Пиррона не имеет отношения к «гимнософистам», или «магам» — чтобы узнать все это, нечего было «ума искать и ездить так далеко». Перед нами элементы, имевшиеся уже в греческой мысли, и Пиррон только синтезировал их в особое учение. Он ничего не писал, и о его воззрениях мы знаем из сочинений его ученика Тимона из Флиунта, бывших источником большинства сведений р Пирроне, повторяемых последующими философами. Ти- мон писал, что, согласно его учителю, «для достижения знания нужно постигнуть троякое: во-первых, как произошли вещи, во-вторых, каким образом следует нам к ним относиться, и наконец — что мы будем иметь от такого к ним отношения. Относительно вещей он говорил, что они невыразимы, а равно неразличимы, неустойчивы и порождают разногласия, почему нельзя [различить] истинное и ложное мнение о них.

Отсюда можно заключить, что Пиррон строит здесь ответ на вопрос относительно счастливой жизни. Вещи не могут быть постигнуты ни чувством, ни разумом, а потому мы не можем предпочесть какое бы то ни было мнение о них. Отсюда «афасия» и «атараксия»; но не первая, а вторая составляет цель жизни и условие нравственного поведения. А значит, воздержание от суждения, которое выступает специфической чертой скептицизма как такового, оказывается у Пиррона средством достижения атараксии, а не целью, как может сперва показаться. Вместе с тем Пиррон не создал какой бы то ни было положительной нравственной доктрины, удовлетворясь этой чисто отрицательной характеристикой.

Два тезиса приписывает ранним скептикам Диоген Лаэрций: «ничуть не более» и «на всякое слово есть и обратное» (см.: IX. 74). В них важна четкая зависимость пирроновцев, во-первых, от Демокрита с его принципом исономии или равновероятности («не более одно, чем другое») и, во-вторых, от Протагора, утверждавшего, что о всякой вещи возможны два противоположных мнения. Однако Демокрит делал из исономии окончательные выводы, например о бесконечности числа атомов или их форм он заключал из того, что оно не более одно, чем другое. Протагор же приходил к человеку как мере всех вещей. Установка скептиков — иная, т. е. воздержание от суждения.

Мы не знаем, уточнял ли Пиррон взаимоотношение ощущения и мышления и, в частности, верил ли он в непреложную истинность ощущений, показания которых извращаются разумом. Слова Секста Эмпирика (Против ученых.

Непопулярность пирронизма в течение двух следующих столетий в немалой степени объяснялась этим обесчеловечением философии. Другую линию скептической аргументации, более жизненную, представляет Вторая Академия. Аркесилай (ок. 315—240 гг. до н. э.), ее первый представитель, пришел к скептицизму на основе своей полемики со стоиками, пытаясь опровергнуть которых, он прибег к сократической диалектике. Ученик Крантора, он сочетал платонизм с ме- гарской «диалектикой» и скептицизмом, так что о нем было сказано:

Ликом Платон и задом Пиррон, Диодор серединой.

Воззрения Аркесилая знаменовали перелом в деятельности Академии, ибо узко понимаемый «сократизм» означал отказ от положительного учения Платона и абсолютизацию негативных результатов диалектики Сократа. Но это было и немаловажное изменение в скептицизме, а именно если Пиррон расматривал атараксию как цель, а в воздержании от суждения видел средство, то, по Аркесилаю, «целью ...

Смена ориентации была связана с гносеологическими и полемическими установками Аркесилая. Он направлял свои удары в первую очередь против стоического учения о каталептических представлени- яхи о «согласии». Каталептические представления, утверждал он, не-возможны, а стоическое учение о них противоречиво. В самом деле, стоики утверждают, что существуют три начала знания: наука, мнение и опосредующее их постижение. Наука — это непогрешимое постижение с помощью разума, мнение — бессильное и ложное согласие, постижение же есть согласие, рождаемое каталептическим представлением. Наука существует у мудрых, мнение — у глупцов, а постижение обще тем и другим. Но в таком случае налицо противоречие. Ибо, во-первых; согласие возникает по отношению к смыслу, а не к представлению, а во-вторых, нельзя найти такого представления, которое не могло бы оказаться ложным. Наконец, будучи общим мудрым и глупцам, согласие оказывается одновременно основой как мнения, так и науки.

Но если разницы между истиной и заблуждением нет и если «согласие» не гарантирует истины, то мудрец должен воздерживаться от суждений. На чем же будет он тогда основывать свое поведение? Ар- кесилай заменяет двойственный критерий стоиков — допустимость «надлежащего» действия и моральную оправданность — одним кри-терием «благоразумия» (eylogon). Тот, кто в своих поступках основы-вается на благоразумии, тот преуспевает в них. Поэтому благоразум-ный поступок является и надлежащим, и морально оправданным. Причем следует добавить, что благоразумный поступок достигается вследствие разумного действия, а его разумность проявляется в ус-пешности. Так философ выходит за пределы чисто логического пони-мания разумности, угадывая необходимость внешнего критерия, и находит его в успехе.

Представитель Третьей Академии Карнеад из Кирены (ок.

В 155 г. до н. э. Карнеад, вместе с двумя другими философами, стоиком Диогеном и перипатетиком Критолаем, прибыл в Рим в качестве члена афинского посольства. По преданию, он выступил перед Катоном Старшим с яркой речью в защиту добродетели, снискав тем самым его благоволение. На следующий день он снова произнес речь и на примере той же добродетели — справедливости — обосновывал недостоверность всякого знания... После этого прямодушный римлянин потребовал изгнать из Рима греческих философов, ибо такая игра с истиною грозит римскому юношеству и всему отечеству.

