Макиавёлли

Никколо ди Бернардо Макиавелли

• Итальянский 'философ

Родился: 03.05.1469 г. Умер: 21.06.1527 г.

«Цель — вот что надо иметь в виду при всех обстоятельствах».

(Макиавелли)

Прожил — 58 лет

и «Тот, кто желает сохранить власть, должен нрибегнуть ко злу».

(Макиавелли)

я «Пусть судьба растопчет меня, я посмотрю, ие станет лн ей стыдно».

(Макиавелли)

ш «Человеку, который желает при всех обстоятельствах пребывать добродетельным, остаётся лишь гибнуть среди множества тех, кто не добродетелен». (Макиавелли)

ш «Свидетельство моей честности и верности — моя бедность».

(Макиавелли)

Сочинения Макиавелли:

«О том, как надлежит поступить с восставшим народом Вальдикь- янцы» (1502);

«Описание того, как избавился герцог Валентино от Вителлоццо Ви- телли, Оливеротто да Фермо, сеньора Паоло и герцога Гравина Орсини» (1502); «Картина того, что происходит в Германии» (1512); «Картина того, что происходит во Франции» (1512); «Государь» (1513):

/ У главного героя этой книги уже далеко нет той божественности, которую исповедовали Фичино, Пико делла Мирандола и другие гуманисты:

Мифологическим образцом человека нынешнего времени пусть послужит кентавр.

«Рассуждения о первых десяти книгах Тита Ливия» (1516 — 1519): / Именно здесь появляются важнейшие дерзновенные мысли:

Именно раздоры между плебсом и римским сенатом сделали Римскую республику свободной и могущественной.

Добрые примеры порождаются добрым воспитанием, доброе воспитание — хорошими законами, а хорошие законы — теми самыми смутами, которые многими безрассудно осуждаются. /;

«Золотой осёл» (1517; поэма);

«Мандрагора» (1518; комедия);

«Диалоги о военном искусстве» (1519 — 1520);

«Андрия» (1519);

«Сказка о Бельфагоре» (1520);

«Жизнь Каструччо Кастракани» (1520);

«Диалог о нашем языке»',

«История Флоренции» (1525).

Как и все новаторы, Макиавелли в полной мере хлебнул непонимания, хулу, преследования.

С Традиционно Макиавелли считается философом политики, но я бы его определил скорее как философа и мыслителя политической интриги. Э

2 СУДЬБАі) В г- сРеДи «отцов» Тридентского собора был рас- —У пространен мемориал, в котором было сказано, что «Го

сударь» «написан рукой Сатаны».

> В 1559 г. все сочинения Макиавелли были включены в первый «Индекс запрещенных книг».

3 УЧЕНИЕ jJ * Мне показалось более уместным исходить из действи-

Пусть государь делает то, что нужно, чтобы победить и удержать государство, а средства всегда будут сочтены достойными, и каждый их одобрит.

Насколько похвально, когда государь неизменно благочестив, живет цельно и бесхитростно, понятно каждому; тем не менее видно из опыта в наши времена, что те государи, которые мало заботились о благочес-тии и умели хитростью заморочить людям мозги, победили в конце концов тех, кто полагался на свою честность.

Глава знаменитой семьи Борджиа, папа Александр VI, только то и делал, что обманывал, ни о чём другом не думал и находил случаи для этого; никто лучше его не мог давать заверения, подтверждая их сильнейшими клятвами, и никто не заслуживал меньше доверия; однако всегда он преуспевал в своих обманах.

Благоразумный правитель не может и не должен быть верен обещанию, если это оборачивается против него и исчезли причины, побудившие его дать слово. Если бы все люди были добры, это был бы дурной совет, но, так как они наклонны ко злу и не будут верны правителю, то правитель не обязан быть верен им.

Один из способов, с помощью которого можно удерживать власть в новом государстве и либо укрепить колеблющихся, либо сохранить в них состояние нерешительности и неизвестности, это держать их постоянно в ожидании, возбуждая в людях желание узнать, чем закончатся новые предприятия и начинания.

Если бы был человек настолько умный, чтобы постичь все времена и положения и приспособиться к ним, то ему всегда везло бы и он не жаловался бы по меньшей мере на судьбу, тогда оправдалась бы поговорка, что мудрый повелевает звездами и роком.

Поскольку времена и нравы изменчивы, тому, кто идет навстречу времени, все замыслы удаются, и он счастлив; напротив, несчастлив тот, кто отклоняется от времени и обстоятельств.

Так было, будет и всегда бывает — Зло следует добру, потом обратно Добро себе на смену призывает. Признаться, я слыхал неоднократно, Как губит образ жизни непотребный Царей и государство безвозвратно

И как для них, наоборот, целебны, Основы их величья воздвигая, Посты, благотворительность, молебны. Однако есть теория другая — Что плотский грех держав еще не рушит

И не спасает набожность благая. А вера в то, что можно бить баклуши, Взывая к Божьей милости смиренно, Уже сгубила много царств на суше. Нужны молитвы, это несомненно, И тот безумец, кто народ лишает Обрядов его веры сокровенной, Ведь польза, верно, есть от них большая — Без них родятся смуты и раздоры, Единство же судьбу держав решает; Но если сыщется глупец, который Под ветхой крышей ждет спасенья свыше, Не думая искать другой опоры, Он будет погребен под этой крышей.

Когда государь пытается искоренить лесть, он рискует навлечь на себя презрение.

Здесь происходит то же самое, что с чахоткой: врачи говорят, что вначале эту болезнь трудно распознать, но легко излечить; если же она запущена, то ее легко распознать, но излечить трудно. Так же и в делах государства: если своевременно обнаружить зарождающийся недуг, что дано лишь мудрым правителям, то избавиться от него нетрудно, но если он запущен так, что всякому виден, то никакое снадобье уже не поможет.

Ибо в действительности нет способа надежно овладеть городом иначе, как подвергнув его разрушению.

Люди обычно идут путями, проложенными другими, и действуют, под-ражая какому-либо образцу, но так как невозможно ни неуклонно следовать этими путями, ни сравняться в доблести с теми, кого мы избираем за образец, то человеку разумному надлежит избирать пути, проложенные величайшими людьми, и подражать наидостойнейшим, чтобы если не сравняться с ними в доблести, то хотя бы исполниться ее духа. Надо уподобиться опытным стрелкам, которые, если видят, что мишень слишком удалена, берут гораздо выше, но не для того, чтобы стрела ушла вверх, а для того, чтобы, зная силу лука, с помощью высокого прицела попасть в отдаленную цель.

Величию государя способствуют также необычайные распоряжения внутри государства, подобные тем, которые приписываются мессеру Бернабо да Милано, иначе говоря, когда кто-либо совершает что-либо значительное в гражданской жизни, дурное или хорошее, то его полезно награждать или карать таким образом, чтобы это помнилось как можно дольше. Но самое главное для государя — постараться всеми своими поступками создать себе славу великого человека, наделенного умом выдающимся.

I ^ МЫСЛИ JJ 3 Фортуна всё равно что женщина, и тот, кто хочет ее і * -у покорить, должен спорить с ней и бороться, как борьба

с женщиной требует битья ее и помыкания ею. а Большая часть людей довольна жизнью, пока не задеты их честь или имущество.

а Люди — враги всяких затруднительных мероприятий, а Добрые советы, кто бы их ни давал, родятся из мудрости государей, а

не мудрость государей родится из добрых советов.

