Глава II Класс и элита

По-видимому, — в соответствии с описанными в предыдущей главе уровнями культуры — среди высших представителей бо­лее примитивных обществ наблюдается более четкое разграни­чение функций, чем среди низших6.

Теперь принято думать, что общество, таким образом рас­члененное, не есть высшее, к чему мы могли бы стремиться, но что для прогрессивного общества естественно в конечном счете преодолеть эти разделения; что во власти нашего созна­тельного целеполагания (что поэтому является и нашим дол­гом) стремиться к обществу бесклассовому. Ho между тем как мнение о необходимости исчезновения классов, — в любом значении, сохраняющем прежние ассоциации, — стало обще­принятым, некоторые из наиболее передовых умов считают, что отдельные качественные различия между индивидуумами

j

все еще должны признаваться и что лучшие из них должны объединяться в наиболее близкие им группы, — с предоставле­нием соответствующих правомочий и, возможно, различий в вознаграждении и почете.

Совершенно очевидно, что в то время, как в современном обществе мы находим добровольное объединение единомыс­лящих, а также объединение, основанное на общей материаль­ной заинтересованности, общих занятиях шіи профессии, эли­ты будущего будут отличаться от любых известных нам в одном важном отношении: они заменят классы прошлого, пе­реняв у них все положительные функции. Ho подобная транс­формация не всегда достаточно ясно констатируется. Есть фи­лософы, считающие классовые разделения нетерпимыми; есть и другие, считающие их просто обреченными на смерть. Эти последние, проектируя общество, управляемое элитой, про­сто-напросто не принимают классов во внимание, заявляя, что элиты «будут комплектоваться из всех слоев общества». Может показаться, что по мере совершенствования способов нахож­дения лиц, входящих в состав элит, для подготовки их уже B раннем возрасте к будущей роли и высочайшим постам, все прежние классовые различия превратятся в тени, в простые пережитки, а единственное социальное различие в отношении ранга будет между элитами и остальным обществом, если, как это может случиться, между самими элитами не будет установ­лено определенной иерархической лестницы.

Как бы умеренно и ненавязчиво ни выдвигалась доктрина об элитах, она предполагает радикальное преобразование об­щества. Ha первый взгляд она стремится достичь не больше желаемого всеми нами: чтобы все посты в обществе занима­лись наиболее приспособленными выполнять функции, свя­занные с такими постами. Bee мы видели людей, занимающих в жизни положение, на которое ни их характер, ни умствен­ные способности не давали никакого права, и получивших его лишь благодаря наличию диплома об образовании, происхож­дению или родственным связям.

Философом, взгляды которого на проблему элит заслужи­вают наибольшего внимания, как ввиду их собственной цен­ности, так и из-за влияния, ими оказываемого, бьиі покойный д-р Карл Манхейм13*. Именно д-р Манхейм и был в нашей стране основоположником термина элита. Должен заметить, что характеристика д-ром Манхеймом культуры отличается от характеристики, предложенной в предыдущей главе нашего очерка. Он говорит («Человек и общество», с. 81):

«Социологическое исследование культуры в либеральном обществе должно начинаться с жизни тех, кто создает культу­ру, т.е. интеллигенции и ее положения в обществе в целом».

Согласно изложенному мною выше, культура — это творе­ние общества в целом, будучи, с другой стороны, сама творцом этого общества. Она — не творение какой-либо из частей об­щества. Функцией групп, которые д-р Манхейм именует со­здателями культуры, было бы, согласно моим взглядам, осуще­ствление дальнейшего развития культуры в ее органической сложности; культуры на более осознанном уровне, но все-таки уже существующей культуры. Этот более высокий уровень культуры надо считать и ценным самим по себе, и обогащаю­щим более низкие уровни: таким образом, движение культуры проходило бы как бы по кругу, причем все классы подпитыва­ли бы друг друга.

Это уже достаточно важное различие. Еще одно мое наблю­дение: д-р Манхейм, оказывается, больше интересуется элита­ми, нежели элитой.

«Мы различаем (говорит он в «Человеке и обществе», с. 82) следующие виды элит: политическую, организационную, ин­теллектуальную, художественную, нравственную и религиоз­ную. B то время как политическая и организационная элиты ставят себе целью объединение большого числа индивидуальных воль, функцией интеллектуальной, эстетической и нравствен­но-религиозной элит является сублимирование тех психичес­ких энергий, которые, в ежедневной борьбе за существование, обществом полностью не исчерпываются».

