Локк

¦ «Есть высшая вероятность того, что мыслящая субстанция в нас нематериальна. Только ведь вряд ли одной вероятности достаточно».

(Локк)

¦ «Когда вера доведена до достоверности, она разрушается.

гов, оппозиционной Карлу II. Локк переезжает в Лондон и выполняет функции домашнего врача и воспитателя внука графа.

1668 год. Локк — член Лондонского естественнонаучного общества.

Локк стал первым философом, подвергшим познавательные способности человека пристрастной аналитике и тщательнейшей систематизации. Высказанные им при этом суждения составляют до сих пор верные опоры и вехи всем ищущим на этом же поприще:

Нет принципов, которые бы пользовались признанием всего человечества.

Я ищу истину и ей всегда буду рад, когда бы и откуда она ни при-шла.

Не будем отрицать всякое знание на том основании, что некоторые вещи непознаваемы.

Полезно знать протяжение нашего познания.

Знание своих способностей предохраняет от скептицизма. С Скорее наоборот! Э

Ограниченное познание — это всё-таки познание, а не скептицизм.

Наши умы не созданы такими же обширными, как истина, и не соответствуют полному объему вещей. Состояние наших умов далеко от того совершенства, о котором мы составили себе идею. Тем не менее не следует обескураживаться в наших попытках поиска истины...

Благодаря протекции Шефтсбери, который продвинулся по служебной лестнице вплоть до поста лорд-канцлера Англии, Локк занимает крупные должности в высших правительственных учреждениях.

Локку было 39 лет, когда его окончательно увлекли философские проблемы. В 1671 г. в кружке своих друзей он самый активный диспутант по вопросам морали, религии, естественного права. Друзья советуют сформировавшемуся мыслителю взяться за перо...

С 1672 по 1679 г. Локк во Фрации, где поправляет здоровье и участвует в философских дискуссиях с учениками Декарта и Гассенди.

Когда политическая обстановка в отношении к оппозиции, а последняя придерживалась того взгляда, что «чем меньше прав у короля, тем лучше король», резко осложнилась (тут и слежка за Локком, и заточение в Тауэр графа Шефтсбери), Локк вынужден был эмигрировать из Англии и с осени 1682 г. шесть лет живет в Нидерландах.

В начале 1689 г. он возвращается на родину, где одно за другим выпускает свои произведения, задуманные и написанные в годы пребывания за границей.

Собрание творений Джона Локка, к примеру английское издание 1982 г. по случаю 350-летия со дня рождения философа, составляет 30 томов.

Сочинения Локка:

«Опыты о законах природы» (1662 — 1664); «Опыт о веротерпимости» (1667); «О медицинском искусстве» (1669);

т

196

Jokk

«Два трактата о государственном правлении (1679) — издание ано-нимное:

/ Здесь Локк выдвинул тезисы, ставшие основой всех последующих гуманистических трансформаций и революций:

Все люди созданы равными.

Ни для одного человека, находящегося в гражданском обществе, не может быть сделано исключений из законов этого общества. /;

«Письма о веротерпимости» (1685 — 1692) — издание анонимное; «Опыт о человеческом разумении» (1689) — над этим трудом Локк работал более 20 лет; «Некоторые соображения о последствиях снижения процента и повы-шения стоимости денег государством» (1691); «Некоторые мысли о воспитании» (1693);

«Разумность христианства, каким оно передано Священным Писанием»

(1695) — издание анонимное; «Элементы натуральной философии» (1697 — 1700); «О пользовании разумением»:

/ Трактат этот остался незаконченным, а издан был лишь посмертно. /

Трудные годы жизни и борьбы дали себя знать. У Локка развилась тяжелая болезнь легких (по одним данным, это был туберкулез, по другим — астма). Он оставляет все административные посты. А 28 октября 1704 г. Локка не стало.

Для своего надгробия Локк сочинил эпитафию:

«Остановись, путник: здесь покоится Джон Локк.

