Классическая филология и литератор

Совсем недавно один весьма известный автор, излагая свои взгляды на будущность образования после войны, слегка от­клонился от темы, чтобй объявить: в новом миропорядке и для греческого языка найдется место.

Если бы я постарался быть более конкретным и сказал бы «поэт», «романист», «драматург» или «критик», мне пришлось бы предложить вашему вниманию ряд частных соображений, отвлекающих от взгляда на литературу как на целое, взгляда, ко­торого я хочу придерживаться в данном контексте. Возьмем, например, термин «поэт» и возражения, немедленно им вызы­ваемые. Как правило, все мы склонны считать, что создание литературы, а тем паче поэзии, зависит просто от непредска­зуемого появления время от времени писателей, несущих в себе начало гениальности; что гении не могут появляться по чьему-то желанию; что даже если они и появляются, то разби­вают все правила; что никакая система воспитания не может их вырастить и никакая система образования — задушить. Смотреть на литературу просто как на ряд великих писателей, следующих в хронологической последовательности, вместо того, чтобы видеть в литературе на каком-то одном европейс­ком языке нечто, образующее определенное значащее целое и важную часть всей европейской литературы, было бы весьма соблазнительно. При подобной постановке вопроса мы вос­принимаем каждого великого писателя в отдельности; рас­сматривая же его в отдельности, мы вряд ли допустим предпо­ложение, что он мог бы стать более великим писателем или — наоборот — незначительным, будь у него совсем другое обра­зование. Все, что затрудняло становление великого писателя, сложнейшим образом переплетено с тем, что ему помогало; точно так же недостатки его характера неразрывно соотнесены є его блестящими добродетелями, а его материальные трудно­сти — с его успехом. Можем ли мы сожалеть, почему, скажем, Франсуа Вийон не вращался в более респектабельном обще­стве, а Роберт Бернс не получил такого образования, как док­тор Джонсон? Линия жизни гениального человека, если под­ходить к ней с точки зрения его творчества, приобретает кон­туры предопределенности, и даже сами его недостатки могут показаться пошедшими ему только на пользу.

Подобный взгляд на великого поэта или романиста или драматурга — это всего лишь половина правды; это то, что мы находим, когда рассматриваем одного писателя вслед за дру­гим, не сбалансировав подобную точку зрения одновременным воображаемым охватом всей национальной литературы как целостности. Я хочу со всей определенностью заявить, что не считаю классическое образование необходимым для гениаль­ного писателя, однако если мне не удастся внедрить в ваше сознание мысль, что великая литература — это нечто большее, чем просто сумма числа великих писателей, что у нее есть соб­ственный характер, значительная часть моих тезисов останет­ся неправильно понятой. Я использовал термин «литератор» именно потому, что не хочу сосредоточивать ваше внимание на фигуре гения. Это понятие включает в себя людей второго, тре­тьего и даже более дальнего ряда, равно как и величайших; вто­ростепенные же писатели образуют коллективно и в разной сте­пени индивидуально очень важную часть окружения великого писателя наряду с его первой аудиторией, его первыми крити­ками и, возможно, его первыми хулителями. Величие литера­туры в значительной степени обеспечивается ее преемственно­стью; функция же второстепенных писателей BO многом состоит именно в сохранении этой преемственности, в созда­нии определенного корпуса произведений: их совсем необяза­тельно читают потомки, зато они играют большую роль в со­здании последовательной связи между теми писателями, кто остается читаем. Подобная преемственность по большей час­ти остается неосознанной и видна лишь в исторической пер­спективе; в качестве подтверждающей ссылки хочу привести вам монументальный, хотя и краткий очерк профессора Р.У. Чембер­са «Преемственность в английской прозе»1*. Ho для подтвержде­ния моих тезисов отдельных авторов следует рассматривать именно в перспективе преемственности. При таком взгляде мож­но заметить, что среди великих даже самые правильные и верные условностям были подчас при этом не только новаторами, но и бунтарями, и наоборот, даже среди ниспровергателей находились такие, кто в конечном итоге продолжал выполнять работу тех, против чьего влияния сами же они бунтовали.

