О книге А.И.Зайцева «Культурный переворот в Древней Г|>еции VIII—V вв. до н.э.»

Книга А.И.Зайцева является одним из немногих опытов исследования вопроса об условии и причинах необычайного подъема культуры в Древней Греции. В этом, по нашему мнению, заключается большая научная ценность рассматриваемой работы, и именно поэтому она заслуживает пристального внимания.

Книга состоит из Введения, пяти глав и краткого Заключения.

Остается сожалеть, что, хотя научный аппарат книги А.И.Зайцева занимает около одной трети текста, в нем не нашлось места для ссылки хотя бы на одного конкретного автора, выдвинувшего столь ответственный тезис о проявлении «положительной корреляции» природной одаренности и успехов в сфере культуры, независимо от этапов исторического развития данного народа и сложившихся социально- политических условий его жизнедеятельности.

Кроме того, опираясь на пример автора с сообществом людей, образовавших колонии, можно заключить, что распределение наследственных задатков (энергичности, предприимчивости и т.п.) должно было произойти в какой-то мере в пользу колонистов, если сравни-вать их с сородичами в метрополии. И, пожалуй, не только в сравнении с последними, но также в сравнении со многими другими народами, если, разумеется, иметь в виду не общую, так сказать, сумму наследственных задатков, но их разнообразные сочетания, а стало быть, разнообразие человеческих способностей, наклонностей и влечений. Но в таком случае вряд ли можно считать вполне доказанным утверждение автора о равномерном распределении определенных наследственных задатков в любой «стихийно сложившейся человеческой популяции» независимо от ее исторических судеб (см. с. 124).

Выдвигая «условия общественной жизни» в качестве одного из факторов либо способствующего выявлению талантов, либо, напротив, подавляющего их, А.И.Зайцев, к сожалению, не уделил также должного внимания содержанию этого понятия.

Напоминая, что одновременное появление на исторической арене фигуры Заратустры в Персии, Будды в Индии, Конфуция в Китае, библейских пророков и первых греческих философов получило у К.Ясперса название «осевого времени» («Achsenzeit»), А.И.Зайцев рассматривает культурный переворот в Греции как «звено в цепи идейных сдвигов, охвативших значительную часть цивилизованного мира

I тысячелетия до н.э. от Греции до Китая» (С. 204) и принявших везде, за исключением Греции, характер религиозных или религиозно- философских переворотов (см. там же). Переворот «осевого времени», т.е. идейные сдвиги I тысячелетия, особенно VI—VBB. ДО Н.Э., утверждает А.И.Зайцев, явились результатом «технико-экономического переворота — распространения железа» (С. 24); «диффузия железа» и вызванные ею социальные перемены породили «новые идейные течения середины I тысячелетия» (Там же; см. также с. 204).

Разумеется, защищаемый А.И.Зайцевым тезис о роли «диффузии железа» в культурной истории греков предполагает, говоря его словами, «положительную корреляцию» распространения железа и сдвигов как в социальной, так и в духовной сфере. Иначе говоря, читатель вправе получить ответы на ряд вопросов, в частности на следующие: почему «взрывная» духовная энергия, если позволительно так выразиться, заключенная в «диффузии железа», проявилась от четливо лишь через 600—700 лет после того, как люди научились выплавлять его? Отчего через 500 лет, примерно с III в. до н.э. после начала культурного переворота, в сферах духовной деятельности, наи-более им затронутых, наметились признаки застоя и упадка, несмотря на продолжающуюся практику изготовления орудий и оружия из железа в эту эпоху? Каким образом «диффузия железа» в одних случаях вызвала социальные сдвиги и связанный с этим «взрыв интеллектуальной энергии» в Греции VI-V вв.

Согласно А.И.Зайцеву, «в Греции (как и в Италии) непосредственным результатом распространения железа было формирование государства в форме античного полиса, способствовавшего в Греции тому, что идейные сдвиги «осевого времени» приняли там специфический характер культурного переворота» (С. 26). У самого автора вполне уместно возникает вопрос: почему в результате использования железа не сформировались полисные формы общественного устройства за пределами греко-римского мира? Его ответ сводится к тому, что на Балканах и на Апеннинском полуострове распространение железа пришлось «среди племен, по общественному устройству как раз созревших для перехода на ступень государственного быта, но еще не создавших государства», в то время как «народы Передней Азии и Египта имели уже прочные традиции иерархической государственности с достаточно разветвленным и централизованным государственным аппаратом» (С. 33. Курсив наш. — Авт.). Что же касается «других народов, — продолжает А.И.Зайцев, — в частности кельтов и германцев Западной и Средней Европы за пределами средиземноморского бассейна, железо распространилось в эпоху, когда они, види- мо, еше не были внутренне готовы к созданию государства и продолжали жить родоплеменным бытом» (Там же. Курсив наш. — Авт.). Итак, система полисов возникла в результате распространения железа. Однако механизм этого возникновения по-прежнему остается нераскрытым. Этот механизм, т.е. «положительную корреляцию диффузии железа» и возникновение системы полисов, не в состоянии раскрыть понятия «зрелость» и «внутренняя готовность» к созданию государства, ибо остается неизвестным конкретное содержание этих понятий.