Такое разграничение элит в некоторой степени уже суще­ствует, и в какой-то степени это необходимо и хорошо. Ho TO, что нами наблюдается в жизни, далеко не так хорошо. Я уже отмечал, что растущей слабостью нашей культуры является все большая изоляция элит друг от друга, вследствие чего полити­ческая, философская, художественная и научная элиты, к ве­ликому ущербу для каждой из них, разобщены. И не только из- за торможения циркуляции идей вообще, но из-за отсутствия соприкосновения элит друг с другом и их взаимовлияния на более интуитивном уровне, что, возможно, еще важнее идей. Проблема создания, сохранения и развития элит есть, таким образом, проблема создания, сохранения и развития элиты как таковой, и этой проблемы д-р Манхейм не касается.

Для введения в эту проблему я должен обратить внимание на другое различие между моим взглядом и взглядом д-ра Манхей- ма. Он говорит следующее, и с этим его заявлением я согласен (с. 85): «Кризис культуры в либерально-демократическом об­ществе вызван, во-первых, тем фактом, что основные соци­альные процессы, прежде благоприятствовавшие развитию культуротворческих элит, ныне имеют обратное действие, т.е. стали препятствиями к созданию элит, так как в культурной деятельности активное участие принимают более широкие слои населения».

Но я не могу, конечно, согласиться с формулировкой пос­леднего пункта этого заявления. Согласно моим взглядам на культуру, «в культурной деятельности принимать активное участие» следует всему населению во всем его объеме, — разу­меется, не в одних и тех же видах деятельности и не на одном и том же уровне. Данный пункт, в моем понимании, означа­ет, что все большая часть населения заинтересована в группо­вой культуре. Это происходит, — и думаю, что с этим согласил­ся бы д-р Манхейм, — благодаря постепенному изменению классовой структуры. Ho тут мне кажется, что д-р Манхейм начинает смешивать элиту и класс. Ибо он говорит (с. 89):

«Если вспомнить главные виды отбора элит, имевшие.до настоящего времени место в истории, мы различим три прин­ципа отбора: на основании происхождения, собственности и достижений.

B общих чертах я готов принять эту характеристику трех исторических периодов. Ho замечу, что речь здесь идет не об элитах, а о классах или, точнее, об эволюционном переходе классового общества в бесклассовое общество. Мне кажется, что даже в период самого резкого разделения на классы нам удастся отметить и наличие элиты. Можем ли мы поверить, что художники Средневековья были исключительно благород­ного происхождения или что церковная иерархия и государ­ственные деятели избирались только по их родословным?

He думаю, чтобы д-р Манхейм хотел, чтобы мы в это вери­ли; полагаю, однако, что он смешивает элиты с господствую­щим общественным слоем, которому элиты служили, которому они подражали и в который их представители бывали вовлече­ны. Общая схема видоизменения общества за последние пять­сот лет обычно принимается без спора, и у меня нет охоты подвергать ее сомнению. Я внес бы лишь одну оговорку. B ста­дии господства буржуазного общества (думаю, что в отноше­нии нашей страны лучше бы сказать — «верхней прослойки среднего класса») существует одна особенность, в высшей сте­пени применимая к Англии. Как ни велика была мощь бур­жуазного общества, — теперь принято говорить, что она убыва­ет, — мощь эта не была бы такой, как она была, не существуй над буржуазией класса, от которого она переняла некоторые свои идеалы и критерии, и к проникновению в который стре­мились его наиболее честолюбивые представители.

Теперь я подхожу к другому положению в исследовании д- pa Манхейма, кажущемуся мне абсолютно правильным. Ин­теллектуальная честность не позволяет ему скрыть мрачную картину нашего настоящего положения; но насколько могу судить, он сумел внушить большинству своік читателей чув­ство активной надежды, ибо заражает их своей собственной страстной верой в возможности «планирования». Однако он достаточно ясно говорит: «У нас нет ясного представления о том, как бы производился отбор элит в открытом массовом обще­стве, где важен лишь принцип достижений. Быть может, в та­ком обществе воспроиведение элит происходило бы слишком быстро и отсутствовала бы социальная преемственность, воз­можная, главным образом, благодаря медленному и постепен­ному расширению влияния господствующих групп7».

Это выдвигает вопрос первостепенной важности для моего исследования, которого, по моему мнению, д-р Манхейм под­робно не рассматривал: вопрос о преемственности при переда­че культуры.