Совсем не трудно составить поименный список целой ар­мии тех, кто стал великим писателем, не имея солидной обра­зовательной базы. Беньян и Авраам Линкольн2* — только два примера, приводящиеся чаще всего. Эти двое, как и многие другие, научились пользоваться английским языком главным образом благодаря английскому переводу Библии; и я повто­рю лишь банальное общее место, если скажу, что знание Биб­лии, Шекспира и Беньяна (к списку можно прибавить еще традиционный молитвослов) могло научить гениального или просто способного человека всему необходимому для того, что­бы хорошо писать по-английски. Хочу тем не менее привлечь внимание к тому весьма немаловажному факту, что переводчи­ки этой самой английской Библии считались в свое время ве­ликими учеными, равно как и великими стилистами; так что вопрос заключается не только в том, что читали Шекспир и Беньян, но и в том, что в свою очередь читали авторы, на чьих произведениях оказались вскормлены Шекспир и Беньян. Хочу еще заметить в продолжение мысли, что образование, полученное Шекспиром или Беньяном или Линкольном, вряд ли доступно в наши дни. C гораздо большей вероятностью мож­но найти поэта с ученостью какого-нибудь Бена Джонсона или Мильтона, нежели поэта или прозаика, обладающего образо­вательным цензом Шекспира и Беньяна. Ни один современ­ный директор школы не согласился бы так рисковать своей репутацией, чтобы позволить себе выпустить столь плохо при­способленных к жизни учеников, как эти двое. K тому же надо слишком много читать, чтобы полностью проникнуть и вжить­ся всего в нескольких авторов; не говоря уже о том, что вне школы имеется слишком много соблазнов плохо писать, не­связно говорить и непоследовательно мыслить.

Здесь следует оговориться: при рассмотрении образования литератора нас прежде всего интересует не объем знаний, ко­торые он получает, не количество лет, в течение которых OH включен в образовательный процесс, и не научная степень, ко­торую он в конце концов приобретает; главное — это тот тип образования, что дает ему школа.

Если знания Шекспира были фрагментарны и вторичны, Мильтон получил их в большом объеме и по первоисточни­кам. Поэт меньшего масштаба, обладай он знаниями и вкусом Мильтона, мог бы оказаться просто педантом от стихосложе­ния. Понимание поэзии Мильтона требует от читателя зна­комства с некоторыми предметами, ни один из которых не на­ходится сегодня в фаворе; это знание Библии, не обязательно на иврите и греческом, но хотя бы на английском, знание классической литературы, мифологии, истории латинского синтаксиса и стихосложения, а также христианской теологии. Необходимо также некоторое знание латинского языка, но не только для того, чтобы понимать, о чем говорит Мильтон, а в большей степени для понимания его стиля и внутренней му­зыкальности.

Коль скоро классическое образование оказалось фоном и основой для английской литературы в прошлом, мы можем с полным основанием утверждать, что не только хорошее знание латыни (если и не греческого) необходимо для тех, кто учит английской литературе, но хотя бы некоторого знания латыни следует ожидать от тех, кто ее изучает. Впрочем, дальнейшие мои рассуждения пойдут не совсем в этом направлении. Меня интересует не столько преподавание литературы как таковое, сколько преподавание и его связь с теми, кто собирается в дальнейшем писать сам. B течение многих поколений класси­ческая филология была основой образования для тех, из чьей среды вышло большинство наших литераторов; и это совсем не означает, что большинство наших литераторов происходи­ло из какого-то ограниченного социального класса. Общий образовательный базис, как я полагаю, сыграл значительную роль в формировании из английскйх литераторов прошлых лет некоего единого целого, благодаря чему можно утверждать: мы породили на свет не просто ряд великих писателей, но целую литературу, причем такую, которая является выдающейся co- ставной частью того весьма значительного целого, что зовет­ся литературой европейской. Поэтому у нас есть все основания задаваться вопросом, что же, все-таки, произойдет с нашим языком и нашей литературой, когда связь между ней и класси­ческой филологией будет полностью разрушена, при том, что филолог-классик станет таким же узким специалистом, как египтолог, и когда поэт или критик, чья ментальность и вкус были когда-то воспитаны литературой Древней Греции и Рима, станет фигурой гораздо более исключительной, нежели драматург, предуготовивший себя к театральному поприщу с помощью изучен™ оптики, акустики и электроники? Остает­ся либо приветствовать перемены как зарю эмансипации, либо проклинать их как закат искусства слова; по крайней мере, надо согласиться с тем, что в любом случае между литературой прошлого и литературой будущего проляжет глубокий водо­раздел, и возможно, настолько глубокий, что он сможет выз­вать переход от старого языка к совершенно новому.

