Несколько слов о первом номере журнала «Вопросы философии»

Провал грандиозного коммунистического эксперимента заставляет по-новому рассматривать всемирную историю, особенно ее ас-пект, названный Гегелем «иронией истории», ставить вопросы о благих намерениях и объективных результатах, о должном и сущем, идеалах и действительности; искать новые подходы к пониманию природы человека, народов и наций; он напоминает об исторической ответственности лиц, уверовавших в спасительную роль своих идей и вознамерившихся «осчастливить» человечество.

Можно с уверенностью заявить, что поставленные вопросы и аналогичные им станут предметом основательных исследований многих грядущих поколений. Дело в том, что неудача 70-летнего советского опыта строительства социализма и коммунизма раскрыла, на наш взгляд, один из важнейших аспектов исторического процесса, на который в прошлом мало обращалось внимания, а именно на тот факт, что жизнь людей, народов и государств протекает не только в сфере сущего, но также и в сфере должного (долженствования, смысла, ценности). Лишь на очень низкой ступени развития человек не ведает о должном, живет исключительно в рамках сущего, действительности. С момента же, когда он осознал себя человеком, он стал жить в русле должного, долженствования. Сказанное означает, что сущее и должное, материальное и идеальное или, образно говоря, земное и небесное составляют необходимые формы бытия человека в мире, содержание его жизни. С этой точки зрения человек — не только часть мира, но также существо не от мира сего.

Полноценная человеческая жизнь, в отличие от животной, предполагает должное, идеал, представление о том, какой должна быть жизнь человека, образ бытия людей. Это значит, что жизнь людей, народов и наций приобретает смысл и ценность в зависимости от степени осуществления идеала, должного, будь то аме- риканская мечта о великом обществе, русская идея соборности или коммунистическая установка — «от каждого по способностям, каждому по потребностям».

Идеал есть совершенство, абсолютное совершенство. В сфере сущего, действительности, мира явлений он неосуществим. Однако человеческая жизнь, лишенная стремления к идеалу, должному, бесцельна, не имеет смысла, ценности. Так одним из идеалов человека была и остается мудрость, но она, по словам Пифагора, который согласно преданию впервые заговорил о мудрости как идеале, доступна лишь богу, удел же людей — стремление, влечение, любовь к мудрости — философия.

Идеал представляет собой сверхчувственный, метафизический аспект жизни и бытия, служит, говоря в духе Аристотеля, необходимой формой (измерением, как принято ныне говорить) сущего, дей-ствительности, изменчивого мира вещей.

Из данного понимания идеала следуют весьма важные выводы.

Неудачи и провалы на пути его осуществления могут л ишь ослабить тяготение к нему, а не сокрушить его. Подлинный, гуманистический идеал несокрушим, он крепче бронзы. Поэтому провал коммунистического эксперимента в бывшем СССР не означает смерти самого идеала социальной справедливости. Он жив и будет так или иначе жить, особенно в России, где «всегда найдется немало людей, недовольных несправедливостью, оценивающих будущее дороже на-стоящего и готовых слушать любых мечтателей, пророков, а иной раз и властолюбцев, которые знают простые средства искоренения социальных болезней и готовы ради этого на все. Такой народ, и другим его не сделать» (ЛифшицА. Способны ли коммунисты проявить политическую осмотрительность? // Известия. 1993. 10 июля. № 128.

Сказанное вместе с тем означает: каков характер народа, его психологический настрой и ценностные ориентации, такова и его историческая судьба. Перефразируя древнего Гераклита, можно даже утверждать, что характер народа — его судьба. Аналогичную мысль высказывает и современный автор: «Этнический характер не только отражает различные исторические условия, в процессе которых он формируется, но и сам творит историю» (Чертихин В.Е. Этнический характер и исторические судьбы России // Общественные науки и современность. М., 1996. № 4. С. 79).

В отношении идеала, должного надо избегать крайностей, в частности требовать: либо все, либо ничего. Это значит также, что идеал не выводим из явлений сущего, действительности, будь то польза, счастье в смысле материального благополучия или воля к вла- сти, ее обретение. Ибо идеал на то и идеал, чтобы возвышаться над действительностью, находиться так или иначе вне области сущего, возвышаться над окружающей нас реальностью, хотя верно и то, что идеал не может полностью быть оторванным от действительности. Польза, материальное благополучие и т.п. — явления по своей природе слишком земные, приземленные и ограниченные, чтобы стать всеобщими идеалами, ценностями. Вместе с тем отказ от земных благ, т.е. исключительная ориентация на духовный мир, являясь монашеским идеалом, ведет к отказу от полноценной человеческой жизни.

Во всяком случае, жизнь людей проходила и проходит между ука-занными крайностями, но, так сказать, с уклоном в ту или иную сторону. Вспоминается Аристотель, первая фраза его «Метафизики». Отражая по преимуществу интеллектуально-духовную ориентацию древних греков, она гласит: «Все люди от природы стремятся к знанию». Современный философ, пожелавший бы передать мещански- меркантильный дух капиталистической эпохи, выразился бы, надо полагать, следующим образом: «Все люди от природы охвачены жаждой наживы».