В довольно большой иконографии Локка среди его прижизненных портретов особое место занимает тот, что исполнен в 1697 г. сэром Годфри Неллером (1646 — 1723), талантливым английским художником. Копия с этого портрета помещена в заставочной части нашего рассказа о Локке. Картина необыкновенно сильна своей психологичностью: от образа Локка прямо-таки веет мощной мыслительной одаренностью, нетривиальностью натуры, неординарностью личности. Он весь, как стрела, глубоко вонзается в созерцающего, приковывая взгляд и внимание к себе и через себя дальше... в знание, которое он раздобыл, ...в тайну, которую он еще не прошел...

2. СУДЬБА j ^ Джон Локк:

—у «Если позве 197

(XVII - XVIII вв.)

позволишь, читатель, я побеспокою тебя историей «Опыта о человеческом разумении». И тогда я должен рассказать тебе, как 5 — 6 моих друзей, встретившись у меня в доме и рассуждая друг с другом о предметах, весьма далеких от сиюминутного, скоро должны были остановиться перед затруднениями, встававшими со всех сторон. После того как некоторое время мы пробыли в замешательстве, ни на шаг не приблизившись к разрешению смутивших нас сомнений, пришло мне на ум, что мы пошли по ложному пути и что, прежде чем предаться такого рода исследованиям, необходимо было изучить свои собственные способности и посмотреть, какими предметами наш разум способен заниматься, а какими нет. Это я и предложил своим друзьям, которые охотно согласились со мной; затем было решено, что это и должно стать предметом нашего первого исследования». Джон Локк:

«Однако тёмные и спутанные идеи никогда не ведут к ясному и отчетливому знанию, ибо, поскольку идеи таковы, ум никогда не сумеет ясно усмотреть, согласны или нет они друг с другом».

/ Английский комментатор «Опыта...» А. К. Фрезер указывает, что на это место ссылались те, кто обвинял Локка в отрицании таинств веры.

Локку выпала в жизни удача стать участником решения весьма интересной познавательной задачи, которую в письме к нему от 02.03.1693 г. поставил ирландский математик, основатель Дублинского философского общества, автор «Трактата по диоптрике» Уильям Молинё (1656 — 1698).

Вопросы формулировались необычные, явно рассчитанные на интерес умного собеседника:

«Представим себе слепорожденного, уже взрослого и научившегося посредством осязания отличать куб от шара одного и того же металла и почти одной и той же величины, так что, ощупав тот и другой, он сможет сказать, который куб и который шар. Предположим теперь, что куб и шар находятся на столе, а слепой прозрел. Спрашивается, может ли он теперь одним зрением, без прикосновения к ним, различить их и сказать, который шар и который куб?.. Нет. Ибо хотя он и знал по опыту, как действуют на осязание шар - и куб, но он еше не узнал из опыта, что то, что таким или иным образом действует на его осязание, должно таким или иным образом действовать и на его зрение — или что выступающий угол в кубе, неравно давивший на его руку, покажется его глазу таким, как он есть в кубе». Процитировав в «Опыте о человеческом разумении» приведенный выше отрывок из письма Молинё, Локк высказывает и свое мнение по этой любопытной проблеме:

¦ Я тоже думаю, что слепой, прозрев, сразу не может сказать с достоверностью, который шар и который куб, если он только видит их, хотя бы он мог безошибочно назвать их при помощи осязания и верно различить благодаря разнице в форме. С Ответ Локка вполне можно считать мужественным, поскольку являет собой занятный пример, когда сторонник исключительно опытного знания делает рискованный вывод по формуле «уверенного предположения»: это так, ибо а как же иначе? Э Вольтер («Философские письма»):

«В то время как множество резонёров создавали роман о душе, явился мудрец, скромно написавший ее историю. Локк развернул перед че- ловеком картину человеческого разума, как превосходный анатом объясняет механизм человеческого тела.

„ ,гтх™„„ II ¦ Натуральная философия есть познание начал, свойств

о. У4ГІІ1И?І ІІ 0 и г

У и действии вещей, каковы они сами по себе.

На опыте основывается всё наше знание, от него оно в конце концов происходит:

Великий источник наших идей — опыт, зависящий вполне от наших чувств и передаваемый ими разуму, я называю ошущениями.

Разум во всём должен быть нашим последним судьей и руководителем.