ищет и что находит? И Люди большей частью судят по виду, так как увидеть дано всем, а потрогать руками — немногим. Каждый знает, каков ты с виду, немногим известно, каков ты на самом деле, и эти последние не посмеют оспорить мнение большинства, за спиной которого стоит государство, а Люди по натуре своей таковы, что не меньше привязываются к тем,

кому сделали добро сами, чем к тем, кто сделал добро им. а Не стоит лишь надеяться на то, что можно принять безощибочное решение, наоборот, следует сразу примириться с тем, что всякое решение сомнительно, ибо это в порядке вещей, что, избегнув одной неприятности, попадаешь в другую, однако в том и состоит мудрость, чтобы, взвесив все возможные неприятности, наименьшее зло почесть за благо, а И сколько в аду дивных людей! И разве стыдно тебе будет очутиться в их обществе? Смотри своей судьбе в лицо, сторонись зла, но коли не сможешь его избежать — сноси ожидающую тебя расплату как мужчина, а Всегда недруг призывает отойти в сторону, тогда как друг зовет открыто выступить за него с оружием в руках. Нерешительные государи, как правило, выбирают невмешательство, чтобы избежать ближайшей опасности, и, как правило, это приводит их к крушению, а Промедление может обернуться чем угодно, ибо время приносит с

собой как зло, так и добро, как добро, так и зло. а Человек не может заставить себя свернуть с пути, на котором он до

сих пор неизменно преуспевал. И Люди, привыкнув к определенному укладу жизни, не любят его менять, особенно когда они не сталкиваются со злом лицом к лицу... а Расстояние между тем, как люди живут и как должны бы жить, столь велико, что тот, кто отвергает действительное ради должного, действует скорее во вред себе, нежели на благо, так как, желая исповедовать добро во всех случаях жизни, он неминуемо погибнет, сталкиваясь со множеством людей, чуждых добру, а Война есть единственная обязанность, которую правитель не может

возложить на другого, а Нельзя попустительствовать беспорядку ради того, чтобы избежать

войны, ибо войны не избежишь, а преимущество в ней утратишь, а Добрыми делами можно навлечь на себя ненависть точно так же, как и дурными.

а Люди всегда дурны, пока их не принудит к добру необходимость.

а Нет дела, коего устройство было бы труднее, ведение опаснее, а успех сомнительнее, нежели замена старых порядков новыми. Кто бы ни выступал с подобным начинанием, его ожидает враждебность тех, кому выгодны старые порядки, и холодность тех, кому выгодны новые. Холодность же эта объясняется отчасти страхом перед противником, на чьей стороне — законы; отчасти недоверчивостью людей, которые на самом деле не верят в новое, пока оно не закреплено положительным опытом. Когда приверженцы старого видят возможность действовать, они нападают с ожесточением, тогда как сторонники нового оборо-няются вяло.

а Хотя новые порядки и изменяют сознание людей, надлежит стараться, чтобы в своём изменении порядки сохраняли как можно больше от старого.

а Кто не умеет фехтовать, собьет с толку опытного фехтовальщика. И Не следует никому давать советы и пользоваться чужими советами, кроме общего совета-правила каждому — следовать велениям души и действовать смело. И Все веши в мире во все времена на свой лад сходны с античными временами. Ибо их творят люди, у которых всегда одни и те же страсти, с необходимостью приводящие к одному и тому же результату. И это облегчает узнавание будущих вещей посредством прошлых, а Можно, думается мне, полагать истинным, что судьба распоряжается половиной наших поступков, но управлять другой половиной или около того она предоставляет нам самим, а Хороша, надёжна, устойчива только та зашита, которая зависит от

тебя самого и от твоей доблести, а Когда человеческие коварство и злодейство доходят до крайних пределов, следует по необходимости, чтобы мир очищался от людей по-средством одного из трех способов, будь то чума, неурожай или потоп: дабы люди, оставшись в малом числе и настрадавшись, зажили бы благополучней и стали бы лучше, а Древние, единодушно восхваляющие мудреца, способного изменить даже течение планет, говорят не о светилах, ибо в вечном невозможны изменения, но о нем самом — он постоянно чередует и приноравливает к ним свою поступь, а Монахи... по их вине мы, итальянцы, остались без религии и погрязли в пороках.

а Мы должны раз и навсегда отвергнуть взгляд, будто дела мира управляются судьбой и Богом и что люди, с их умом, ничего изменить в этом не могут.

И Хорошо то, что приносит добро наибольшему числу людей и чем наибольшее число людей довольно, а Фортуна — это лишь пока непознанные, естественные закономерности времени и истории, но которые могут быть познаны и таким образом подчинены человеку. Ван Янмйн ХУ - XVI Вв. ШШШШШШш ИДИщ - ґс^

иивямУйя - ~~ ¦ІИЯІІІІІІ1Я ШЇШШЩШЩЩ

ИиИДМ - "г я". .„„л,™. ЩШШ^Щ&їШШ я «Имеющееся имеешь».

Ван Шоужэнь /по прозвищу Янмин/

• Китайский философ, политик, военный стратег

Родился: 31.10.1472 г. Умер: 09.01.1529 г.

Прожил — 56 лет

«Знание в

действии».

(Ван Янмин)

это то, что ты сам

(Ван Янмин)

я «Лишь тени прошлого — всех совершенномудрых сонмы».

(Ван Янмин)

я «В учении благородного мужа разве присутствует забота о тождестве н различии с другими ученнями? Важна только его истинность, н ничего более». (Ван Янмин)

я «Шесть канонов — это «И цзнн» («Канон перемен»), «Шу цзнн» («Канон писаний»), «Шн цзнн» («Канон песен»), «Лн цзн» («Записки о правилах благопристойности»), «Юе цзнн» («Канон музыки») н «Чунь цю» («Летопись вёсен и осеней») — суть дао моего сердца».

(Ван Янмин) 1. ЖИЗНЬ

Чжэцзян.

=j] • Родился в уезде Юйяо области Шаосин провинции / Ч: • С десятилетнего возраста Ван Шоужэнь писал стихи. Причем они интересны не только с литературной точки зрения, но и представляют собой неотъемлемую часть философских взглядов Ван Янмина. Наиболее значимо в этом смысле стихотворение «Долголетие», написанное в 1527 г. и как бы подводящее, похоже, итог долгим исканиям истины на нелегких дорогах жизни:

Напрасно помышлял о долголетье,

На снадобья расходовался зря.

Прославленные горы все облазил.

В заботах шелк седин покрыл виски.

Одна лишь мысль гнездилась в бренном теле.

И с каждым днем всё отдалялся Путь.

Но в зрелые лета вдруг пробудился:

Все «девять циркуляций» — здесь, во мне.

Не нужно ни «треножника», ни «печи»,

Что проку от «воды» и от «огня» ?

Не надо изучать конец, начало,

Но лучше — в срок рождаться, умирать.

По свету странствующих магов

Лукавые слова — сомненья множат.

Почтенных старцев путаные речи

Дают нам много трудных направлений.

И цянь, и кунь**** ведь из меня исходят,

Зачем в другом искать и домогаться?

Лишь тени прошлого — всех совершенномудрых соймы,

И благосмыслие одно — вот мой наставник.

Когда Ван Шоужэню было двенадцать лет, умерла его мать.

В шестнадцать лет он женился:

/ Первая жена оказалась бесплодной. И только во втором браке, после того как в 1525 г. Ван Янмин овдовел, у него родился сын. /

В 1489 г. Ван Шоужэнь знакомится с известным конфуцианцем Лоу Ляном (1422 - 1491), последователем Чжу Си, и становится его учеником.

В 1492 г. Ван Шоужэнь успешно сдал в своей провинции экзамен на степень цзюй жэня и снова поселился с отцом в Пекине. Примерно в это же время начинаются его первые пробы на литературном поприще.

С 1493 по 1499 г. Ван Шоужэнь прилежно изучает даоскую, буддийскую и конфуцианскую классику, а в перерывах между этими занятиями уделяет время литературному творчеству и военному искусству.