Повторим: польза, нажива не могут быть идеалом, должным, нравственно оправданным состоянием общества.

* * *

Рассмотрим так называемую дискуссию по книге Г.Ф.Александрова «История западноевропейской философии» в контексте предложенной концепции идеала. Прежде всего следует сказать, что названная дискуссия представляет собой один из эпизодов коммунистического эксперимента, в частности опыта по принудительному внедрению в сознание советских интеллектуалов антифилософии, т.е. того, что противоречит духу философии, ее идеалу — мудрости и отысканию истины, которые, как известно, возможны лишь в атмосфере борьбы мнений и свободы критики. Излишне на- поминать, что в условиях тоталитарной системы борьба мнений и свобода критики в корне исключались. Имела место имитация дискус-сии, например при обсуждении книги Г.Ф.Александрова. Поэтому, называя вещи своими именами, приходится говорить о «так называемой» дискуссии.

Излишне напоминать, что в книге Г.Ф.Александрова (да и во всех публикациях советского периода, за редким исключением) история философии была политизирована и сведена к худосочной схеме борьбы материализма и идеализма, а также диалектики и метафизики. Однако верхним эшелонам власти, в частности тогдашнему главному (после Сталина) идеологу ВКП(б) А.А.Жданову, этого показалось мало. Решено было философию, чуть ли не с периода античности, полностью превратить в служанку партии. Словом, философии было предложено каждый раз менять свои ориентиры в соответствии с из-меняющимися политическими предпочтениями власть предержащих, а также в связи со складывающимися международными отношениями и внутренней ситуацией в стране.

Обратимся к некоторым выступлениям при обсуждении книги Александрова, а также к фактам, свидетельствующим о том, что не так просто свернуть философию с пути ее назначения и повернуть на путь деградации. Философия, будучи свободной творческой мыслью, не приемлет над собой насилия, принудительного признания за истину внутренне несостоятельного суждения, тезиса, положения. По поводу нелепой ситуации, в которую были поставлены советские философы, метко заметил Я.А.Милнер, раздаются призывы (разумеется, в руководящих инстанциях) смело ставить вопросы, выдвигать спорные положения. Но стоит кому-нибудь сделать это, продолжает он, как на него обрушиваются обвинения в немарксизме. Тем самым «хотят, чтобы спорные вопросы были бесспорными. Но бесспорных спорных вопросов не бывает, как и круглого квадрата, как и железного дерева» (Вопросы философии, 1947. №1. С. 406).

Внимательное изучение материалов по обсуждению (если не сказать по осуждению) книги Александрова показывает, что среди советских философов не было пресловутого единомыслия, обычно приписываемого им. Так, знакомясь с текстом выступления, представленном грузинским историком философии С.Данелия, нетрудно заметить, что для него история философии есть логическое развитие («филиация») идей. По его словам, «нельзя историю философии подменять рассуждениями не о философии. История философии должна быть историей развития философской мысли». Это значит, что недостаточен перечень взглядов философа, если «мы не укажем логическую связь между этими взглядами, если мы не сообщим ясно и отчетливо, какую проблему унаследовал философ от своего предшественника, как и при помощи каких средств мышления решал он эту проблему, какие противоречия были допущены при этом решении и что сделал следующий мыслитель для снятия этих противоречий» (Там же.

Хотя многие советские философы были вынуждены на словах поддерживать идеологический курс, взятый руководством партии в 40-50-х годах, наделе же большинство преподавателей философии в высших учебных заведениях, а также преобладающая часть сотрудников Института философии АН СССР и соответствующих республиканских учреждений была, можно сказать, больше озадачена, чем вдохновлена постановлениями ЦК ВКП(б) по идеологии, будь то постановление по III тому «Истории философии» или же «О журналах «Звезда» и «Ленинград».

В своем выступлении при обсуждении книги Александрова один из руководителей «философского фронта» В.И.Светлов недвусмысленно заявил, что постановление ЦК ВКП(б) по III тому «Истории философии» (посвященному по преимуществу классической немецкой философии) было «кое-кем» (мы бы сказали «многими») «встре-чено с внутренним ропотом, с внутренним несогласием» (Вопросы философии, 1947. № 1. С. 65). Призывая покончить с Гегелем, Светлов заявил: «Я уверен, что если бы не было решения о III томе, то всякого, осмелившегося выступить против Гегеля, освистали бы и оплевали...» (Там же). Светлов, бесспорно, прав.

Уместно напомнить, что несогласие многих советских философов с постановлением по III тому «Истории философии» косвенно выявилось при обсуждении книги Александрова, особенно в многочисленных критических выступлениях в адрес В.И.Светлова за его попытку насквозь политизировать философию. Ряд ораторов в своих выступлениях доказывали, что установка Светлова на отказ от достижений «реакционной» классической немецкой философии означает решительный пересмотр сложившейся марксистской концепции истории философии, неприкрытое игнорирование прямых высказываний Маркса и Энгельса относительно философии Гегеля и других немецких мыслителей.