Познание никогда не будет в состоянии преодолеть все трудности и разрешить все вопросы.

Я думаю, что не только философской скромности прилично не говорить учительским тоном там, где у нас нет очевидности, способной произвести знание, но и что полезно различать, как далеко простирается наше познание...

На мой взгляд, вопрос о материальности или нематериальности души лежит за пределами нашего познания.

Ничто не пользуется таким общим признанием, как то, что есть некоторые принципы, с которыми согласны все лкши. Отсюда заключают, что эти принципы небходимо должны быть постоянными отпечатками, которые душа людей получает при начале своего бытия и приносит с собой на свет... Но люди могут достигнуть всего своего знания и без всякого содействия со стороны врожденных запечатлений, и это говорит о ложности представления о «врожденных представлениях...». Дерзко предполагать врожденные идеи цвета, если человеческое существо наделено Богом способностью видеть цвет глазами.

Я допускаю, что мы не в состоянии постигнуть, как материя может мыслить. Но заключать отсюда, что поэтому Бог не мог дать материи способность мышления, — значит утверждать, что всемогущество Бога ограничено...

Если не предполагать мир тел бесконечным, чего, я думаю, никто не станет утверждать, я бы спросил: если бы Бог поместил человека на краю мира телесных вещей, то не мог ли бы человек протянуть свою руку за пределы своего тела?

То, что открыл Бог, есть достоверная истина, по отношению к которой не может быть места никаким сомнениям. Это есть собственный предмет веры. Но разум должен судить о том, есть ли это божественное открове- ниє или нет: разум никогда не позволит отбросить большую очевидность в пользу меньшей или поддержать вероятность против достоверности.

Никто, я думаю, не может быть серьезно таким скептиком, чтобы не иметь уверенности в существовании вещей, которые он видит и осязает. Что касается меня, то я думаю, что Бог дал мне достаточную уверенность в существовании внешних вещей: посредством различного их приложения я могу вызывать у себя удовольствие и страдание, что единственно важно для меня в моем настоящем положении.

Озаряя ум сверхъестественным светом, Бог не гасит естественного света.

Материя собственной силой не в состоянии произвести в себе даже движения... Но предположим, что движение так же вечно; всё же материя — немыслящая материя вместе с движением — никогда не могла бы произвести мысли, какие бы ни производила она изменения в форме и Объеме: движение и материя так же не способны произвести познание, как ничто, или небытие, не способно произвести материю.

Если вы не понимаете деятельности вашей собственной конечной души, мыслящей внутри вас вещи, то не считайте странным того, что вы не можете понять деятельность вечной бесконечной души, которою созданы и управляются все вещи, которой не могут вместить небеса небес.

Ум воспринимает истину, как глаз воспринимает свет: только благодаря тому, что он на него направлен. Таким образом ум воспринимает, что белое не есть черное, что круг не есть треугольник, что три больше двух.

V С Наверное, у Локка можно было бы спросить, а что мешает нам считать эту его формулировку как бы неким ориентиром, уверенно направляющим нашу мысль к идее наличия в нас «врожденного знания»?! Э

Если глаз одарён зрением, он с первого взгляда, без колебаний, заметит, что слова, отпечатанные на бумаге, отличаются по цвету от бумаги. Точно так же и душа, сохраняющая способность раздельного восприятия, воспринимает соответствие или несоответствие идей, производящих интуитивное познание.

Все наши идеи различного рода субстанций суть не что иное, как со-брания простых идей вместе с предположением чего-то, чему они принадлежат и в чем существуют, хотя мы не имеем никакой ясной и раздельной идеи этого предполагаемого «нечто».

[...] Не представляя себе, как простые идеи могут существовать само-, стоятельно, мы привыкаем предполагать некоторый субстрат, общую ос- .нову, носитель, на котором они существуют и от которого проистекают, а потому мы этот субстрат называем «субстанцией».

[...] Кто попробует испытать себя насчет своего понятия о чистой субстанции вообще, тот в своей идее ее не найдет ничего, кроме предположения о неизвестной подпорке (support) тех качеств, которые способны производить в нас простые идеи и которые обыкновенно зовутся «акциденциями». На вопрос: «Что является субъектом, которому присущи цвета или вес?» нельзя дать другого ответа, кроме следующего: «Плотные Протяжённые части».