Когда мы заняты историей определенных областей культу­ры, как, например, историей искусства, литературы или фило­софии, мы, естественно, обосабливаем определенный класс явлений; хотя и существовало направление, давшее ряд инте­ресных и ценных книг, стремившееся теснее связать эти обла­сти со всеобщей социальной историей. Ho даже такие описа­ния представляют обычно историю лишь одного класса явлений, истолковываемую в свете истории другого класса фе­номенов и, подобно исследованию д-ра Манхейма, склонны придерживаться более ограниченного взгляда на культуру, чем представленный здесь. Мы же должны рассмотреть роли, ко­торые играют элита и класс в передаче культуры от одного по­коления другому.

Нам следует напомнить самим себе об упомянутой в преды­дущей главе опасности отождествления культуры с суммой от­дельных видов культурной деятельности; и если мы избежим этого отождествления, то откажемся и от отождествления на­шей групповой культуры с суммой всех видов деятельности элит д-ра Манхейма. Антрополог может изучить социальную систему, экономику, искусства и религию определенного пле­мени, он может даже изучить их психологические особеннос­ти; но не через одно лишь наблюдение во всех частностях этих проявлений и понимание их в совокупности подойдет OH K пониманию культуры. Ибо понять культуру значит понять на­род, а это есть понимание творческое. Такое понимание ни­когда полным быть не может: либо оно абстрактно — и суть тогда ускользает, — либо оно переживается', и поскольку оно переживается, изучающий будет склонен столь полно отожде­ствлять себя с народом, им изучаемым, что потеряет точку зре­ния, с которой имело смысл и было возможно изучение. По­нимание включает в себя область более обширную, чем та, что подлежит нашему сознанию; нельзя пребывать вовне и внут­ри одновременно. Под пониманием другого народа мы на са­мом деле подразумеваем приближение к пониманию, чуть- чуть не доходящее до точки, где изучающий стал бы уже терять некую существенную часть своей собственной культуры. Кто для понимания внутреннего мира людоедов приобщился к ca- момулюдоедству, зашел, по всей вероятности, слишком дале­ко: уже никогда более не сможет он остаться соплеменником народа, из которого вышел8.

Однако вопрос этот поднят мной исключительно в защиту моего утверждения, что культура — не просто сумма несколь­ких видов деятельности, а образ жизни. Например, гениальный специалист, вполне по своим профессиональным достижени­ям приемлемый для одной из элит д-ра Манхейма, может со­всем и не быть «культурной личностью», представляющей групповую культуру. Как я уже упоминал ранее, он может быть всего лишь высоко ценимым работником на ниве культуры. Групповая же культура, как это видно из прошлого, никогда с классом (будь то аристократия или верхняя прослойка средне­го класса) не отождествлялась. Среди весьма большого числа лиц, принадлежащих к этим классам, «культура» во все време­на блистала своим отсутствием. Думаю, что в прошлом храни­телем групповой культуры была именно та элита, большая часть которой рекрутировалась из тогдашнего господствующе­го класса, бывшего главным потребителем произведений мыс­ли и искусства, созданных представителями меньшинства, — выходцами из различных классов, включая и данный господ­ствующий класс. B некоторых случаях ячейки этого большин­ства — отдельные лица, в других — семьи. Ho отдельные лица господствующего класса, составляющие ядро культурной эли­ты, не должны из-за этого быть отрезаны от класса, к которо­му они принадлежат, ибо, не будучи составной частью этого класса, они лишались бы своей роли. По отношению к созда­телям культуры функцией ядра культурной элиты является пе­редача унаследованной ею культуры; функция же этого ядра по отношению к остальному классу — предохранение культу­ры от окостенения. Функция класса в целом — сохранение и передача норм поведения, составляющих жизненный элемент групповой культуры9. Функция лучших индивидуумов и луч­ших семей — сохранение групповой культуры, равно как фун­кция создателей — ее изменение.

В элите, состоящей из людей, находящих доступ в нее ис­ключительно на основании личного превосходства, различия происхождения будут столь велики, что людей этих объединит лишь общность интересов, а все остальное послужит их разде­лению. Элита поэтому должна быть связана с каким-либо оп­ределенным классом, будь то высший или низший; но по­скольку классы вообще существуют, элиту, и это наиболее ве­роятно, привлечет господствующий класс. Вопрос о том, что бы произошло в бесклассовом обществе — а таковое гораздо труднее представимо, чем принято думать, — вводйт нас в об­ласть догадок. Есть, однако, ряд предположений, заслуживаю­щих того, чтобы к ним присмотреться.