Именно в этот период с ним произошел важный эпизод, о котором он впоследствии говорил своим ученикам вот что: • ¦ Люди только и говорят, что в выверении вещей надо опираться на Чжу Си. Я пытался осуществить это. Мы с другом Цянь Дэхуном вместе полагали, что для того, чтобы стать совершенномудрым и высокодостойным, надо выверить вещи всей Поднебесной. Как-то я указал на побеги бамбука перед беседкой и предложил их выверить посредством созерцания. Цянь Дэхун с утра до ночи скрупулезно выверял дао и ли (принцип) бамбука. К третьему дню, исчерпав мышление своего сердца, он перетрудил дух и заболел. Поначалу я заявил, что его эссенциальных сил недостаточно, и сам отправился скрупулезно выверять. С утра до ночи бился и никак не мог достичь его принципа. На седьмой день также из-за этого перетрудил мышление и заболел. Затем мы вместе вздыхали из-за того, что не дано нам стать совершенномудрыми и высокодостойными, ибо нет у нас их великой силы выверения вещей.

/С Концептуальные идеи философа Чжу Си оказались и глубже, и труднее, чем это представлялось молодому Шоужэню. А событие, о котором идет выше речь, действительно стало знаменательным в жизни начинающего философа, поскольку явилось первым серьезным остужением горячей безоглядной быстроты молодости. Любое учение трудно не нашими с вами, читатель, трудностями в его постижении, а внутренней защищенностью от неумелого или поверхностного к нему приобщения. В этом плане на входе в «философию» есть свои ворота, которые распахиваются не вовнутрь, а наружу, и не столько зовут и приглашают, сколько оценивают и разрешают. <Э /

В 1499 г. Ван Шоужэнь вновь сдает госэкзамен и получает вторую степень цзинь ши в императорской чиновничьей иерархии. Ему предоставляют место в ведомстве общественных работ.

Посты сменяют друг друга, молодому человеку приходится много ездить по стране, и это пагубно сказывается на его здоровье. Поэтому в 1502 г. Ван Шоужэнь, добившись разрешения, отправляется в родные места для отдыха и лечения. Здесь, в близлежащих горах провинции Чжэцзян, он построил себе жилище у грота Янмин и в соответствии с этим местожительством принял псевдоним Янмин-цзы (то есть учитель Янмин):

/ «Янмин» имеет буквальное значение «солнечный свет», а также в качестве термина акупунктуры обозначает один из важнейших энер-гетических каналов человеческого тела. /

Ван Янмин уже чувствует потребность в публичном озвучивании своих взглядов и мыслей. Библиотека у горы Гуйцзи становится его первой аудиторией: ¦ / Как пример можно привести нечто из тематического ареала философа Ван Янмина. Это фрагмент одной из его многочисленных пост- фактумных бесед с учениками и восторженными приверженцами: ¦ Прежде, живя в Чучжоу, я видел, как многие учащиеся занимаются распознаванием сходств и различий на уровне слов без какой-либо пользы для достижения истины, так что на первый случай я обучил их спокойному сидению. Временами перед их взором возникала какая-то светлая видимость и вроде бы получалось что- то похожее на результат. Но постепенно по прошествии длительного времени они стали находить радость в покое и испытывать неудовольствие от движения; впадали в недуг сухости и закоснелости или занимались «таинственным разрезанием» (сюань цзе ) и «чудесным (утонченным) осознанием» (мяо цзюе ), возбуждая в людях любопытство. Поэтому я теперь и говорю только о доведении благосмыслия до конца. Если благосмыслие светло и ясно, то и при раздумьях в спокойной обстановке, и при упражнениях среди дел, всё будет хорошо. Первосущность благосмыслия изначально лишена и движения, и покоя — такова главная мысль учения. Эта моя доктрина на протяжении времени несколько раз видоизменялась, но только эти вот три слова «доведение благосмыслия до конца» (чжи лян чжи) остались неподверженными недугам. / • В 1504 г., поправив здоровье, Ван, теперь уже Янмин, вновь прибыл в Пекин и в скором времени получил назначение руководить провинциальными экзаменами в Шаньдуне.

• В 1505 г. на трон взошел новый император Чжу Хоумжао (У-цзун; годы правления 1505 — 1521), которому было всего пятнадцать лет и который, как свидетельствуют дошедшие до нас источники, не отличался ни талантами, ни нравственностью. Бразды правления с большой для себя выгодой сумел перехватить евнух Лю Цзинь. В знак протеста группа видных чиновников, возглавляемая нанкинским цензором Дай Сянем, подала направленную против Лю Цзиня петицию.

Податели петиции тут же были взяты под стражу. В ответ на эту акцию Ван Янмин, со своей стороны, немедленно представил доклад, имевший целью доказать их невиновность. В результате он тоже был посажен в тюрьму и по прошествии двух месяцев заключения подвергнут во дворце телесному наказанию — сорока палочным ударам. Затем, после почти годового пребывания в заключении, он был сослан в Лунчан (провинция Гуйчжоу) начальником захолустной почтовой станции (в российском понимании, просто станционным смотрителем).

На пути в ссылку, опасаясь покушения со стороны преследовавших его аген-тов Лю Цзиня, Ван Янмин инсценировал самоубийство, бросив одежду на берегу реки Цяньтан. Скрывшись таким образом от погони, Ван Янмин хотел остановиться на ночлег в буддийском монастыре, но не был туда пущен. Тогда он заночевал в заброшенном храме, рядом с логовом тигров, которые среди ночи, подняв рёв, окружили его ночлег. Проникнуть в храм они, однако, не посмели. Наутро бессердечный буддийский монах в полной уверенности, что странник погиб, явился за его пожитками и был обескуражен, обнаружив, что тот спокойно спал. С испугом монах воскликнул: «Вы не обычный человек!» и пригласил Ван Янмина в монастырь.

Посетив по дороге отца, находившегося в Нанкине, Ван Янмин только весной 1508 г. добрался до пункта назначения.

• В этот период происходит одно из главных прозрений Ван Янмина: ¦ Я совершенно постиг мысль, состоящую в понимании того, что вещи Поднебесной в корне не обладают тем, что может быть выве- рено. Эффект выверения вещей получается только в собственном сердце. Если в самом деле считать, что всякий человек может стать совершенномудрым, то это значит, что надо самому на себя брать задачу выверения вешей.

В 1509 г. окончилась ссылка и вместе с ней большой период в жизни Ван Янмина. Он духовно возмужал, стал автором оригинального мировоззренческого учения, им был сформулирован очень важный гносеологический принцип «совпадающего единства знания и действия». В это же время Ван Янмин получает от Си lily (1461 — 1527), ставшего впоследствии защитником интересов философа при дворе, приглашение читать лекции в Гуйян- ской академии в городе Гуйяне — столице провинции Гуйчжоу:

/ Позднее, в 1512 г., вспоминая время, проведенное в изгнании, Ван Янмин не скрывал, что испытывал тяжкие нравственные и физические страдания. Тем не менее он признавал их полезность как для себя самого, так и для всякой личности, поскольку — такой была теперь его точка зрения — можно стать чистым и совершенным, как золото, только подвергнувшись огню выплавки. / //С Кто не сидел в тюрьме, тот человеком не был — такова горькая в своей странной полезности, коснувшаяся судеб многих и многих философов истина. <Э //

Все последующие годы были годами возрастания общественного признания и личной славы Ван Янмина. Он удостаивается уже при новом правителе Поднебесной58 императорских аудиенций, назначается на ключевые административные й военные посты. В 1521 г. Ван Янмин награждается титулом графа Синьцзянского с соответствующим годовым жалованьем в 1000 даней риса (это более 100 000 л.) и свидетельством об освобождении его потомков от уголовных наказаний.

Самым первым учеником и первым логографом Ван Янмина был его зять (муж сводной сестры) Сюй Ай (1487 — 1517), отношения которого с учителем современники сравнивали с отношениями между Конфуцием и его любимым, тоже рано умершим учеником Янь Хуем.