Если же спросят: «А чему присуща плотность и протяженность», то мы очутимся в таком же положении, как тот индеец, который утверждал, что мир стоит на большом слоне и на вопрос: «На чём же стоит слон?» — отвечал: «На большой черепахе»; но когда от него опять пожелали узнать, что дает поддержку широкоспинной черепахе, он ответил: «Что-то, не знаю что».

Таким образом, здесь, как и во всех других случаях, где мы употребляем слова, не имея ясных и раздельных идей, мы говорим, как дети, которые, если их спросят о чем-нибудь таком, чего они не знают, «что это такое?», сейчас же дают вполне удовлетворительный ответ, что это есть что-то.

V С Тема эта в философии сквозная, во многих известных системах категория «субстанция» играет роль ключевой. И в такой книге, как эта, ее не обойти никак стороной. По-видимому, и мне тоже:

Ударяясь об объект пристрастия, внимание, подобно струе воды, столкнувшейся с препятствием, разбивается на мириады брызг-ощущений. И как брызги уже более не возвращаются в лоно струи, так и чувства рассеиваются от предмета без возвращения в исходную целостность. Что же тогда порождает впечатление «схватывания» объекта? — Сознание? Или субстанция?!

Мне ближе тот подход, что процесс этот скорее напоминает блокнот высокого должностного лица правительственного ранга, где все страницы выполнены из бумаги с водяными знаками, а последние содержат сведения об инстанции и должности и так размещены по писчему полю, что, как и какой бы листочек мы ни взяли или какой бы обрывок от него ни имели, всегда можно установить принадлежность листа или клочка конкретному владельцу.

Субстанция — это такое свойство каждого предмета, которое выражается в любой акциденции так и таким образом, что отдельные свойства несут в себе информацию об индивидуально-предметной специфике данного свойства. То есть на крыльях части пилотируется общее. Это как вода: на какие бы мелкие части она ни дробилась, мокрость ее от этого не теряется.

Вы говорите, к примеру, что яблоко «твердое». И произносите слово «твердое» с той же, в общем-то, содержательностью, как если бы сказали о корабле: его бортовое железо твердое. А ведь стоило бы задуматься вот над чем: твердость яблока на ощупь иная, чем твердость сковородки; парафинная жирность свечи отличается от жирности куска сала и т. д.

Свойства яблока: цвет, запах, вкус, форма, осязательные характеристики и всё остальное — это не просто цвет, запах, вкус и т. д., а цвет яблока, запах яблока, вкус яблока и т. д. яблока.

Отсюда непреложно следует, что субстанция — это порядок и свойство сохранения смысла предмета через элиминацию свойственной человеку познавательной аналитики, а именно расчленительного — через сито и каналы отдельных ощущений — восприятия.

Природа породила чувства, но она же предусмотрела и компенсационное средство! А если идти дальше, то, по-видимому, упредила всю познавательную ситуацию, дав ее участникам — объектам и людям — состыковочные возможности, обеспечивающие необходимые адекватность и ориентирную уверенность. Э ¦ Я уверен в том, что существует духовная нематериальная субстанция. Так как у души во всех ее мыслях и рассуждениях нет непосредственного объекта, кроме ее собственных идей, которые лишь одна она созерцает и может созерцать, то наше познание, очевидно, относится только к ним.

Я обозначаю термином «идея» то, чем может быть занята душа во время мышления.

Качества, порождающие в нас простые идеи, т. е. плотность, протяженность, форму, движение или покой, число, я называю первоначальными или первичными. Вторичные же качества суть не что иное, как только силы. Ибо цвет и вкус опиума, как и его снотворное, болеутоляющее свойство, — это только силы, зависящие от его первичных качеств, которыми он способен производить различные воздействия на различные части . нашего тела. ...Вторичные качества тел исчезли бы, если бы мы могли обнаружить первичные качества их мельчайших частиц.