Основным каналом передачи культуры является семья; ни­кому не дано полностью уйти от того рода культуры или пол­ностью превзойти ту степень культуры, которые восприняты человеком в раннем его окружении. Вряд ли стоит предпола­гать, что именно это является единственным способом переда­чи: в обществе мало-мальской сложности его дополняют и продолжают другие проводники традиции. Это происходит даже в относительно примитивных обществах. B более циви­лизованных обществах, построенных на разделении труда, где не все сыновья следуют в области специальности по стопам отца, подмастерье (по крайней мере, в идеальном случае) не только служил мастеру и не только учился у него, как учатся в технической школе, — он приобщался к образу жизни, прису­щему именно этому занятию и ремеслу; и, возможно, утерян­ная тайна ремесла как раз в том и состоит, что передавалось не только умение, а целый образ жизни. Культура — в отличие от знания о культуре — передавалась старыми университетами: там внутренне обогащались молодые люди, не искавшие в уче­нии никакой корысти, студенты, не приобретшие любви ни к самому процессу обучения, ни к готической архитектуре, ни к ритуалам и обычаям колледжа. Думаю, нечто в этом роде пе­редается обществами масонского типа: ибо посвящение есть введение в образ жизни (каким бы ограниченным в отноше­нии жизнеспособности он ни был), воспринятый из прошло­го и подлежащий продолжению в будущем. Ho наиважнейшим каналом передачи культуры остается семья: когда семейная жизнь перестает играть присущую ей роль, мы вправе ждать распада культуры. B настоящее время семья является институтом, о котором почти все отзываются хорошо; следует, однако, по­мнить, что понятие «семья» весьма растяжимо. B наше время оно означает немногим более чем находящихся в живых ее членов. Ho и в этом случае лишь в редких исключениях мы встречаем в рекламе большую семью или три поколения одновременно: обычно в рекламных изображениях преобладает семья, состоя­щая из отца, матери и одного или двух детей. B качестве образ­ца приводится не преданность семье, а душевные отношения между членами семьи: чем меньше семья, тем легче эту лич­ную душевность сентиментализировать. Когда же я говорю о семье, я имею в виду узы, охватывающие более длительный период: благоговение перед ушедшими, как бы смутно мы их ни представляли, и забота о неродившихся, как бы отдаленны они ни были. Пока уважение к прошлому и будущему не бу­дет культивироваться в доме, семья никогда не станет ничем большим, чем простой условностью в рамках общества. Такой интерес к прошлому отличен от тщеславия и притязаний гене­алогии; такая ответственность перед будущим отлична от от­ветственности строителя социальных программ.

Итак, я заключаю, что в сильном и здоровом обществе бу­дут наличествовать как класс, так и элита, при некотором ча­стичном их совпадении и при постоянном между ними взаимо­действии. Элита, если это властвующая элита, — а поскольку естественный импульс передавать своему потомству как власть, так и положение, не поддается искусственному конт­ролю, — будет тяготеть к самоутверждению себя как класса, — и вот эту-то метаморфозу д-р Манхейм, как мне кажется, не учел. Ho элита, подобным образом изменяющаяся, обычно те­ряет свои функции элиты: ибо из качеств, каковыми первона­чальные ее представители завоевали свое в ней положение, не все будут в равной мере переданы потомству. C другой сторо­ны, нам следует учесть последствия противоположного хода событий, когда мы получили бы общество, где функции класса были бы переняты элитами. Д-р Манхейм, по-видимому, по­лагал, что именно это и произойдет; как показывает цитиро­ванный мной отрывок, он, вероятно, сознавал данную опас­ность; но он, очевидно, не мог предложить определенных мер для предотвращения этой опасности.