Наставительным завещанием Ван Янмина своим ученикам были слова:

¦ Необходимо, господа, чтобы вы передавали наше учение друг другу из уст в уста. Если же занести его в книгу, то люди будут заниматься одним только буквоедством.

/С Что да, то да. Запёчатлённое слово — это, конечно, память, но это и... искажающая фиксация. Фотография летящей ласточки показывает — безусловно — птицу в небе, но — и это тоже безусловно! — никак не полёт. Мы начинаем видеть то, чего нет, а в конечном счете, не видеть то, что есть. Всё, на что указывается, перестаёт быть самим собой и начинает жить в «обслуживающем» режиме — зависимо, согнуто, искаженно.

Откровения истины не живут живя. Фонтан ведь не в струях — иначе... он выливал бы сам себя. То есть он за пределами факта! И дорога скорее в стоптанной обуви, чем в исчерпывании пути. То есть она вне своего бытия! Статируя динамику в постоянство, мы реализуем энергию конечного смысла за счет исходного содержания и, значит... обез- воливаем тягу приобщающего хотения. То есть прицеливанием заслоняем цель! Петля подобных обстоятельств очень притеснительна, она даже сурова, в ней, если хотите, звучит приговор: вечность памятника превращает в ничто время его причины. Нарисованная окружность всегда теряет в реальности, ибо никогда не сопроводима действительной толщиной, и глобус — всякий, любой, какой угодно! — уготован на постоянное отставание от своего прототипа.

Вообще, остановка для местобывания уязвимо подвохова, так как при смыслоподсветке способна |бросать тень|. Здесь тот же эффект, что и в претензии точности: попытка попасть довольно явственна по своим, так сказать, скрытым гарантиям.

Однако и звукоряд совсем не прост. Сказав слово, мы передаём тем самым другим людям свою мысль. Но это только на поверхности явлений так. В глубине же, где обычно прячется сущность, всё обстоит совсем иначе — не «передаём», а предаём, ибо сама наша мысль — это мы сами во всей длительности своих раздумий. И длительности этой срок — годы. Как же обрывок, оторванный от целого, может его представлять — полноценно и совершенно?

Кто встрянет в этот спор, не рискуя проиграть?! <Э/

В отличие от большинства неоконфуцианіїев, Ван Янмин не оттолк-нул от себя буддизм и одно время даже практиковал чаньскую (дзэн) психотехнику:

/¦¦ В 1503 г., когда ему довелось увидеть чаньского монаха, просидевшего три года в молчании с закрытыми глазами, он воскликнул: «О чём весь день кричит этот человек и на что он весь день тарашится?» ¦ ¦¦ Прямым заимствованием из чаньского арсенала выглядит ответ Ван Янмина на вопрос его ученика: «Если трудно преодолеть свои эгоистические желания, то как быть?» - гласивший: «Давай я пре-одолею вместо тебя твои эгоистические желания». ¦ Тем не менее его контакты с буддийскими мыслителями равнялись нулю. Не большими были и ознакомительные соприкосновения с буд-дийскими сочинениями./

Ван Янмин был великолепным полемистом, способным в мгновение превратить чужую мысль в чувствительный укол ее же автору:

/ На этот счет есть показательный пример, достойный, по моему мнению, войти «изюминкой» в любой учебник по логике или искусству спора. Это великолепный «бумеранговый прием»: собеседник в диалоге с Ван Янмином утверждает: «Когда человек спит, его благо- смыслие ведь не сознаёт», на что философ тут же парирует: «Если бы не сознавало, то как может при первом же призыве откликаться?» С Согласитесь, что здесь нельзя не почувствовать рассудительную силу контраргумента. А всё дело в том, что находчивость Ван Ян-мина — и умна, и исчерпывающа. Э/

Любимой поговоркой Ван Янмина были слова Мэн-цзы: «Не нужно помогать расти колосьям».

Незадолго до кончины, 2 октября 1527 г., в беседе с Цянь Дэхуном и Ван Цзи на мосту Небесного источника Ван Янмин сформулировал четыре постулата — самый зрелый плод его философских раздумий:

Отсутствие и добра и зла — такова сущность сердца.

Наличие и добра и зла — таково движение помыслов.

Знание и добра и зла — таково благосмыслие.

Совершение добра и устранение зла — таково выверение вещей. /¦¦¦ Любопытно, что, очень логично используя многолетний тезис учителя: ¦ Сердце, помысел, знание и вещь суть единое дело ¦, уче-ник Ван Янмина Ван Цзи сформулировал доктрину четырех отсут-ствий: «Раз уж сущность сердца не имеет ни добра, ни зла, значит, помыслы также не имеют ни добра, ни зла, значит, и вещи также не имеют ни добра, ни зла. Если говорить, что помыслы обладают и добром и злом, то, в конце концов, сердце еще не является тем, что не имеет ни добра, ни зла». ¦/

В 1528 г. Ван Янмин прибыл в столицу Гуанси Наньнин, где миром уладил разногласия между ханьской администрацией и местными туземцами. Разрешать чужие конфликты — дело не из легких. Здоровье Ван Янмина резко пошатнулось. Он отправил императору донесение с просьбой об отставке и, не дождавшись ответа, отправился домой. По дороге, в Наньане, он с кончался. Это произошло 9 января 1529 года.

Сочинения Ван Янмина:

«Ответ своему корреспонденту, спрашивающему об одухотворении и

обессмерчивании» (1508); «Положения, установленные Чжу Си в конце жизни»-, «Древний оригинал "Великого учения"» (1518); «Собственное мнение о Пятиканонии»:

/ Сохранились только тринадцать фрагментов. /; «Запись о посвященном канонам зале библиотеки у горы Гуйцзи» (1525); «Долголетие» (1527); «Вопросы к "Великому учению"» (1527); «Записи преподанного и воспринятого»\

/ Главное философское произведение Ван Янмина. Текст этого сочинения состоит из 343 фрагментов, 17 из которых в той или иной мере касаются буддизма. /; «Погодинная биография».

2 СУДЬБА JJ ® r' в Наньчане (провинция Цзянси) в день своей —У свадьбы Ван Янмин случайно забрел в даоский храм Железных опор и, разговорившись с даоским монахом об искусстве пестова-ния жизни, провел там всю ночь.

В 1498 г., после того как в 1493 и 1496 гг. ему не удалось сдать экзамены на степень цзинь ши, а также в связи с ухудшением состояния здоровья и возросшей неудовлетворенностью неоконфуцианскими доктринами, у Ван Янмина возникла мысль «ПОКИНУТЬ МИР И УЙТИ В ГОРЫ», то есть поселиться в даоской обители. Однако на следующий год проблема должной оценки знаний уладилась. Решился вопрос и о достойной притязаний Ван Янмина госслужбе. Благодаря этим обстоятельствам его мятущаяся душа поуспокоилась, философское рвение приугасло и на первый план личность Ван Янмина выдвинула его исконную тягу к насыщенной практической деятельности.

В 1501 г., совершая инспекционную поездку в качестве чиновника ведомства юстиции, Ван Янмин пожелал встретиться с неким даосом Цай Пэнтоу (Лохматая голова). Об этой встрече в «Погодичной биографии» говорится следующее:

«В то время среди даосов Цай—Лохматая голова был искусным в рассуждениях о бессмертии. С соблюдением правил благопристойности, требуемых от гостя, Ван Янмин испросил разрешения задать ему вопрос. Цай ответил: «Пока еще нельзя». Через некоторое время, отослав своих спутников, Ван Янмин отвел его за беседку и снова с почтением испросил разрешения задать вопрос. Цай ответил: «Пока еще нельзя». Ван Янмин вопросил и в третий раз. Тогда Цай ответил: «Вы спрашивали и посреди зала, и позади беседки, но, хотя безукоризненно соблюдали правила бла-гопристойности, всё-таки никоим образом не забывали о том, что вы — чиновник». Улыбнувшись друг другу, они расстались».