/¦¦¦ Локку предшествует Галилей. «Никогда не стану я, — пишет он в «Пробирных весах», — от внешних тел требовать чего-либо иного, чем величина, фигура, количество и более или менее быстрые движения, для того чтобы объяснить возникновение ощущений вкуса, запаха и звука; я думаю, что если бы мы устранили уши, языки, носы, то остались только фигуры, числа, движения, но не запахи, вкусы и звуки, которые, по моему мнению, вне живого существа являются не чем иным, как только пустыми именами. ...Чувство щекотки имеет своим источником нас, а не перышко». С Но оба они ошибаются. Во-первых, проблему вторичных качеств не решить через «углубление» в качества первичные. Во-вторых, получается несколько нелогично: употребляется слово — «вторичные», а контекст его таков, что складывается впечатление о «пустом» понятии. Однако сама проблема эта очень интересна и, думаю, не ошибаюсь, — столь же «очень» важна. Вопрос, по существу, формулируется традиционно философски: например, вкус мёда — это вкус самого мёда или это некое субъективное ощущение, свойственное только человеку и называемое им, человеком, «вкусом мёда»?

На мой взгляд, то, что Локк называет вторичными качествами, это вовсе никакие не «вторичные» качества, ибо они совсем не соотносятся с теми проявлениями предметов, которые получили у того же Локка название «первичных». Действительно, разве хруст раздавливаемого его весом тонкого стеклянного листа составляет какое-либо качество массивного железного шара, по этому листу катящегося?

Смысловое поле, обозначаемое названием «вторичные качества», — это область «качеств контакта», «качеств взаимодействия», и их специфика не в воздействующем объекте, где пытается искать решение проблемы Локк, и не в предмете, принимающем воздействие: мол, брызжет вода, а не прыгающий в нее человек, а в предмете, возникающем во взаимодействии? Легко рвущиеся нити образуют нечто новое — предмет: крепкий канат, хотя известно, что кроме них в нем ничего нет. Вкус мёда — не в мёде, и вкус мёда — не в человеке. Вкус «мёда» понятен только межпредметью — «вкусу». Если у человека есть «вкус» и этому вкусу достаётся на пробу мёд, то для «вкуса» мёд всегда только сладкий, э ш/

Ничего нет достовернее того, что идея, получаемая нами от внешнего объекта, находится в нашем уме. [...] Но некоторые полагают, что можно сомневаться, существует ли что-нибудь, кроме данной идеи в нашем уме, и можем ли мы отсюда заключить с достоверностью о существовании какого-нибудь предмета вне нас, соответствующего данной идее, ибо в уме можно иметь такие идеи и тогда, когда таких предметов нет и никакой объект не воздействует на наши чувства. Но я думаю, что здесь у нас есть чувство очевидности, устраняющее всякое сомнение. Я спрашиваю любого, разве нет у него непоколебимой уверенности в том, что он по-разному воспринимает, когда смотрит на солнце днем и думает о нем ночью?

Познание есть восприятие соответствия или несоответствия идей.

Действия, в которых ум проявляет свои способности в отношении своих простых идей, суть главным образом следующие три: 1) соединение нескольких простых идей в одну сложную; так образовались все сложные идеи; 2) сведение вместе двух идей, всё равно, простых или сложных, и сопоставление их друг с другом так, чтобы обозревать их сразу, но не соединять в одну; так ум приобретает все свои идеи отношений; 3) обособление идей от всех других идей, сопутствующих им в их реальной действительности; это действие называется «абстрагированием», и при его помощи образованы все общие идеи в уме.

Ясно, что общее и универсальное не относятся к действительному существованию вещей, а изобретены й созданы разумом, для собственного употребления, и касаются только знаков — слов или идей.

Всеобщность не относится к самим вещам, которые по своему существованию все единичны, не исключая тех слов и идей, которые являются общими по своему значению.

Мы не знаем, в чём состоит мышление и какого рода субстанциям Всемогущий соизволил дать эту способность.

Возможно, что мы никогда не будем в состоянии узнать, мыслит ли какой-нибудь чисто материальный предмет или нет.