B течение последних двадцати лет я был свидетелем про­цесса, представляющегося мне как ухудшение среднего лите­ратурного слоя, особенно в отношении стандартов и научной подготовки, необходимых для литературной критики. Дабы вы не заключили слишком поспешно, что имеете дело всего лишь с ламентац™ми скрипучего старца, процитирую представите­ля более молодого, в сравнении с моим, литературного поколе- н™, м-ра Майкла Робертса5*: «Клету 1939 в Англии оставалось всего два серьезных литературных издания: заслуживающий восхищения ежеквартальник под названием “Скрутини”6* с очень малым тиражом и “Таймс Литерари Саплмент”7*, подоб­но многим серьезным библиотекам, значительно сокративших число своих читателей в 1938 по сравнению с 1922. Понятие качества уступило место рассужден™м о том, что все, в конеч­ном итоге, является “делом вкуса”, так что вкус индивида, ни­чем и никем не воспитываемый, стал определяться, с одной стороны, опасен™ми оказаться слишком эксцентричным, а с другой — слишком консервативным. Один изобретательный издатель умудрился учесть обе крайности в рекламе: “Роман для немногих избранных. Тираж 20 тысяч”».

Пр™ины подобного упадка, несомненно, весьма сложны и многочисленны, и я ни в коем случае не собираюсь утверждать, что все дело в забвении класс™еского образован™ или что од­ного его возрожден™ окажется достаточно для перелома тен­денции. Однако исчезновение всякого общего образовательно­го поля, всякого общего набора литературных и исторических знаний, всякого общего подхода к основным понятиям анг­лийской литературы облегчило, судя по всему, для писателей задачу приспособления к господствующим тенденциям, за ко­торые сами они ответственности не несут. Одна из функций критики — здесь я имею в виду не гигантов критической мыс­ли и ее классиков, но, скорее, журнального обозревателя, не­когда просто анонимного, а нынче все чаще обретающего пра­во подписи, не всегда, правда, с правом на больший гонорар — так вот, одна из ее функций — служить своего рода передаточ­ным механизмом, регулирующим скорость изменения литера­турных вкусов. Когда передаточную шестеренку заедает и ли­тературные критики глубоко увязают во вкусах предыдущего поколения, всю коробку передач следует безжалостно удалить и собрать заново; если же она проскакивает и критик всякую новацию воспринимает как достаточный критерий совершен­ства, механизм следует остановить и слегка подтянуть гайки. B результате каждой из неисправностей образуется разделение между теми, кто не видит ничего хорошего ни в каких новше­ствах, и теми, кто не видит ничего хорошего ни в чем другом, кроме новшеств как таковых; в результате дополнительный импульс получают и одряхление старого, и доходящая, подчас, до шарлатанства эксцентричность нового. Следствием подоб­ной потери критикой своей регулирующей роли становится возникающая перед писателем дилемма: либо писать для слишком широкой публики, либо писать для публики слиш­ком узкой. И тот и другой выбор в конечном итоге поощряет самое нежизнеспособное. Новизна продукта воображения, за­воевавшего одну лишь популярность, но не несущего в себе ничего по-настоящему нового, очень скоро улетучивается, по­скольку будущие поколения всегда предпочтут оригинал слеп­ку, когда и тот и другой станут принадлежать прошлому. Что же касается одной новизны как таковой, то она производит лишь временный шок; одно и то же произведение не может дважды подействовать с той же силой, за ним должно следо­вать нечто еще более новое.

Литературу нашего времени, отличавшуюся наибольшей оригинальностью, обвиняли в том, что она написана для узкой избранной аудитории; не потому узкой и избранной, что она наилучшая, но потому (как тогда утверждалось), что ее состав­ляли извращенные, эксцентричные и антисоциальные люди со своими сцобистскими подпевалами. За выдвижение против себя подобного обвинения могут, судя по всему, посоревно­ваться самые непохожие друг на друга группы: как консерва­торы, видящие во всем новом одну анархию, так и радикалы, считающие недемократичным все, недоступное их понима­нию. Политические мотивы, стоящие за каждым из вышепри­веденных суждений, меня в данном случае не интересуют. Я хочу лишь подчеркнуть, что возникшая ситуация является по­следствием не каких-то индивидуальных отклонений (хотя именно тогда любая подделка может легко на какое-то время и у каких-то читателей сойти за нечто подлинное), но соци­альной дезинтеграции, а если брать литературный аспект — упадка критики. Происходит это вследствие отсутствия посто­янной связи между художником, его друзьями, коллегами, вкупе с небольшой группой страстных любителей искусства, и широкой публикой, получившей такое же образование; меж­ду обладателями вкуса, выработанного литературой прошлого, однако готовыми принять все хорошее, что предлагает день нынешний, и всем остальным миром. Если взыскательные чи­татели того или иного автора сами изолированы от мира, их влияние на писателя может оказаться несбалансированным: вкус, находящийся под влиянием групповых предрассудков и пристрастий, может легко поддаться искушению переоценить достижения собственного кружка и выдвинутых им авторов.