Затем, как бы забыв о приоритете железа, А.И.Зайцев пишет, что «разрушение жестких традиционных норм поведения индивидуума было первым условием культурного переворота» (С. 39). Поэтому в общем плане правы исследователи, в частности Я.Буркхардт, связывающие «культурный переворот» в Греции с развитием там демокра-тической формы правления (см.

Однако сложность проблемы в том и состоит, что греческая де-мократия является продуктом истории греков и сама нуждается в объяснении. Иначе не было бы проблемы. Поэтому ссылка на нее, в том числе на предоставляемые ею личные свободы, вполне правомерна, но недостаточна для разгадки феномена, названного Эрнестом Ренаном «греческим чудом».

Складывается впечатление, что, рассматривая ряд факторов, содействовавших культурному перевороту, А.И.Зайцев прибегает к своего рода «теории факторов», с помощью которой стремится объяснить культурный переворот в Греции. К числу таких факторов автор относит разрушение родоплеменного уклада жизни и традиционных норм поведения (см. с. 39-60), возникновение «новых этических представлений, ставящих в центр внимания индивида» (С. 52), своеобразие личности и переоценку ценностей. В этой связи он справедливо отмечает, что в V в. до н.э. под процесс разрушения традиционных норм была подведена теоретическая база в виде «релятивистских учений софистов Протагора, Горгия, Антифонта, Ликофрона и др.» (С. 54).

Другим фактором (наряду с распространением железа, возникновением демократии и разрушением традиций), обусловившим культурный скачок, А.И.Зайцев считает «распространение среди греков... веры в то, что человек может собственными усилиями добиться существенного изменения к лучшему условий своего существования» (С. 60). Эта вера в силу человека вовсе не была, по мнению автора, просто оптимизмом, безотчетной жизнерадостностью греков, как это нередко утверждается. На большом фактическом материале автор показывает, что мироощущению греков архаической и классической эпох присущ значительный элемент пессимизма: глубоким пессимиз- мом проникнут до-гесиодовский миф о деградации человечества от «золотого века» к железному; в гомеровском эпосе Зевс говорит: «Из живых существ, населяющих землю, нет более несчастного, чем человек» (С. 63). У Эсхила Прометей, перечисляя свои благодеяния людям, включает в число этих благодеяний и то, что он внушал людям ложные надежды (см.

Словом, можно сказать, что в мировосприятии греков, отличавшемся мужественным взглядом на действительность, преобладали жизнеутверждающие представления о назначении человека и месте его в мироздании. Геродот следующим образом сформулировал принцип отношения грека к жизни: «Нужно действовать, идя на риск в ситуациях, в которых невозможно точно рассчитать последствия, и только так достигается успех» (С. 72).

К сожалению, А.И.Зайцев исключил из своего исследования та-кое важное понятие, как национальный характер, на том основании, что само это понятие нуждается в объяснении (см.: с. 7). Между тем многие факты, выдвигаемые автором в качестве «предварительных условий» культурного переворота (жизнеутверждающий настрой греков, активное отношение к жизни, повышенная чувствительность к одобрению и порицанию своих поступков со стороны окружающих и т.п.), на деле являются чертами национального характера.

Считая честолюбие и стремление к снисканию славы побудительными мотивами к агону (состязанию, соревнованию), А.И.Зайцев привлекает множество свидетельств в пользу «агонального духа» греков, связанного с восходящей к архаической эпохе установкой: «Всегда первенствовать и превосходить других» (Гомер. Илиада. VI, 208). Этот соревновательный дух имел, по мнению автора, «исключительное значение для культурного переворота в Греции» (С. 84), так как распространялся «на все сферы культуры» (С. 89). Возражая ученым, полагающим атональное начало присущим всем народам, автор замечает, что «ни одно известное нам общество не было ориентировано на агон вообще в такой степени, как древнегреческое, и в частности не придавало такого значения атлетическим состязаниям» (С. 88). А.И.Зайцев обращает внимание также на то, что в центре внимания состязающихся атлетов была не выгода, а успех и слава (см.: с. 95).