В моем понимании, мыслящая субстанция и есть духовная. Если мышление есть наличие того, что мыслит, значит, у мышления есть подпорка и эта подпорка — субстанция.

Так как общая идея субстанции везде одинакова, то, если ей сообщить модификацию мышления, она превращается в духовную субстанцию.

Дух — это не только дух как чисто нематериальная субстанция (вспомним: «Бог есть дух» /Священное Писание/).

Если Бог, этот бесконечный, всемогущий и совершенно нематериальный дух, пожелал бы дать нам систему, состоящую из очень тонкой материи, чувства и движения, ее можно было бы с полным основанием назвать духом, хотя материальность не была бы исключена из ее сложной идеи.

Чувственное познание более ограничено, чем другие виды познания.

203

(хуп - xvm вв.)

Интуиция и доказательства суть две ступени (degrees) нашего познания. То, что не достигается тем или другим, с какою бы ни принималось уверенностью, есть лишь вера или мнение, а не знание, по крайней мере для всех общих истин. Есть, правда, и другое восприятие в уме, касающееся единичного существования конечных предметов вне нас; простираясь дальше простой вероятности, но не достигая вполне указанных степеней до- стоверности, оно слывет за «познание». Ничего нет достовернее того, Что идея, получаемая нами от внешнего объекта, находится в нашем уме; это — интуитивное познание. Но некоторые считают, что можно сомневаться, существует ли что-нибудь, кроме данной идеи в нашем уме, и можем ли мы отсюда заключить с достоверностью о существовании ка- кого-нибудь предмета вне нас, соответствующего данной идее, ибо в уме можно иметь такие идеи и тогда, когда таких предметов нет и никакой объект не воздействует на наши чувства. Но я думаю, что здесь у нас есть чувство очевидности, устраняющее всякое сомнение. Я спрашиваю любого, разве нет у него непоколебимой уверенности в том, что он по-разному воспринимает, когда смотрит на солнце днем и думает о нем ночью, когда действительно пробует полынь и нюхает розу и когда только думает об этом вкусе или запахе? Разницу между идеей, восстановленной в нашем уме нашей собственной памятью, и между идеей, в данный момент приходящей в наш ум через наши чувства, мы сознаём так же ясно, как разницу между любыми двумя отличными друг от друга идеями. Если кто-нибудь Скажет: «Сон может сделать то же самое, и все эти идеи могут быть вызваны у нас без всяких внешних объектов», тому, быть может, будет угодно ^услышать во сне, что я отвечаю ему: 1) неважно, устраню ли я его недоумения или нет: где всё лишь сон, там рассуждения и доказательства не нужны, истина и познание — ничто; 2) я думаю, что он признаёт очень большую разницу, снится ли ему, что он находится в огне, или он находится в огне наяву. Но если бы кто решился быть таким скептиком, чтобы утверждать, что то, что я называю «находится в огне наяву», есть лишь сон м что мы не можем тем самым узнать с достоверностью о существовании вне нас такой вещи, как огонь, я отвечаю следующее: если мы знаем достоверно, что удовольствие или страдание происходит от прикосновения к нам определенных предметов, существование которых мы воспринимаем своими чувствами или видим во сне, что воспринимаем, то эта достоверность так же велика, как наше благополучие или несчастье, и сверх этого нам безразлично, идет ли речь о знании или сушестовании.

Восприятие идей — не есть сущность души, это — одна из ее деятель- ностей, которые суть: соединение идей, сопоставление их и обособление.

Как только душа хочет бросить взгляд за пределы первоначальных идей, получаемых нами от ощущения или рефлексии, и вникнуть в их природу и способ их образования, мы находим, что она не открывает ничего, кроме своей собственной близорукости.

Если мы приписываем человеку свободу в том смысле, что делаем функцию хотения зависимой от его воли, то мы должны принять тогда еще одну, предшествующую волю, которая определяла бы акты первой воли, затем третью волю, которая определяла бы вторую, и так далее, без конца; и если одной из них не будет, то действия последней воли не смогут быть свободными. Кроме того, насколько я могу себе представить высшее существо, никакое из них не располагало бы такого рода свободой воли, чтобы оно могло захотеть хотения, то есть захотеть предпочтения бытия или же небытия чего-либо, что содержится в границах своей возможности, когда как таковое уже взято им во внимание.