Одно дело направлять критические стрелы на современное состояние литературы или предсказывать ей плачевное буду­щее, совсем другое — выдвигать конкретные предложения от­носительно типа образования, наиболее полезного для буду­щего литератора, и того, как подобное образование встроить в общую политику в этой области. При создании образователь­ных схем наше внимание направлено прежде всего на пробле­мы детей и подростков, расчет при этом в большинстве случа­ев делается на ребенка средних способностей, ребенка, как правило, не имевшего доступа ко всем возможностям получе­ния образования. Рассматривая проблему в более широком ас­пекте, мы в качестве конечной цели выдвигаем (и вполне справедливо) задачу воспитания образцового гражданина. Мне же остается поставить перед вами следующий вопрос: может ли задача поддержания величия нашей литературы считаться достаточно важной при составлении общей концепции обра­зования? A если мы считаем, что так оно и есть, то может ли образование нести за это ответственность? Весьма возможно, что не может. Ho сам вопрос все же должен быть поставлен, и отвечать на него не следует слишком поспешно. Правильный ответ можно будет найти лишь после серьезного осмысления многих вещей многими людьми. He скрою, это будет сложная задача. Проблема подготовки достаточного количества хоро­ших ученых в разных областях научного знания весьма насущ­на; с ней, как я полагаю, справиться гораздо проще, чем с той, что предложена мной. Однако я полагаю, что сама возмож­ность благополучного ее разрешения не казалась бы нам столь очевидной, не признавай мы необходимости под давлением су­ществующих обстоятельств вплотную заняться этим. Ведь имен­но признание всей важности проблемы делает ее решение го­раздо более вероятным.

Для меня очевидно, что для соответствующей подготовки специалиста с естественнонаучным уклоном даже сейчас, ког­да распространение науки столь широко, а знания, необходи­мые, для постижения хотя бы одного ее раздела, столь обширны, вполне можно задать точные параметры. То же самое можно сделать и для обучения любому другому искусству, но только не словесному. Художник, скульптор, архитектор, музыкант, сколь тяжело бы они ни добывали свой хлеб насущный, сколь трудным бы нибыло для них сочетание творчества с повсед­невной работой ради заработка, — все они в отличие от писа­теля должны овладеть определенными техническими навыка­ми. Их изначальное образование носит конкретный характер; предметы, ими изучаемые, определены гораздо яснее; им не требуется такого разнообразия общей культуры, без чего лите­ратору не обойтись. Другое различие, непосредственно связан­ное с предыдущим, заключается в том, что литературные спо­собности не проявляются, как правило, очень рано и со всей той определенностью задатков и целеполагания, что характер­на для наклонностей к другим искусствам. Желание выражать свои чувства в стихах является (так, во всяком случае, мне го­ворит собственный опыт) характерной чертой большинства англосаксов обоего пола на определенной стадии их развития; оно может сохраняться долго после того, как отсутствие поэти­ческого таланта становится очевидным для всех, кроме самих авторов. B случае, когда школьник складывает неплохие сти­хи, мы можем с полным основанием ожидать, что в последу­ющей жизни он найдет свое призвание в той или иной облас­ти, причем необязательно связанной с литературой, а, скажем в зале суда или на епископской кафедре. Истинный литератур­ный дар склонен развиваться неспешно; ему требуется более разнообразная и более прихотливая диета, более обширное знание всяческих фактов, более богатый опыт соприкоснове­ния с людьми и идеями, нежели это необходимо для занятия любым другим искусством. И потому проблема образования оказывается поставлена в данном случае гораздо более остро. Говоря так, я совсем не заявляю о каком-либо преимуществен­ном значении словесного искусства, я лишь обращаю внима­ние на разницу в подходах.