Как-то Ван Янмин прослышал, что в гроте Кладовой земли имеется некий странный человек, который сидит на сосновой хвое и спит на ней, а также ест сырую пищу. Преодолев опасные горные перевалы, Ван Янмин посетил его.'Тот как раз крепко спал. Ван Янмин сел рядом и дотронулся до его ног. Через -мгновение тот проснулся и ошеломлённо спросил: «Как вам удалось добраться сюда по такой опасной дороге?» Вслед за этим в ходе обсуждения вопросов самого высокого порядка отшельник указал — в чисто китайской манере (т. е. в намекающей недоговорке переполненного смысла) — на стезю обитания мудрости: «Чжоу Ляньси и Чэн Миндао — два прекрасных конфуцианских таланта».

Через время, когда Ван Янмину вновь захотелось встретиться с этим человеком, оказалось, что тот отправился куда-то в другие места. В итоге Ван Янмин долго сокрушался, что близкая его сердцу натура, увы, находится вдалеке от него.

В 1508 г. Ван Янмин попробовал подытожить свои искания в даосиз-ме. Попытка удалась и теперь известна как «Ответ своему корреспонденту, спрашивающему об одухотворении и обессмерчивании». Вот наиболее значимое из квинтэссенции:

«Я с восьми лет интересовался этими вопросами. Уже более тридцати лет прошло с тех пор. Зубы постепенно расшатались, в волосах уже виднеются проседи, глаза едва видят далее одного чи (равен тридцати двум сантиметрам. — П. Т.), уши едва слышат далее одного чжана (равен десяти чи. — П. Т.). Часто по месяцу бываю прикован болезнью к постели, дозы употребляемых мною лекарств стремительно растут. Таковы вот результаты этого интереса. Однако мои знакомые всё ещё опрометчиво утверждают, что я способен достичь этого Пути (дэ ци дао). Раз уж так складываются обстоятельства, я вынужден поделиться своими опрометчивыми рассуждениями на этот счет.

В древности были совершенные люди, обладавшие чистым дэ и густым дао, гармонизировавшиеся с силами инь и ян, согласовавшиеся с четырьмя временами года, ушедшие от мира и отрешившиеся от суеты, накопившие семя и сохранившие целостность духа, странствовавшие между небом и землей, проникавшие зрением и слухом за пределы восьми удаленностей. Так, Гуанчэн-цзы (персонаж из книги «Мэн-цзы»), прожив 1500 лет, не одряхлел; Лао-цзы, живший в эпоху Шан (XVIII — XI вв. до и. э.) и в эпоху Чжоу (XI — III вв. до и. э.), ушел на запад через Вмещающее ущелье. Некогда такое имело место, и если это так, а я буду говорить, что такого не было, то вызову у вас подозрение в обмане. Однако что касается образования единого с дао тела при выдохе и вдохе, дви-жении и покое, долгого сохранения в целостности семени и костей, то это дается человеку с рождения, с первым дыханием, одним словом, с получения ци. Это ведь то, что формируется небом и не может быть переиначено человеческими силами. Так что сообщения, будто представители последующих поколений взмывали ввысь, видоизменяли объекты, отбрасывали и вновь возвращали свои телесные обличья, и прочие в таком же роде странные и удивительные вещи суть таинственные искусства и кривые приемы, которые иначе как химерами и не назовешь. И если это так, а я буду говорить, что такое было, то опять же вызову подозрение в обмане. Не при помощи слов можно попасть в пространство между небом и землей, но только после того, как, изрядно пожив, просветишься и, дойдя до глубин в пестовании жизни, сам достигнешь этого. Поистине не следует достигать этого насильственным познаньем, еще не обретя совершенства.

Ведь у нас, конфуцианцев, также имеется свой путь одухотворения и обес- смерчивания. Янь Хуй умер 32-х лет, но не канул в Лету и до сих пор».

Смерть Ван Янмина не только не успокоила его недоброжелателей, но, напротив, еще более активизировала их. Его главные враги, высокопоставленные сановники Гуй Э (умер в 1531 г.) и Ян Ицин (1454 — 1530) развернули кампанию, обвиняя Ван Янмина в самовольном оставлении поста, неправильном обращении с бунтовщиками, непочтительности к официальной идеологии и распространении собственного еретического учения. Император, дотоле весьма благосклонно относившийся к философу, под воздействием этих обвинений резко изменил свое мнение о нем. В результате покойному не только не были оказаны соответствующие его заслугам почести, но у него были отняты пожалованные ранее графский титул и прочие наследственные привилегии. Некоторые из его друзей в правительственном аппарате протестовали, однако сами за это были уволены. На учение Ван Янмина был наложен запрет.

Только пришедший на смену Чжу Хоуцзуну в 1567 г. император Чжу Цзайхоу (Му-цзун; 1567 — 1572), проводя реабилитацию незаслуженно репрессированных лиц, удостоил Ван Янмина более высокого, чем прежде, титула маркиза Синьцзянского и почетного посмертного имени Вэнь- чэн, означающего «Культурное совершенство». Через год принадлежав-ший ранее Ван Янмину титул графа Синьцзянского был пожалован его сыну. Венцом всей этой серии посмертных воздаяний философу явилось установление в 1584 г. таблички с его именем в храме Конфуция.

В 1971 г. в Токио японские янминологи выпустили приуроченное к 500-летию со дня рождения Ван Янмина 12-томное издание «Общий курс учения Ван Янмина».

Чжан Цзюньмай:

«За исключением Чжу Си только учение Ван Янмина обладает славой международной философской школы».

(Чжан Цзюньмай. Сравнение китайского и японского янминизма. Тайбэй, 19SS г.)

Чжан Сичжи:

«Учение Ван Янмина возникло на основе глубокого понимания реальной жизни. Если, отрешась от его реальной жизни, просто так слушать его наставления, то невозможно будет понять истинный смысл его слов. Если только искать объяснений в его словах, не вникая в собственную реальную жизнь, то также невозможно будет понять, в чем истинный смысл его слов».

(Чжан Сичжи. Биография и учение Ван Янмина. Тайбэй, 1961 г.) Го Можо (периодизация творческой биографии Ван Янмина): «1-я фаза: период тщеславия (до 29 лет) — занятия военным искус-ством... верховая езда, стрельба из лука... литературные (в стихах и прозе) сочинения; 2-я фаза: период страданий (с 29 до 38 лет): во внешней жизни — болезни... ссылка, во внутренней жизни — даоские святые... буддисты... учение совершенномудрых и высокодостойных; 3-я фаза: период спасения (от 39 до 56 лет) — гражданское администрирование... военные подвиги... учение совершенномудрых».

ІЗ УЧЕНИЕJj * 1*то такое природное знание? Это сердце, различаю- ' —у щее истинное и ложное, знающее без раздумий, умею

щее без учения.

Природное знание в моем сердце — это и есть то, что называют высшим принципом Неба.

Природные знания — распорядитель всеми предметами на небе и на земле; природные знания — это сверхъестественное, занимающееся творением. Это сверхъестественное родило небо и землю, создаёт души умерших и императоров, всё выходит из него, и поистине среди предметов нет равных ему.

Сердце — это природа, а природа — это принцип.

В природе первоначально нет ни капли зла.

Ученик Jly Чэн спросил Ван Янмина об изначальной пнёвме, изначальном духе и изначальном семени, о которых говорят представители школы обессмерчивания. Ван Янмин ответил: «Это всё одна вещь. Распространяющаяся активность — это пнёвма, сгущённое скопление — это семя, а утончённое применение — это дух».

Природа едина, и всё. Как оформленную телесность ее называют небом, как суверенного властелина ее называют владыкой, как дарованное человеку ее называют природой, как распространяющуюся активность ее называют предопределением, как господствующее в теле ее называют сердцем. Подобным образом человек един, и всё тут. По отношению к отцу он называется сыном, по отношению к сыну он называется отцом — и так далее до бесконечности. А ведь это только один человек, и всё тут.