Объекты, средства и т. д. суть тяжесть, человек составляет весы, по-

нимание удобства и неудобства есть давление этих тяжестей, которое наклоняет чащи весов то туда, то сюда, а самоё наклонение есть воля.

Спрашивать, свободна ли человеческая воля, так же бессмысленно, как спрашивать, квадратна ли добродетель; свобода так же мало приложима к воле, как квадратность к добродетели.

Воля, конечно, есть... Но свободен ли человек в своих поступках? Нет. У нас вроде бы и есть способность что-то начать или прекратить, однако воля человека определяется целым рядом предшествовавших влияний на него.

Ни в нравственности, ни в разуме вообще прирожденных идей не существует. Где та практическая истина, которая была бы общепринята, без всяких сомнений, как подобало бы прирожденной истине?

Да и рискнет ли кто утверждать, что люди, живущие грабежом и обманом, имеют врожденные правила нравственности и справедливости?

Ни о какой наследственной передаче понятий нравственности не может быть и речи. Действительно, скажите человеку, который раньше этого не слыхал, что надо поступать с другими так, как он желает, чтобы с ним поступали, и он спросит: «Почему?» На это христианство ответит, что так велит Бог, а последователь Гоббса скажет, что того требует общество, и что Левиафан, т. е. государство, накажет, если этого не исполнить.

Слова приобретают общий характер оттого, что их делают знаками общих идей. А идеи становятся общими оттого, что от них отделяют обстоятельства времени и места и все другие идеи, которые могут быть отнесены лишь к тому или другому отдельному предмету.

Там, где нет собственности, нет справедливости, — это утверждение так же достоверно, как любое доказательство у Евклида.

Все люди созданы равными.

/С Вряд ли это верно. И надо ли доказывать, что люди не равны по заслугам, по общественному влиянию, по способностям, по количеству стартового имущества, по плодородности и географической комфортности места проживания, по разумности доставшейся формы государственного правления и т. д.

Возьмем аналогию. Неравность создателей вещей определяет — даже при одинаковости вещей — неравенство самих вещей.

Борьба за равенство и есть бессмысленный смысл жизни: ибо оставляя уготованное нам место, мы предлагаем его кому-то другому. А чтобы укрепиться в чужом месте, нам приходится его владельца сделать безместным.

В обществе царит закон «определенного места», т. е. некоторого и уготованного. Его составляющие твердят нам: не мы выбираем себе занятия и, следовательно, вес в обществе и соответствующие ему (весу) блага, а занятия ищут своего исполнителя. И здесь особенно существенно то, что они, занятия, удовольствуются обычно первым встречным.

|Равность в неравенстве! — такой более подобает быть формуле социального партнерства, э/ 205

(xvii - xvni вв.)

1 МЬІСЛІП И Рассм0ТРения нашей собственной личности и того, —<г что мы безошибочно находим в своем собственном строении, наш разум приводит нас к познанию той достоверной и очевид- ной истины, что есть вечное, всемогущее и всеведущее существо. Не важно, будут ли его называть «богом», очевидно само бытие его. и Значительную часть этики можно было бы построить с такой ясностью, которая мыслящему человеку оставляла бы так же мало оснований для сомнений, как мало их для сомнений в истинности доказанных ему математических предложений, и Нам не может не нравиться гуманное, дружеское, вежливое обхождение, где бы мы ни встречали его. Натура свободная и владеющая собой, не низменная и узкая, не надменная и дерзкая, не запятнанная каким- нибудь крупным недостатком, действует на каждого обаятельно, и Обучение наукам способствует развитию добродетели в людях с хорошими духовными задатками; в людях, не имеющих таких задатков, оно ведет лишь к тому, что они становятся еще более глупыми и дурными, и Хитрость есть только отсутствие разума: не будучи в состоянии достигнуть своих целей прямыми путями, она пытается их добиться плутовскими и окольными путями; и ее беда заключается в том, что хитрость помогает лишь один раз, а потом всегда лишь мешает, в Зависть есть беспокойство души, вызванное сознанием того, что желательным нам благом завладел другой человек, который, по нашему мнению, не должен обладать им раньше нас. и Дурные примеры, несомненно, действуют сильнее хороших правил. а Порок не в том, чтобы иметь желания, а в неумении подчинить их правилам разума; дело не в том, испытываете ли вы или не испытываете самих влечений, а в способности управлять ими и отказываться от них. и Волю и желание нельзя смешивать... Я хочу действия, которое тянет в одну сторону, в то время как мое желание тянет в другую, прямо противоположную.