Следует заранее оговориться, что в пользу классического образования существует целый ряд аргументов, при всей сво­ей убедительности и полноте меня в данном случае не интере­сующих. He рискну углубляться в проблему, насколько жела­тельно и, соответственно, практично преподавать детям латинский язык и, быть может, даже греческий, невзирая на их дальнейшую специализацию. Хочу лишь заметить, что вопрос о возрастном пределе, до которого всем детям следует полу­чать одинаковое образование, а также вопрос относительно предметов, общих для учащихся более высоких ступеней, чрез­вычайно важен даже с точки зрения обычного литератора. Ведь от этого зависит уровень его потенциальной аудитории, возможность для автора быть понятым людьми из самых раз­ных сфер жизни, равно как и возможность для них самих по­нимать друг друга. Замечу мимоходом, что откладывание зна­комства с латинским языком до возраста, когда молодые люди начинают обнаруживать большую склонность к языкам, неже­ли к другим наукам, кажется мне неоправданным, не говоря уже о твердом моем убеждении в желательности для каждого хотя бы немного знать латынь, о греческом я даже и не меч­таю. Выступая в защиту изучения двух этих языков, я отнюдь не рассматриваю ёго как некую «дисциплину ума». Мне пред­ставляется, что поощрение изучения любого предмета в каче­стве определенной «дисциплины» в современном значении этого слова часто может доходить до ненужных крайностей. Так, например, мне приходилось слышать, как абсолютно не­верующие выступали за обязательное включение в программу закона Божия на том основании, что молодым людям только полезно, смиряя себя, заниматься нелюбимым делом. Защита всякой абстрактной «дисциплины», убежденность в том, что правильное и последовательное осуществление «дисциплины ума» произведет на свет некоего абстрактного «образованного человека», связана, по-видимому, с эгалитарными тенденциями XIX в., распространявшими на изучаемые предметы те же ca- мые идеалы равенства, что были закреплены за людьми, таковые предметы изучающими. B любом случае «ученик», «discipulus» — это человек, добровольно идущий к мастеру в ученье, будучи убежденным в ценности знаний, которыми мастер обладает, и при этом верящий, что сможет воспринять от него все TO, что окажется необходимым для дальнейшей деятельности. Учени­чество, таким образом, начинается с качественной оценки, с же­лания достичь вполне конкретных знаний или умений, но никак не с желания заняться некими абстрактными упражнениями, в результате чего должно открьггься, что именно данный предмет обеспечит эти знания и умения. Для достижения поставлен­ных мною целей на первом месте всегда находится собствен­ная ценность изучаемого предмета, а не та непременная «дис­циплина», с чьею помощью обеспечивается владение этим предметом. И поскольку никакая дисциплина не является в моих глазах абстрактной, то и само понятие «образование» я не рассматриваю абстрактно, равно как и несколько бессодер­жательный вопрос, как следует определять абстрактного «об­разованного человека».

Равным образом к предмету моего выступления не имеет никакого отношения различие между «профессиональным» и «общегуманитарным» образованием, если, конечно, не иметь в виду, что «профессиональное» помимо всего прочего гаран­тирует жалованье и пенсию, а «общегуманитарное» ассоцииру­ется с «образованием для досуга», своего рода утонченным ге­донизмом или же приобретением набора навыков для занятий разного рода безвредными хобби. Что же до писателя как та­кового, то он редко находится в положении подучающего жа­лованье, равно как и не имеет никаких проблем с заполнени­ем предполагаемого досуга. Все, с чем он сталкивается, так или иначе идет ему впрок, и чем более знаний самого разного рода он может приобрести, тем для него лучше. Главное в данном случае — провести разграничение между тем, чему ему следу­ет обучаться изначально и чему он сможет научиться впослед­ствии сам. Задача писателя — коммуникация посредством языка; если то, что он пишет, является продуктом его воображения, ему приходится иметь дело с самой трудной формой передачи смыслов, когда особую важность приобретает точность выска­зывания, а ведь ее не запасешь заранее, ее надо находить с каждой новой фразой. Для того чтобы понимать язык так, как его должен понимать литератор, надо знать, для каких разно­образных целей он употребляется, а это в свою очередь подра­зумевает некоторое знакомство со знаниями, для передачи ко­торых люди использовали язык в прошлом. Здесь речь долж­на идти прежде всего об истории, поскольку литературу про­шлого невозможно понять без хотя бы приблизительного знания, при каких конкретных условиях она создавалась; о логике, так как она служит изучению анатомии мысли, явля­емой в языке; о философии, поскольку она представляет собой попытку использовать язык самым абстрактным образом.