Подобно Аркесилаю, Карнеад резко критиковал стоиков, и сам говаривал, пародируя известную фразу: «Не было бы Хрисиппа, не было бы и меня». Он начинает с учения стоиков о каталептической фантазии, говоря, что нет такого представления, которому нельзя было бы противопоставить другое — противоположное, но столь же убедительное. Чувства вводят нас в заблуждение — и он приводит многочисленные примеры обмана чувств. Мы можем воспринимать несуществующее — в этом убеждают галлюцинации, сны и различ-ные иллюзии. Нас обманывает и разум, ибо мышление постоянно на-талкивается на различные апории, не в силах их разрешить. В доказа-тельстве последнего тезиса ему помогает обширный опыт софистов и мегариков. Отсюда признание необходимости воздерживаться от су-ждения. Однако скептицизм Карнеада более умерен, чем скептицизм пир- ронистов и Аркесилая.

Отсюда вытекает главное различие между скептиками-пиррони- стами и «академиками» — если первые требуют в жизни следовать сложившимся обычаям,то вторые — вероятности, причем возможно большей вероятности. Правда, понятие вероятности (pithanotes)y них еще совершенно качественное и выражает только степень нашей субъективной убежденности в истинности доступной нам информации. Количественное выражение вероятности Античности еще неизвестно, а ведь только оно могло бы доставить вероятностной концепции объективную основу. Но ведь Карнеад ее и не ищет... И все же нельзя не отметить, что введенная им градация вероятностей существенно смягчает, если не вовсе стирает, отличия карнеадова «вероятного, проверенного и несомненного» восприятия от стоической «каталептической фантазии». Однако в силе остается феноменалистиче- ская тенденция скептицизма, резко отделяющая его от объективизма стоиков. Иначе говоря, скепсис Карнеада по-прежнему полностью распространяется на сущность вещей, исключая ее постижение.

Карнеад критикует и теологию стоиков. Видимо, он не отрицал су-ществования богов, считая его, однако, только вероятным. Но, даже считая необходимым почитание богов, он опровергал «догматиче-скую» аргументацию своих противников — стоиков, а тем самым по существу подрывал основы всякой религии. Как пишет Секст Эмпи-рик, «признающие существование богов пытаются обосновать это положение четырьмя способами. Первый состоит в согласии всех лю-дей; второй — в мировом порядке; третий — в бессмыслице, выте-кающей из отрицания божественного; четвертый и последний — в устранении противоположных аргументов» (Против ученых. IX. 60). Ни один из этих аргументов не убеждает Карнеада. Далеко не все со- 336 гласны, что боги существуют, — есть и атеисты, и целые племена, не знающие богов. Да и вообще, из того, что кто-то во что-то верит, не вытекает реальность того, во что он верит. Из признания устроенно- сти и упорядоченности космоса нельзя вывести его разумности и божественности: ведь если «божественны» регулярно повторяющиеся процессы, то почему бы не провозгласить божественной малярию с ее периодически повторяющимися приступами? Что же касается двух последних «доказательств», то они как раз на руку скептику: бессмысленны как отрицание, так и утверждение божественного, а устранение противоположных аргументов столь же основательно, как и уничтожение аргументов в пользу божества.

Карнеадова критика стоической философии религии, как и религиозных представлений вообще, основывается на логическом анализе аргументов в защиту существования бога (богов). Вот пример критики стоического понимания бога как живого существа: « Если бог существует, то он живое существо. Если он живое существо, то он чувствует, поскольку живое отличается от неживого только тем, что оно чувствует. Если же он чувствует, то он слышит, видит, обоняет и осязает. В таком случае существуют соответственно чувствам некоторые предметы, привлекающие и отталкивающие его... Если же так, то и для бога есть некоторые беспокоящие его вещи. А если для него существуют беспокоящие его вещи, то бог подвержен изменению к худшему, а стало быть, и уничтожению... Следовательно, божественного не су-ществует» (Секст. Против ученых. IX. 142—143). Аналогичные про-тиворечия находит Карнеад в стоическом учении о телесности божества, в представлении, что оно ведет блаженную (счастливую) жизнь, и т. д. Несомненно, что он использует аргументы эпикурейцев против традиционной религии, не доводя, однако, дела до категорических утверждений о богах, свойственных эпикурейцам, — ведь и они «догматики»... Карнеад отвергает стоические (как, впрочем, и обыденные) представления об оракулах и прорицаниях, чудесах и «вещих» сновидениях. Все это может быть объяснено естественными причинами, совпадением, и т. д.

В понимании общества и нравственности Карнеад стоял на позиции условности законов и норм, считая, что понятия справедливости и несправедливости, добра и зла устанавливаются людьми соответст-венно их интересам. По сообщению Лактанция, Карнеад считал, что «люди, установили право ради своей пользы, что видно из различия нравов и того, что они со временем меняются,— естественного же права не существует... И он выводит это посредством такого аргумента: всем могущественным народам, в том числе самим римлянам, захватившим власть над миром, если бы они захотели быть справедли-

22-6334 337 выми, то есть вернуть чужое, пришлось бы вернуться в хижины и жить в нужде и нищете» ( Vogel С. de. Greek Philosophy. III. 1126).

Трудно судить о содержании этического учения Карнеада. Можно только сказать, что он, видимо, признавал свободу воли как независимый причинный фактор поведения, направляя это представление против фатализма стоиков.

Учеником Карнеада был Клитомах(ок. 175—110 гг. дон. э.), карфагенянин, собственное имя которого было Гасдрубал. Он подробно излагал учение своего предшественника, написав о нем свыше 400 книг. Но они дошли до нас лишь в ничтожном числе отрывков, которые можно с большим трудом извлечь из сочинений доксографов.