Вот некоторые из характерных выступлений. В.П.Чертков: «В работе Александрова после французской философии рассматривается немецкая философия и это соответствует не только хронологии, но и тому, что немецкая философия является шагом вперед на пути развития. Если же судить по выступлению т.Светлова, то это не так; т.Светлов с этим не согласен» (Там же. С. 78). М.В.Серебряков: «Если же мы будем рассматривать Гегеля только как реакционера и не больше, мы окажемся в очень затруднительном и даже неловком положении. Как в этом случае объяснить, что такие умные, проницательные, гениальные люди, как Маркс и Энгельс, попались в эту хитро-умно расставленную ловушку?» (Там же. С. 102). П.А.Шария в своем выступлении попытался нейтрализовать нигде не опубликованное высказывание Сталина (о классической немецкой философии как аристократической реакции на французскую революцию и французский материализм), которое было использовано В.И.Светловым (а также М.В.Эмдиным, М.Г.Митиным и некоторыми другими идеоло-гами) для придания философии всецело классового и партийного характера. Оспаривая этот курс, Шария заключил: «Если согласиться с положениями т. Светлова, то нужно кое-что вычеркнуть из уже изданного первого тома сочинений товарища Сталина относительно

Гегеля, сделать купюры в новом издании произведений Ленина, не говоря уже о сочинениях Маркса и Энгельса» (Там же. С. 168). С ана-логичных позиций выступила М.А.Наумова, по словам которой Светлов «выбросил Гегеля в помойную яму» (Там же. С. 172), а также многие другие ораторы.

Симптоматичен и такой факт: в связи с неожиданной для А.А.Жданова защитой Гегеля со стороны многих участников совещания, Жданов констатировал: «Гегель, видимо, больше всех выигрывает в результате этого совещания» (Там же. С. 199). Но дело заклю-чалось не только (и даже не столько) в Гегеле, а в порочной установке на политизацию истории философии, которая, в сущности, означала отрицание какой бы то ни было логики (преемственности) в истории философии, а тем самым и ликвидацию истории философии как науки. Многие советские философы под флагом защиты Гегеля выступили против взятого Ждановым и другими идеологическими жрецами партии курса на полное превращение философии в служанку политики ЦК ВКП(б).

Итак, несмотря на вербальное признание курса на дальнейшую политизацию философии, многие участники совещания по книге Г.Ф.Александрова «История западноевропейской философии» наделе воспротивились этому курсу. Сказанное подтверждается также публикацией уже во 2-м номере «Вопросов философии» статей М.А. Маркова о природе физической реальности и И.И.Шмальгаузена о целостности в биологии. Обсуждение также показало, что за кажущимся единомыслием советских философов скрываются серьезные расхождения в понимании задач истории философии и философии вообще. Первый номер «Вопросов философии», ставший одним из важных историчес-ких документов, заслуживает всестороннего изучения.

В свое время по моей просьбе аспирант Аркадий Захаров, защитивший диссертацию по античной философии, составил именной указатель к 1-му номеру «Вопросов философии». Указатель довольно любопытен. Для меня, как специалиста по античной философии, явилось приятной неожиданностью «близость» древнегреческой философии философам советского периода, точнее говоря, их частые ссылки на ее представителей. За исключением ссылок на основоположников марксизма-ленинизма, упоминания о Платоне, Аристотеле и Демокрите следуют за Гегелем, Кантом и Чернышевским. Много ссылок на Сократа, Гераклита, Фалеса, Эпикура и других греческих мыслителей. Судя по указателю, невольно складывается впечатление, что русской идеалистической, в том числе религиозно-идеалистической философии не существовало, была лишь западная. Во всяком случае из всех русских идеалистов всего один раз упоминается Н.Бердяев, да и то только для того, чтобы обругать его в качестве «матерого белоэмигранта» (Там же. С. 180).

В речах многих участников совещания указывалось на склонность советских философов к шараханью из одной крайности в другую. Надо полагать, что указанная черта является особенностью русского (да и российского) менталитета. Иначе трудно объяснить постоянство, с которым эта особенность сохраняется среди основного состава населения России. За примерами далеко ходить не надо. На-чиная примерно с 1990 г. на страницах «Вопросов философии» появилось огромное количество публикаций, посвященных представителям русской религиозно-идеалистической философии. Это, конечно, заслуживает одобрения, ибо более чем за 70 предыдущих лет о них мало что было слышно. Признавались лишь Радищев, революционные демократы и еще кое-кто. За прошедшее же десятилетие на страницах журнала о них почти ничего не публиковалось. Получается, что на Руси были одни религиозно-идеалистические мыслители. Надо ли утверждать, что это обстоятельство есть проявление того самого российского менталитета, которое, по словам Д.С.Лихачева, склонно все «доводить до крайностей, до пределов возможного» (Вопросы философии, 1990. № 4. С. 5). Пожелаем же «Вопросам философии» древней мудрости — соблюдения меры во всем.

Апрель 1997 г.