K подобной уже достаточно объемистой программе следу­ет на определенной ступени добавить наравне с нашим соб­ственным и древними языками по крайней мере один совре­менный иностранный язык. Это должен быть язык широко распространенный, развивавшийся параллельно с нашим и создавший цветущую и по сей день литературу; ведь для вос­питания объективности вкуса ничто не может послужить луч­ше, чем понимание произведений иностранных авторов, жи­вущих в том же мире, что и мы, и выражающих свое видение его на другом великом языке. Знание нескольких иностранных языков, разумеется, лучше, чем одного, однако вряд ли воз­можно одинаково хорошо понимать язык, литературу и народ более чем одной страны. B мое время наиболее важным ино­странным языком для литератора был французский; думаю, не стоит напоминать, что для его изучения знание латыни еще важнее, а греческого — вряд ли менее важно, чем для изучения языка английского. Для человека же с выдающимися лингви­стическими способностями, и к тому же не успевшего рухнуть под ношей всех тех познаний, что я нарекомендовал, было бы очень ценно дополнительное знакомство с языком таким же великим, но более удаленным от нашего. Первым, разумеется, в голову приходит иврит, однако с точки зрения его полней­шего отличия как пр структуре, так и по системе понятий, от­личным выбором стал бы китайский. Впрочем, даже упомина­ние о нем почти выходит за горизонты возможного.

Постижение всех этих областей знания должно осуществ­ляться с помощью учителей, так что в программе вряд ли ос­танется много места для точных наук. И все же я полагаю, что мой образцовый литератор выйдет из школы (мне, увы, это не удалось) достаточно сведущим в языке математики, чтобы не ощутить себя полным невежей при попытке самостоятельно понять общий смысл какого-либо научного открытия. Един­ственное всеобъемлющее оправдание его недостаточной про- двинутости в точных науках совершенно очевидно и заключа­ется в нехватке времени; ведь я отпускаю ему еще несколько часов на еду, сон, общественные обязанности, дружеское об­щение, удовлетворение религиозных потребностей, спортивные игры и физическую подготовку. Весьма желательно, чтобы на протяжении своей дальнейшей ЖИЗНИ OH имел возможность обращаться к предметам, какими в свое время не занимался, ибо, как я уже говорил, для человека, обладающего толикой воображения, почти все может оказаться на пользу. Иногда высказывается мысль, что чудеса науки могут послужить пи­щей для воображения. Уверен, так оно и есть, однако, как мне кажется, следует провести различие между воображением ве­ликого ученого, приходящего к открытию на основе своих на­блюдений, чье значение оказалось неразгаданным другими столь же хорошо подготовленными и информированными уче­ными, и воображением какого-нибудь Лукреция или даже Шел­ли, наполняющего свои научные знания эмоциональной жиз­нью8*, совершенно чуждой всякому ученому именно в качестве такового.

Как видите, я не отстаиваю главенства «культурного», или общегуманитарного образования над специализированным, поскольку образование литератора в некотором роде само дол­жно быть специализированным и профессиональным. Однако перед нами возникает еще одна трудность. Я уже достаточно ясно высказался, что пытаюсь обрисовать пути подготовки не гениев, но того сообщества литераторов, в чьей среде гений может проявиться шіи куда он сможет пробить себе дорогу. C другой стороны, вряд ли можно провести четкую границу меж­ду литератором и его аудиторией, между критиком печатаю­щимся и критиком, выражающим свое мнение в разговоре. Никто так не страдает от постоянного вынужденного пребыва­ния в обществе людей своей профессии, как писатель; еще хуже, когда его читательская аудитория состоит в основном из других писателей или людей себя таковыми считающих. Ему требуется и ограниченная публика, обладающая таким же об­разованием и такими же, как он, вкусами, и более широкая, разделяющая с ним общее прошлое и воспитание, и, наконец, что-то должно объединять его с каждым, кто обладает умом и сердцем, а также может читать на его языке. Таким образом, проблема вьгживания английской литературы приводит нас к вопросу о единой образовательной политике, о необходимос­ти некоторой унификации, проводимой не в ущерб ни одной из отраслей знания, научного или гуманитарного. Проблема

3

эта, далеко выходящая за рамки чисто административных, организационных и методических мер, ибо она затрагивает вопросы духовного развития и разрешима не столько на Путях планирования, сколько через выработку целой системы цен­ностей, сама по себе так масштабна, что решать ее нужно не одному специалисту в области образования, но всем, от кого так или иначе зависит структурирование общества. B моюза- дачу не входит говорить о ней подробно, лишь обозначить ее наличие. Главное для меня — констатировать, что будущее ан­глийской литературы окажется в прямой зависимости от того, как мы эту проблему решим, и решим ли вообще.