Природа едина, и только. Гуманность, справедливость, благопристойность, разумность представляют собой природу природы. Чуткость и прозорливость представляют собой основу природы. Веселье, гнев, печаль, радость представляют собой чувства природы. Эгоистические страсти и исходящие извне побуждения представляют собой затмение природы. Основа бывает и чистой, и мутной, поэтому чувства иногда чрезмерны, иногда недостаточны. Да и затмение бывает то поверхностным, то глубо-ким. Эгоистические страсти и исходящие извне побуждения — это одна болезнь, проявляющаяся как два недуга, а не как две различные вещи.

У природы нет непоколебимого состояния. Нет его и у мнений о природе. Некоторые толкуют о ней с точки зрения первосущности, некоторые — с точки зрения проявляющейся активности, некоторые — с точки зрения истока, а некоторые — с точки зрения распространяющихся искажений. Если же говорить в общем, то существует только одна единая природа. Однако видится она то поверхностно, то глубоко. Если догматически держаться лишь одной стороны, истины не получишь. Перво- сущность природы изначально не добра и не зла. В проявляющейся активности изначально возможно и свершение доброго и свершение недоброго. А в распространяющихся искажениях тем более с самого начала определенно присутствуют и добро и зло. Взять, к примеру, взгляд. Он бывает веселый и гневный; прямой, т. е. открыто смотрящий, и скрытный, т. е. подсматривающий. Если же говорить в общем, то существует только один единый взгляд. Если, увидев гневный взгляд, утверждать, что не бывает веселого взгляда, а увидев открыто смотрящий взгляд, утверждать, что не бывает подсматривающего взгляда, то всё это будет догматическая односторонность, ошибочность которой очевидна. Мэн-цзы, говоря о природе, непосредственно исходил из ее истока и в целом утверждал то же самое. Сюнь-цзы, говоря, что природа зла, исходил из ее распространяющихся искажений, и его точку зрения нельзя полностью отвергать, просто он не проник достаточно глубоко. Был еще Гао-цзы, который догматически придерживался того взгляда, что внутри находится лишённая и доброго и недоброго природа, а добро и зло присутствуют в восприятии вещей, т. е. имеются находящиеся вовне вещи. Эта раздваивающаяся точка зрения безусловно ошибочна. Не имеющая ни доброго, ни недоброго — такова изначально природа. Настало время понять, что только этот тезис полностью справедлив, тем более что не существует межи, отделяющей внутреннее от внешнего. Гао-цзы видел только природу внутри и только вещи вовне, из чего видно, что относительно природы он не достиг досконального понимания.

Первосущность семи чувств — веселья, гнева, печали, радости, любви, ненависти и вожделения — сама по себе уравновешена и гармонична. Все семь чувств совместно присутствуют в человеческом сердце. И вот здесь-то надо правильно понимать суть благосмыслия. Благосмыслие не коснеет в веселье, гневе, скорби и т. п. чувствах, но и они также не внеположены благосмыслию.

Взять, к примеру, солнечный свет; для него также нельзя указать направление и установить место. Пронизанная солнечным светом малейшая шель становится его местоположением. Пусть даже облака и туман заполнят все четыре стороны, в великой пустоте можно будет различить цвета и образы. Значит, солнечный свет неуничтожим. Из того, что облака способны затмить солнце, не следует заключать, что небо не должно рождать облака.

Когда семь чувств следуют распространяющейся активности своего естества, все они являются деятельным проявлением благосмыслия и не могут быть разделяемы на добрые и злые. Однако не следует иметь здесь какую-либо нарочитость. Семь чувств, исполненные нарочитости, все вместе называются страстями и все вместе становятся затмевающими благосмыслие. Впрочем, как только появляется нарочитость, благосмыс- лие также само способно это осознать, а осознав, — рассеять затмение и восстановить свою сущность.

Когда учителю Ван Янмину был задан вопрос «о веселье, гневе, радости и печали», он ответил: «Радость — это первосущность сердца. Если имеет место радость — возникает веселье. Если имеет место противоположное радостному — возникает гнев. Если утрачивается радостное — возникает печаль. Когда отсутствуют и веселье, и гнев, и печаль, это называется истинной радостью».

Истинная радость свойственна и совершенномудрым и простым людям. Однако обычные люди, обладая ею, сами не знают об этом. Напротив, сами добиваются множества скорбей и горестей и сами прибавляют к этому обманутость и заброшенность. Но хотя пребывают в скорбях и горестях, обманутости и заброшенности, эта радость не может не находиться в них. Стоит только проникнуться одной просветляющей мыслью, оборотиться к самому себе и обнаружить подлинность, чтобы она тут же возникла.

Любители каверзных вопросов могут, пожалуй, поинтересоваться: «Пусть радость — это первосущность сердца. Но тогда непонятно, сохраняется ли она, радость, во время рыданий в случае кончины кого-нибудь из родителей?» Но кому не очевиден ответ?! И разве здесь есть проблема?! Для того чтобы была радость, необходимы великие рыдания! Нет рыданий — нет и радости. Несмотря на рыдания, умиротворенность плачущего сердца и есть радость. Первосущности никогда не присуще движение.

Что называется телом? Плотская оболочка и деятельное проявление сердца. Что называется сердцем? Духовный светоч и властелин тела. Что называется совершенствованием тела? Свершение добра и устранение зла.

Иногда приходится слышать, что «каждая травинка, каждое деревце, находясь вне нас, обладает ли (т. е. принципом)». Но как это согласовать с правильным представлением о приобретении знания? Разве отсутствием можно познавать наличиеЪ. Пусть даже травы и деревья будут постигнуты, как можно от этого вернуться к себе и сделать искренними свои помыслы?

Если говорить о знании, то само собой подразумевается и действие, в котором оно присутствует; если говорить о действии, то сами собой подразумеваются знания, в которых оно присутствует.

Знание — главная мысль, руководящая действием, действие — это то, над чем работает знание; знание — начало действия, действие — завершение знания.

Хорош или плох вкус пищи, можно узнать, лишь положив пищу в рот, как можно, не положив пищу в рот, заранее знать, хороша или дурна она на вкус? Ухабы и ровные места на дороге можно узнать, только лично проехав по дороге, как можно, не проехав по дороге, заранее знать об ухабах и ровных местах? Обучаясь стрельбе из лука, необходимо натянуть лук, положить стрелу, а когда лук будет натянут до отказа, выпустить стрелу в цель; при изучении книг необходимо разложить бумагу, взять кисть, положить дощечку для письма и обмакнуть кончик кисти в тушь. Среди всех существующих в Поднебесной наук нет ни одной, о которой можно сказать, что ее можно изучить без действия. Поэтому нельзя добиваться знаний без действия, нельзя без действия постигнуть высший принцип.

Обоснование знания тождественно цепочке обусловливающих действий. Отношение человека к знанию и действию подобно любви к красивому, подобно отвращению к дурному запаху. Видение красивого относится к знанию, любовь к красивому относится к действию. Когда видишь красивое, заранее сам знаешь, что оно красиво, а не наоборот, что оно красиво только после того, как увидел его; обоняние дурного запаха относится к знанию, а отвращение к дурному запаху — к действию. Когда ощущаешь дурной запах, заранее сам испытываешь к нему отвращение, а не наоборот, что он становится отвратительным только после того, как почувствуешь его.

Чжу Си говорит: то, что должны изучать люди, — это только сердце и высший принцип. Хотя сердце в теле главное, на самом деле оно управляет высшими принципами во всей Поднебесной; хотя высший принцип рассеян во всех делах, на самом же деле он не выходит за пределы сердца одного человека. Поскольку сердце и делится, и соединяется, поэтому это учение неизбежно приходит к ложному выводу, что сердце и высший принцип составляют два понятия. Но ведь отделять сердце от поиска высшего принципа вовне — значит отделять знание от действия. Искать высший принцип в моем сердце — это мудрое учение о единстве познания и действия.