Погоня греков за славой и обретением бессмертия (не в тоскливой и томительной вечности Аида, а в памяти поколений) была ярким выражением их острого чувства «скоротечности» человеческой жизни и неуемного желания преодолеть смерть. Отсюда и повышенная чувствительность эллинов к истории, их склонность к увекове-чению временного, к извлечению (можно сказать спасению) людей и их деяний из неотвратимого потока времени. «Отец истории» Геродот начинает свой труд с мысли о том, чтобы «...прошедшие события с течением времени не пришли в забвение и великие и удивления достойные деяния как эллинов, так и варваров не остались в безвестности...». Платон вскрыл наиболее глубокие (онтологические) корни одержимости эллинов к стяжанию «бессмертной славы». В уста мудрой мантинеянки Диотимы он вкладывает такие слова: «Бессмертия — вот чего они (люди. — Авт.) жаждут» (Платон. Пир, 208 е). Проще говоря, культ славы, сильное желание сохранить свое имя (Tnoma) в памяти поколений были для грека той высшей (идеальной) формой жизни, которая неподвластна закону смерти. Для древних греков про-славленное имя (Tnoma kai kLrboj, mega Tnoma) было нетленным, непреходящим; ценное (точнее, бесценное) само по себе, оно не покупается и не продается; славное имя превосходит всякую материальную награду. Согласно легенде, когда Фалеса из Милета спросили, какой награды он желал бы за свое математическое открытие, он заявил, что самой большой наградой было бы для него сохранение в памяти поколений именно его имени как автора этих открытий, а не кого-либо другого.

Приоритет, которым дорожил уже Фалес, свидетельствует, по мнению А.И.Зайцева, о том, что психологической мотивацией творчества ученого является «сочетание непосредственного интереса к предмету его занятий и стремление к признанию» (С. 127). Этим, в частности, автор объясняет, почему в «Греции некоторые люди стали прилагать усилия к отысканию первых научных истин, которые чаще всего не могли быть никак использованы практически» (Там же.) Разумеется, если человек со средними интеллектуальными способностями будет очень стараться и стремиться к общественному признанию, он сможет добиться значительных успехов на научном поприще или в какой-либо другой сфере деятельности. Однако сомнительно, чтобы исследователь, ничем не отличающийся от других, кроме прилежания и претензий, сделал открытия, равные по зна-чению открытиям Ньютона или Эйнштейна.

Значительное место в книге уделено борьбе мнений и свободе критики. Вся обширная клинописная литература Двуречья, замечает автор, не знает вообще никаких споров, столкновения взглядов и мнений (а не интересов), в то время как даже немногие дошедшие до нас отрывки из сочинений ранних греческих мыслителей свидетельствуют о критическом освоении взглядов своих предшественников в споре с ними, а также о стремлении «предложить все лучшие решения широко обсуждаемых проблем» (С. 131). Более того, начиная со второй половины V в. до н.э. в среде философов происходит подлин-ная «война всех против всех» (С. 132). Неудивительно, что одна из характерных черт духовной жизни греков, названная Платоном «состязания в речах», «воспринималась еще в I в. н.э. как нечто специфическое» (С. 133). Поэтому «с презрением говорит о вечных дискуссиях греков Иосиф Флавий (Jos. Contra Ар. 3-4), лишь поверхностно эллинизированный представитель восточной культуры» (Там же). На наш взгляд, в бесконечных спорах греков Иосиф Флавий усматривал лишь дестабилизирующий аспект в жизни общества и его идеологи-ческих основ. Однако борьба мнений и свобода критики были той духовной атмосферой, в которой родились греческая наука и философия, в частности диалектика как искусство доказывать и опровергать какое-либо положение.

Поистине диалектика — оригинальный продукт греческой национальной культуры. Метафизическим (онтологическим) фундаментом тезиса о том, что «в споре рождается истина», являлась высокая оценка греками свободы как ни с чем не сравнимого дара и уверенность в том, что свободный человек может добиться возможного для него счастья собственными усилиями. Свобода была для греков признаком, отличающим их от остальных людей: «Никто среди людей не ценит свободу более, чем греки», — гласит надпись III в. до н.э.

Однако давно замечено, что нет достоинства без недостатков, более того, нередко недостатки представляют собой лишь продол-жение наших достоинств. Мы хотим сказать, что предмет гордости эллинов — свобода, политическим выражением которой явилась их демократия, подчас выходила, так сказать, «из своих берегов», порождая вседозволенность и, говоря словами Платона, «потребность» в тирании.