B частности, я считаю, что сохранение классического обра­зования играет основную роль в сохранении преемственности английской литературы. Как и с помощью каких механизмов приспособления к необходимым, желаемым и неизбежным требованиям следует найти место для классической филологии в системе образования, в мою компетенцию не входит. Одна­ко я уверен, что именно здесь проходит одна из важнейших линий защиты классического образования. Высшие стандарты специального классического образования необходимо поддер­живать, а исследовательскую работу окружать почетом; пре­стиж великих ученых должен сохраняться неколебимым. B том, что для великого ученого, без которого вся ткань класси­ческого образования неизбежно расползается, всегда найдется место, у меня нет никаких сомнений; гораздо проблематичнее, что в будущем такого рода ученого можно будет распознать в достаточно раннем возрасте и успеть благодаря этому соответ­ствующим образом его подготовить. Неизвестно также, какая общественная роль будет ему уготована: просто подготовить несколько молодых людей себе на смену или же оказывать бо­лее широкое влияние. Другую группу составляют те, кто не собирается стать профессионалом-классиком, но приобретает квалификацию в областях, где приличное знание классических языков если не необходимо, то должно таковым быть. Туда входят не только теологи и историки, но также клир, высшее духовенство, преподаватели новых языков и литературы, лите­ратурные критики. Для последних из этой группы вряд ли бу­дет иметь смысл потратить несколько школьных лет на изуче­ние языков, если впоследствии они ни разу не откроют текста; литература должна постоянно присутствовать в их сознании при любом суждении в области вкуса, они должны уметь по­лучать от нее удовольствие. Ho сохранение подобных типов образованности вряд ли будет достаточным и даже возможным без того, чтобы хоть какое-то знание цивилизаций Греции и Рима, какое-то уважение к юс достижениям, какое-то понимание их исторической связи с нами, а также некоторое знакомство с их литературой и их мудростью — хотя бы в переводе — не культи­вировалось бы среди гораздо большего числа людей; как среди тех, кто (подобно мне) не запомнил достаточно, чтобы легко чи­тать оригиналы, так и среди тех, кто языков не изучал вообще. Ограниченный заповедник учености окажется совершенно бес­полезным, если среди всех, кто никогда не сможет прикос­нуться к первоисточникам, не будет насаждаться глубочайшее уважение к самому предмету этой учености, а также понима­ние всей ее важности и необходимости.

Я вполне осознаю, что мои положения относительно зави­симости английской литературы от литературы Греции и Рима не произведут ровно никакого впечатления на вполне значи­тельное число людей. Найдутся такие, кто считает, что литера­тура вообще не имеет никакого особого значения, а также те, кто, признавая некоторую ценность за литературой прошлого, не придает особой важности задаче поддержания современной английской литературы в качестве одной из ведущих в мире. Есть и такие, кто признает значительную роль литературы, но не считает, что тот или иной тип образования может хоть как- то способствовать ее выживанию. Весьма велик также процент тех, кто, будучи погружен в невероятные, судя по всему, труд­ности по обеспечению того или иного вида образования для всей нации, рассматривает данную дополнительную проблему как менее насущную или же жалуется, что в целом им прихо­дится думать о настолько необъятном количестве разных вещей, что требовать от них большего просто невозможно. И, наконец, всегда найдутся столь активные строители нового мира, что вся­кий разрыв преемственности будет им только на руку. К тому же во многих умах самые разнообразные из перечисленных пози­ций, несомненно, могут сосуществовать в неком полусформу- лированном состоянии, поочередно всплывая в сознании.

Попытка опровергнуть все эти возражения была бы неуме­стной в данной аудитории; к тому же некоторые из них исхо­дят из среды людей, всю свою жизнь проведших в классной комнате или же в зале заседаний: Мой призыв может дойти лишь до того, кто уже согласился, что сохранение живой ли­тературы должно заботить не только любителей стихов и чита­телей романов, кто видит в ней залог сохранения развитой речи и цивилизации, противостоящих варварству. Такие люди отчетливо сознают, что после упорядочения нынешнего хаоса потребуется нечто большее, чем административная или эконо­мическая унификация, а именно — культурная унификация при сохранении всего разнообразия Европы. K тому же у них нет сомнений в том, что новое единство может произрасти только из старых корней, каковыми являются христианская вера и древние языки, в равной мере унаследованные всеми европейцами. Корни эти, как я полагаю, связаны самым не­разрывным образом. He думаю, что мне грозит впадение в ересь, до которой дошли некоторые авторы религиозно-поли­тических сочинений, в ересь, провозглашающую христианс­кую веру феноменом чисто европейским, а не универсальным. Боюсь лишь обвинений в изобретении новой ереси, согласно коей спасение души зависит исключительно от получения вы­соких оценок по классическим наукам. И все же, культура Ев­ропы как таковой, - культура христианская, и наоборот - тра­диционная религиозная вера в Европе, включая Британию, не сможет сохранить своей интеллектуальной мощи, если среди учительского сословия не будет поддерживаться самый высо­кий стандарт изучения латыни и греческого. Впрочем, все эти соображения выходят за рамки, предусмотренные темой заяв­ленного мною выступления. A мне бы не хотелось оставить у вас впечатление, будто я требую слишком многого от формаль­ного образования, будь то в сфере религии или литературы. Я полностью осознаю, что система образования сама по себе не может вызвать к жизни ни глубокой веры, ни великой литера­туры; правильнее бьшо бы сказать, что образование является не столько генератором нашей культуры, сколько ее производ­ным. Однако те, кто озабочен сохранением, распространением и ростом нашей культуры, не могут, сколь ни малы были бы их права на произнесение окончательных суждений, не проявлять интереса к наследию классической древности.