Я говорю о единстве знания и действия только для того, чтобы люди поняли, что там, где возникает какая-нибудь мысль, это будет рассматриваться как действие. Если в месте, где возникла \гысль, произойдет недоброе, подобная недобрая мысль должна быть подавлена до самых корней, чтобы недоброе в мыслях не могло скрыться в умах людей. Вот цель созданного мной учення.

Вне сердца нет предметов.

Мой рассудок — распорядитель над духами в небе и душами умерших на земле. Если бы под небом не было моего рассудка, кто бы увидел высоту неба? Если бы на земле не было моего рассудка, кто бы увидел глубину земли? Если оторвать мой рассудок от душ умерших, духов и всех предметов на небе и на земле, то на небе и на земле не было бы душ умерших, духов и всех предметов.

Один из учеников Ван Янмина спросил его: «Души умерших, духи и все предметы на небе и на земле существуют с глубокой древности, почему же, если исчезнет мой рассудок, их не станет?» Ван Янмин ответил: «Посмотри на умершего, его рассудок рассеялся, и где сейчас его предметы, находящиеся на небе и на земле?»

V С Размышляя над этим высказыванием Ван Янмина, хочется найти адекватный образ. Вопрос не прост, предмет рассмотрения не только далеко не однозначен в понимании, но и многомерен даже в трактовке посылок. Здесь надо разобраться, ибо в этом месте колесо философии буксует и движения вперед нет...

Обычно человека — в познавательном аспекте — сравнивают с зеркалом, имея в виду его как зеркало Вселенной. Если принять это срав- нение, то тогда распад индивида (потеря разума или смерть) может рассматриваться как разбиение зеркала, разлетание его на множество осколочков, в которых отражению мира уже никак не состояться.

Однако мысль Ван Янмина вряд ли предполагает «экранный» вариант восприятия. В зеркале мир видится, но вовсе не находится. Крушение зеркала губит зеркальный мир, а не реальный.

Но подойдем к существу дела иначе. Человек отправился в кругосветное путешествие и, вернувшись, должен был рассказать о нем. Но внезапно жизнь этого человека прерывается. Судьба, рок, обстоятельства... одним словом, его больше нет. Спрашивается: а есть ли без него мир, который QH видел, будучи путешествующим?

Разве испытанный им зной или холод равны представлениям о жаре и прохладе того дня, данным объективным синоптиком в его официальной сводке о погоде? Разве разблюдайные почувствования в ресторанах и кафе эквиваленты формалистике языка меню? Разве услада усталости может быть измерена пройденными километрами? Наверное, нет.

Просто нет. Без всякого «наверное»! Мир человека, созданный с участием человека, будучи подлинным миром, а не только его, может быть, овеществленной частью (и в этом смысле попавшую и наблюдаемую во «вне»), со смертью человека уходит вместе с ним, как уходит его тень (хотя последняя скорее объективна, чем субъективна, — ее нет без источника света), как уходят его характер и мировоззрение. Э

Вне сердца нет ни вещей, ни событий, ни явлений, вне сердца нет высшего принципа, вне сердца нет справедливости, вне сердца нет добра.

Там, где находится мысль, там и предметы.

Если мысль направлена на слова и поступки, то слова и поступки становятся предметами.

Ван Янмин гулял в Наньчжэне. Один из его друзей, указывая на росшие на скалах цветы, спросил: «Под небом нет предметов вне сердца, но эти цветы сами распускаются и сами увядают в глухих горах, какая тут связь с моим сердцем?» Ван Янмин ответил: «До того момента, пока ты не посмотрел на эти цветы, они и твое сердце были равно обращены в безмятежность — как только ты посмотрел на эти цветы, их цвет мгновенно был осознан тобой. Отсюда ясно, что эти цветы не находятся вне твоего сердца».

С точки зрения истины, «высший принцип» находится не вовне, не в вещах, а во мне. Если искать высший принцип в каждом явлении, в каждом предмете, это всё равно что спрашивать у своих родителей о высшем принципе сыновнего почитания. Если он в них, то тогда ему никак не быть в моем сердце. А может быть, он в теле моих родителей? Допустим, что это так, но тогда после их смерти в моем сердце сразу же исчезнет высший принцип сыновнего почитания. По аналогии с этим примером так же об-стоит дело и с высшим принципом всех предметов и явлений. V С Что и говорить, дилемма примечательная. Хотя и не без софистической аранжировки. Взять, к примеру, нежность солнечного лучика. Она где, во мне или в солнце? Если в солнце, то с его закатом не будет и нежности солнечного луча. Уходяшее солнце, выбывая на всю ночь из парного соотношения его с нами, заберет с собой и луч, и всё им несомое, вызываемое, сопровождаемое.

Но вот в другом моменте вопроса Ван Янмин, безусловно, остёр и наблюдателен. Оказывается, систематизация действительности идет не только по линии, так сказать, природной заданности, но может прокладываться и по канве человеческой активности. Классификационная формула сложившегося расположения яблок, растущих на ветках какой угодно (пусть любой!) яблони, ничуть не величественнее, важнее или приоритетнее их составленности при укладывании нами яблок в собирательную корзину.

Напряжение после трансформатора — тоже напряжение, но оно уже не сводимо к первичному, породившему его напряжению. Произошло отсоединение, переложение на другой носитель, переинтерпретация бытия.

Мы постигаем мир в законосообразности, заданной нами. Она не противоречит истоковой определительности мира, как вода в ведре в ёмкостном аспекте не перечёркивает, скажем, океана как хранилища воды.

Изначальные законы природы, если они и есть, то это другие законы, нежели те, которые составляют познание. Да, конечно, мы говорим, что они ищутся и извлекаются нами, но это скорее метафора, чем подлинное соответствие сути дела. То, что знаем мы, так же далеко от тождества со своим прототипом, как съеденный апельсин попунктно схож со здоровым румянцем на щеках! Но именно поэтому можно, нужно, дблжно говорить о мире человека, о мире в человеке, о мире, не мыслимом вне человека.

Впоследствии Беркли и Фихте разовьют эту тему, оформят на нее философский паспорт и дадут статус гражданства в высокой науке, но акценты, сделанные Ван Янмином, вполне самостоятельно значимы: познание не потому очеловечено и осубъективировано, что неустранимо связано с человеком. Познание по сути своей выражает своего носителя, и его лицо есть того лицо. Постижение огнем есть пепел, постижение рублем есть опустошение...

Мы хотим знать мир таким, каким мы его видим. Это неверный путь, говорит Ван Янмин. Мы знаем мир таким, каким мы его знаем, и потому то, что мы видим, как-то замысловато отстоит от того, ЧТО хотело бы нам броситься в глаза. Задайтесь вопросом о том, какой бы была вода, если бы она не была мокрой, и вы поймёте, почувствуете, согласитесь, что место в философии Ван Янмину выделить придется... О

Постижение сущности вещей — это постижение вещей, находящихся в сердце, в мысли, в знании.

Необходимо вникать в собственное сердце и не прибегать к знаниям на стороне, тогда они будут получены.

. її я Благосмыслие человека — это и благосмыслие трав и

4. МЫСЛИ Я га

у деревьев, черепицы и камня. Если бы травы и деревья,

черепица и камень не обладали человеческим благосмыслием, они не

могли бы считаться травами и деревьями, черепицей и камнем. Но

разве таковы только травы и деревья, черепица и камень? Если бы небо и земля не обладали человеческим благосмыслием, они также не могли бы быть небом и землей. Ведь небо, земля и тьма вещей, в сущности, составляют с человеком единое тело. Квинтэссенция его проявления — это капля духовного света в человеческом сердце. Ветер и дождь, роса и гром, солнце и луна, звезды и небесные ориентиры, птицы и звери, травы и деревья, горы и реки, почва и камень, в сущности, составляют с человеком единое тело. Поэтому пять злаков, птицы, звери и всё тому подобное может вскармливать человека, а снадобья, минералы и всё тому подобное может исцелять болезни. Объединяет всё это только единая пнёвма, поэтому и возможны такие взаимопроникновения.