Еще более важным фактором, чем бескорыстная любовь к истине и жажда славы, определившим греческий феномен, А.И.Зайцев считает «формирование в Греции общественного мнения, поощряющего творческие достижения» (С. 128). Концентрируя внимание читателя на этом факторе, автор пишет: «Здесь мы подходим вплотную к предлагаемому нами решению загадки греческого чуда» (Там же). «Я полагаю, — продолжает А.И.Зайцев, — что ориентация греков архаической эпохи на успех и первенство в делах не только жизненной важности, но и не обусловленных прямой необходимостью (атональное устремление)... распространилась на духовную деятельность» (Там же). На наш взгляд, А.И.Зайцев переоценивает роль агонистики и общественного признания как стимулятора творчества.

Утверждая, что греческая агонистика была ориентирована по преимуществу на стяжание славы и успеха, а не на военно-утилитарные цели, А.И.Зайцев ссылается на такой факт: «...римляне, которые смогли создать самую сильную армию в древности, завоевавшую все Средиземноморье, не только не увлекались атлетической агонисти- кой, подобно грекам, но и прямо рассматривали ее как занятие, не достойное римлянина и воина» (С. 95).

Для многих греческих философов любознательность, самоценность знания, словом, «созерцательная жизнь», не связанная с утилитарными соображениями, являлась наилучшей формой жизни, ибо она посвящена познанию и поиску истины — высшему виду творческой деятельности (см.: Аристотель. Met. I 1, 988 а 10). Римляне же, отличаясь практическим складом ума, были далеки от философство-вания, считая его праздным занятием. Если Сократ, забросив все домашние дела, занялся поиском истины, особенно этических определений, то известный римский государственный деятель Катон Старший усердно занимался домашним хозяйством, восхвалял крестьянский труд и презирал философию. Неудивительно, что римляне преуспели в политике и юриспруденции.

Необычайный полет фантазии эллинов дал миру замечательную по богатству и оригинальности мифологию, в то время как трезвый подход к жизни со стороны римлян, вероятно, не содействовал со-зданию более или менее разработанной мифологии. Древние эллины ставили театральные представления, где разыгрывались драмы, трагедии и комедии; римляне же со свойственным им, так сказать, натуралистическим восприятием жизни театру предпочитали цирк, где нередко происходили смертельные поединки гладиаторов или еди-ноборство людей со зверями. Можно сказать, что греки были в известном смысле витающими в облаках мечтателями и теоретиками, занятыми отвлеченными проблемами, а римляне — суровыми реалистами и расчетливыми прагматиками. Они не изменяли себе даже тогда, когда обращались к греческой философии, заимствуя в основном только практическую ее часть — «учение о нравственности и государстве, т.е. то, что было ближе их национальному вкусу и восприятию чего они были уже подготовлены своей собственной историей» (Майоров Г. Образ Катона Старшего в диалогах Цицерона // Античная культура и современная наука. М., 1985. С. 55). Итак, греки, превосходя римлян в одном отношении, уступали им в другом. Эллины, давшие миру великих философов и ученых, поэтов и художников, были высокоодаренным народом. Однако одаренность не обеспечила им никаких преимуществ в их исторической судьбе. Более того, римляне, казавшиеся менее интеллектуально одаренными, чем греки, покорили последних, доказав своеобразное «превосходство» ориентированного на практику рассудка над теоретическим разумом. Мы берем слово «превосходство» в кавычки, ибо римляне одержали победу над эллинами во внешней социально-политической жизни, а не во внутренней сфере, т.е. в собственно культурной области. Однако поражение в сфере социально-политической жизни имело своим последствием постепенное угасание в греческих полисах культурной жизни.

В заключение хочется сказать следующее. Книга А.И.Зайцева «Культурный переворот в Древней Греции VIII—V вв. до н.э.», сколь бы академической она ни представлялась, посвящена весьма актуальной теме. Поставленная в ней проблема, как известно, не только не из легких, она, в сущности, не разработана и требует комплексного подхода, т.е. привлечения для своего решения целого ряда наук (истории, философии, этнографии, психологии, генетики человека, мифологии и т.п.). То обстоятельство, что до сегодняшнего дня никто из антиковедов не решился сделать предметом специального анализа феномен, названный «греческим чудом», можно объяснить не только (и, возможно, не столько) сложностью проблемы, сколько, так сказать, боязнью самопознания, боязнью, проистекающей из опасения впасть в какой-либо «идеологический грех» — расизм, вульгарный социологизм, европоцентризм и тому подобные «измы». Поэтому, отдавая должное смелости и большой эрудиции А.И.Зайцева, мы не вправе быть к нему в претензии за то, что его книга нередко вызывает больше вопросов, чем дает на них ответов. Следует признать, что в науке сама постановка вопроса подчас оказывается не менее важной, чем его решение.

Апрель 1988 г.