Комментарии

«Классическая филология и литератор» (The Classics and the Man of Letters). Президентское обращение к членам Ассоциации филологов-классиков в Кембридже 15 апреля 1942 г. Впервые опубликовано в 1942 г. (London, New York, Toronto: Oxford univ. press) в виде брошюры. Перевод выполнен по из­данию: T.S. Eliot To Criticize the Critic and OtherWritings. L.: Faber and Faber, 1965. Публикуется впервые.

1* Чемберс, Реймонд Уильямс (1874-1942) - профессор лондонского Универ­ситетского колледжа (1922-1941), президент Филологического общества (с 1933), специалист по литературе Древней Англии и Возрождения. Упомянута его книга «О преемственности в английской прозе от Альфреда до Мора»

(1932).

2*...список... тех, кто стал великим писателем, не имея солидной образователь­ной базы... Бенъян иАвраамЛинкольн — Беньян, Джон (1628-1688) — англий­ский писатель, сын лудильщика, самоучка, читавший Библию, молитвослов, религиозные протестантские книги; стал пуританским проповедником; ав­тор аллегорического романа «Путь паломника» (ч. 1—2, 1678—1684), сатири­ческого романа «Жизнь и смерть мистера Бэдмана» (1680), аллегорического сочинения «Священная война» (1682). Линкольн, Авраам (1809-1865) - 16-й президент США (1861-1865), в молодости — дровосек, сплавщик леса на Миссисипи, почтовый служащий; занимался самообразованием, в 1836 сдал экзамен на адвоката. B 1905 г. в Нью-Йорке вышло полное собрание его со­чинений в двенадцати томах. Известен как автор речей, обычно простых, яс­ных, убедительных, лишь по особым случаям — величественных и ритмич­ных, что делает их образцом ораторского искусства.

3* Лэндор, Уолтер Сэведж (1775—1864) — английский поэт, автор сборника «Стихотворения» (1795) и др., критик, эссеист; о Мильтоне писал в книге «Воображаемые разговоры литераторов и государственных людей» (1824—1829). 4* Кларендон, Гиббон — см. коммент. 3* к эссе «Религия и литература».

5* Робертс, Майкл (1902—1948) — поэт, критик, редактор, преподаватель ма­тематики; составитель политизированных антологий стихов и прозы «Новые подписи» (1932) и «Новая страна» (1933), представлявших поколение 1930-х (У.Х. Оден, С. Дей-Льюис, С. Спендер, У. Эмпсон и др.). B 1936 г. по ини­циативе Элиота, видевшего в нем «выразителя и толкователя поэзии своего поколения», издал «Фейберовскую антологию современной поэзии» («Faber book of Modem verse»).

6*...ежеквартальник «Скрутини» — см. коммент. 15* к эссе «Критикуя критика». 7* «Таймс Jlumepapu Саплмент» — еженедельное литературное приложение к английской газете консервативного направления — «Таймс».

8*...следует провести различие между воображением великого ученого... и ...ка­кого-нибудь Лукреция или даже Шелли, наполняющего свои научные знания эмо­циональной жизнью... - Лукреций, Тит Лукреций Kap (ок. 99—55 до н.э.) - римский поэт, автор философской поэмы «О природе вещей», содержавшей систематическое, аргументированное изложение атомистического учения Эпикура, а также учения Демокрита. Английский поэт-романтик П.Б. Шел­ли (1792-1822) увлекался естествознанием, физикой, химией в школьные годы в Итоне и в Оксфордском университете, где, по воспоминаниям однокаш­ников, его комната походила на химическую лабораторию. B примечаниях к философской поэме «Королева Маб» (1813) он ссылается на английского ма­тематика, физика, астронома И. Ньютона, цитирует труды французского философа и врача П.Ж. Кабаниса (1757-1808), труды о небесной механике (1798—1825) французского астронома, физика, математика П.С. Лапласа и др.