/ ¦ То, на что человек способен без научения, — это его благомо- чие; то, что он знает без рассуждения, — это его благосмыслие. / я Один из учеников спросил: «Некоторые люди ночью страшатся навей (т. е. «духов», «чертей», «демонов»). Как тут быть?» Ван Янмин ответил: «Только тогда, когда днем не способен «накапливать спра-ведливость», в сердце появляется неудовлетворенность, следствие которой — страх. Если же будничные поступки соответствуют свету разума, то какой еще может быть страх?» Тогда спросил другой ученик: «Порядочных навей не стоит страшиться, но боюсь, что лукавые нави не разбирают, кто хороший, а кто плохой человек, поэтому от страха не избавиться». Ван Янмин ответил: «Неужели существуют такие лукавые нави, которые способны ввести в заблуждение добропорядочного человека? Единственное, что страшно, так это лукавство сердца, ибо не нави, а оно само вводит себя в заблуждение. Если человек пристрастен к женской красе, это будет наваждение навей любостра- стия; если он пристрастен к богатству, это будет наваждение навей стяжательства; если он гневлив на то, что недостойно гнева, это бу-дет наваждение навей гневливости; если он боится того, что недо-стойно боязни, это будет наваждение навей боязливости», и Уход злой мысли означает приход доброй мысли, а также — восста-новление нервосущности сердца. Образно говоря, это так, как будто солнечные лучи перехвачены и скрыты облаками; но облака уплывают, и свет сияет вновь. Стремление сохранять добрую мысль, когда злая мысль уже ушла, подобно зажиганию лампы при свете солнца, и Смотреть и не видеть, слушать и не слышать, есть и не ведать вкуса... У человека должно быть желающее еды сердце, чтобы потом он отведал еду. Желающее еды сердце — это помысел, т. е. начало действия. Еде необходимо попасть в рот, чтобы потом стало ведомо, прекрасен или безобразен ее вкус. Разве возможно, не отправив еду в рот, заранее знать, прекрасен или безобразен ее вкус? я «Знание» происходит из выражения «знать Небо». Точно так же «ведение» взято из смысла «ведать округом» и «ведать уездом». Если ведаешь округом, то дела всего округа становятся твоими собственными делами. Таково единство с Небом. Служение же Небу подобно служению сына отцу, подданного — правителю и являет собой раздвоенность с Небом.

я Относительно людей, касательно предположений об их возможной лживости и ненадежности, благородный муж никогда не станет на позиции «презумпции виновности», я Один из друзей спросил: «Если, читая книги, не запоминаешь, то как быть?» Ван Янмин ответил: «Надо только понимать, зачем еще запоминать? Да и нужда в понимании тоже более чем второстепенна. Надо только выявлять собственную первосущность. Если только запоминать, то не поймешь; если только понимать, то не выявишь собственную первосущность». я Путь соверщенномудрых открыт, как широкий тракт, а вульгарные конфуцианцы безрассудно блуждают, заходя в тупики нор и пробираясь по еле заметным тропинкам, набредают на терновник и падают в ямы. В конце концов их учения всё-таки уступают учениям двух родоначальников — Лао-цзы и Будды, и это способствует тому, что современные высокоумные мужи охладевают к первым и тянутся ко вторым, я Для индивидуального блага буддизм, возможно, и годится, но его не применишь для приведения в порядок семьи, государства и Поднебесной.

я Некто спросил о сходствах и различиях конфуцианства, даосизма и буддизма. Ван Янмин ответил: «Путь (дао) велик до бесконечности. Если говорить, что каждый идет (дао) своим путем, — это значит умалять свой путь. Когда учение о сердце было чистым и ясным, вся Поднебесная в полном порыве стремилась к полному самоосуществлению. Вот так и это помещение первоначально было единым залом. Затем сыновья и внуки разделили жилище на центральный и боковые отсеки, а также постепенно дошли до сооружения изгородей и перегородок. При этом вроде бы могли ходить туда-сюда и помогать друг другу, но по прошествии длительного времени постепенно развились взаимное соперничество и взаимная борьба, и дело даже дошло до вражды друг с другом. Вначале же это была единая семья, и если убрать изгороди и перегородки, то это по-прежнему и будет единая семья. Разделение трех учений подобно этому. Вначале все имевшие сходство в характере объединились друг с другом и образовали отдельные научные отрасли, но по прошествии четырех-пяти поколений утратили единство своего корня, и каждый, кто следовал этому разделению, в соответствии со своим характером присоединялся к тому или иному направлению. Результатом этого было прекращение взаимного общения. А в том, что касалось славы или выгоды, доходили до борьбы и вражды друг с другом. И таково их положение. Поэтому говорится: «Гуманный, видя это, называет гуманным; мудрый, видя это же, — называет мудрым». Как только устанавливается угол зрения, возникает и одно-сторонность», я Человеческое сердце — это бездна Неба.

я Небо — это и есть благосмыслие... благосмыслие — это и есть Небо, я В сердце у каждого скрыт сам Конфуций, который

В миг, когда явным становится, рушит все шоры, я Благосмыслие и благомочие • глупого мужика или у глупой бабы те же, что и у совершенномудрых.

я Совершенное благо — коренная сущность сердца. Даже отъявленный разбойник всё равно сам знает, что не должно творить разбой, и, когда его кличут бандитом, чувствует смущение, я Совершенномудрый заботится о том, чтобы каждый человек стал со- вершенномудрым.

я Благосмыслие всепблно и самодостаточно. Утверждаемое — это им утверждаемое, отрицаемое — это им отрицаемое. Это благосмыслие и есть наш пресветлый наставник.

Я Голодный идет есть, усталый идет спать.

Только так совершенствуются деянья, всё глубже и глубже.

Говоришь об этом своим вульгарным современникам — и никто не верит.

Напротив, отрешась от своей личности, гоняются за святыми чудотворцами.

я Благосмыслие — это интимное, личное знанье,

Нету ни грана познанья за этого знания гранью. [...]

Лишь изведав терзания сам, получаешь о них представленье. О терзаньях души бесполезно других вопрошать, Ощутив их, не станешь вопросы к другим обращать, я Все вы, о люди, причастны правде Небесной,

Не обращайтесь к другим, вопрошать у других бесполезно, я Высшее благо есть человеческая природа. Человеческая природа изначально не имеет и крупицы зла, поэтому и называется высшим благом. Установиться в нем — это значит вернуться к своей первоприроде, и только.

я Последовавшим за древними поколениями неведомо, что для того, чтобы стать соверщенномудрым, главное — это чистота в небесном принципе. Они сосредоточиваются исключительно на перенятии у совершенномудрых мужей знаний и способностей и, полагая, что нет ничего, чего бы совершенномудрые не знали и не могли, считают, что нам необходимо овладеть буквально всеми их знаниями и спо-собностями. Поэтому не пекутся о приложении труда к небесному принципу, а только изводят дух и истощают силы, копаясь в книгах, исследуя наименования вещей и сличая свидетельства о поступках. Чем более расширяются знания, тем более возрастают человеческие страсти; чем более увеличиваются способности, тем более заменяется небесный принцип, я Если хочешь узнать, насколько горька горькая тыква, тебе надо самому ее отведать.

я В доведении знания до конца все мы достигаем только того, что позволяют наше положение и возможности, я Законы вещей не существуют вне моего разума.