и Насмешка — это наиболее утонченный способ выставить, недостатки других.

в Действия людей — лучшие переводчики их мыслей.

/ Говорят, что это изречение было любимым присловьем Локка. / в Мужество — страж и опора всех остальных добродетелей, и тот, кто лишен мужества, вряд ли может быть твердым в исполнении долга и проявить все качества истинно достойного человека, и Ничто не проникает так незаметно и глубоко в душу человека, как пример: какую бы дурную черту люди ни проглядели в себе и ни прощали себе самим, она может внушать им только отвращение и стыд, когда выступает перед ними в других людях, в Девять десятых тех людей, с которыми мы встречаемся, являются тем, что они есть — добрыми или злыми, полезными или бесполезными, — благодаря воспитанию, и В человеке плохо воспитанном отвага становится грубостью, ученость — педантизмом, остроумие — шутовством, простота — неотёсанностью, добродушие — лестью, в Может ли кто-нибудь по природе быть счастливым в этой жизни? — Нет, не может.

в Привычка к окружающим вещам уничтожает наше удивление, но не излечивает нашего невежества.

и Истина, подобно золоту, не бывает хуже от того, что ее недавно вынесли из рудника, и Вероятность восполняет недостаток познания.

и Может ли быть вероятным, что беспорядочная смесь типографского шрифта часто будет падать в таком стройном порядке, который даст на бумаге связанное рассуждение, или что слепое случайное сцепление атомов, не руководимое разумным деятелем, часто будет создавать тела каких-нибудь животных? и Мы все — своего рода хамелеоны, принимающие окраску от вещей,

находящихся около нас. и Разум, подобно глазу, доставляя нам возможность видеть и восприни-мать все остальные вещи, не дает никаких знаний о себе самом: необ-ходимы искусство и труд, чтобы поставить его на некотором расстоя-нии и сделать своим собственным объектом, и Основной целью вступления людей в общество является стремление мирно и безопасно пользоваться своей собственностью, а основным орудием и средством для этого служат законы, установленные в этом обществе.

и Обладать авторитетом диктатора и заставлять других на веру принимать за врожденный принцип всё, что может служить целям учителя, — это немалая власть человека над человеком, и Добродетель по большей части одобряют не потому, что она врожде-

на, а потому, что она полезна, и Среди людей одинакового воспитания существует большое неравенство способностей, и Привычка закаляет тело и делает его более выносливым к холоду. К примеру, когда мы появляемся на свет, наше лицо не менее чувстви-тельно, чем любая другая часть тела. В связи с этим очень выразителен ответ одного скифского философа некоему афинянину, который всё удивлялся, как тот может ходить голым в мороз и снег. «А как ты можешь выносить, — сказал скиф, — чтобы твое лицо подвергалось действию холодного зимнего воздуха?» — «Но мое лицо приучено к этому», — ответил афинянин. «Вообрази же себе, что я весь лицо», — заметил скиф.

и И что, спрошу я вас, если не привычка, создает для других людей такую большую разницу между руками и ногами? Я не сомневаюсь, что если бы человек привыкал с детства ходить всегда босиком, а руки держать закутанными в теплые рукавицы, то промачивание рук было бы для него столь же опасно, как опасно теперь для весьма многих людей промачивать ноги, и Никому еще не удавалось быть настолько хитрым, чтобы скрыть это свое качество.

и Великое искусство научиться многому — это браться сразу за немногое, и Двадцать проступков можно простить скорее, чем одно нарушение правды.

и От правильного воспитания детей зависит благосостояние всего народа.

Лабрюйёр [ад]