0 положении, при котором общество не имеет классов и где доминируют исключительно элиты, у нас, надо признать­ся, нет никаких достоверных свидетельств. Под таким обще­ством, как я полагаю, мы должны подразумевать общество, где каждый человек вступает на жизненный путь без преимуществ и без ущемления в правах, где благодаря механизму, установ­ленному лучшими конструкторами такой машинерии, каждый найдет свою дорогу или будет направлен к тому положению в жизни, каковое по своим качествам он наиболее приспособлен занимать и где каждый пост будет занят человеком, наиболее для него пригодным. Даже самые большие оптимисты не на­деются, конечно, что система эта будет действовать столь ис­правно. Ho если бы, в общем, она, более чем какая-либо пре­дыдущая система, приблизилась к тому, чтобы устраивать наиболее подходящих людей на наиболее подходящие им ме­ста, мы все должны были бы быть ею довольны. Когда я гово­рю «доминируют», а не «управляют» элиты, я имею в виду, что такое общество не может довольствоваться всего лишь управ­лением со стороны подходящих людей; оно должно прилагать все силы, чтобы наиболее одаренные художники и зодчие под­нимались на самый верх, становились законодателями вкусов и выполняли важные общественные заказы; то же самое дол­жно происходить в области других искусств и науки; и, преж­де всего, общество должно быть таким, чтобы лучшие умы смогли найти себе выражение в области умозрительной мыс­ли. Подобная система должна осуществлять все это для общества не только в определенной ситуации, — она должна заниматься этим непрерывно, поколение за поколением. Было бы неразумно отрицать, что в определенной фазе развития страны и для оп­ределенной цели элита способна многого добиться. Вытеснени­ем прежней правящей группы, которая в противоположность элите может быть классом, элита способна спасти, преобразо­вать или возродить жизнь страны. Такое иногда случалось. Ho у нас весьма мало данных относительно присвоения себе эли­той властных полномочий на достаточно продолжительный срок, те же свидетельства, что у нас имеются, малоудовлетво­рительны. Нужно, чтобы прошло достаточно много времени, прежде чем мы сможем проиллюстрировать этот процесс при­мером России.

Россия — грубая и мощная страна; к тому же очень большая; ей необходим длительный период мира и внутреннего разви­тия. Существует три возможных сценария. Россия сможет по­казать, каким образом устойчивое правительство и цветущая культура передаются исключительно посредством элит; она может погрузиться в восточную летаргию; или же правящая элита пойдет по стопам других правящих элит и станет правя­щим классом. Нельзя положиться и на пример Соединенных Штатов Америки. Подлинная революция в Соединенных Штатах была не тем, что называется Революцией в учебниках истории, а явилась следствием Гражданской войны; после нее возникла плутократическая элита; затем ускорились рост и материальное развитие страны; затем усилился поток смешан­ной иммиграции, принесший (или, скорее, умноживший) опас­ность перерождения в систему каст10, — опасность, еще не со­всем рассеявшуюся. Для социолога пример Америки еще не созрел. Другой пример правления элиты — это, главным обра­зом, Франция. Правящий класс, переставший править за дол­гий период всемогущества престола, был снижен до простого уровня граждан. У современной Франции правящего класса нет: ееполитическая жизнь в период Третьей Республики14*, что бы мы о ней ни говорили, была неустановившейся. И тут следует отметить, что, когда господствующий класс, как бы плохо он ни выполнял свою функцию, устраняется силой, функция его полностью никаким другим классом не перени­мается. «Полет диких гусей»15* есть, возможно, символ того вреда, который Англия причинила Ирландии, — более серьез­ного, с этой точки зрения, чем кромвелевы бойни16* или любые другие утеснения, с радостью приводимые ирландцами. Воз­можно также, что Англия причинила больше вреда Уэльсу и Шотландии сманиванием их высших классов в привилегиро­ванные школы, чем несправедливостями (часто — действитель­ными, часто — воображаемыми, часто — превратно понятыми), о которых говорят националисты упомянутых стран. Ho тут я снова хотел бы воздержаться от суждения относительно Рос­сии. Страна эта в период революции могла еще быть на такой ранней ступени развития, что устранение высшего класса мог­ло не только не послужить задержкой этого развития, но даже оказаться его поощрением. Существуют, однако, некоторые основания, чтобы считать устранение высшего класса страны, находящейся на более высокой ступени развития, националь­ной катастрофой; и более всего тогда, когда устранение проис- ходитврезультатевмешательствадругойстраны.

Выше я писал главным образом о «правящем класСе» и «правящей элите». Ho я снова напомню читателю, что, говоря о классе в противоположность элите, мы говорим о культуре страны в целом, а это включает нечто гораздо большее, чем правительство. Мы можем, конечно, довериться правящей элите, — подобно тому как республиканцы-римляне уступали власть диктаторам, — поскольку в период кризиса усмотрима определенная цель, — а кризис может продолжаться долгое вре­мя. Такая ограниченная цель также делает возможным отбор элиты, ибо нам известно, для чего мы ее отбираем. Ho если мы ищем способ отбора подходящих людей для составления каж­дой элиты на неопределенное будущее, каким механизмом нам

л ■

следует воспользоватья? Если нашей «целью» будет лишь об­лечь высшими функциями в любой области лучших людей, мы не получим критерия, кто же эти лучшие люди; если же кри­терий будет нами навязан, то это угнетающе воздействует на рождение нового. Новое гениальное произведение, в искусстве ли, науке или философии, часто наталкивается на противодей­ствие.

B настоящий момент меня интересует лишь такой вопрос: можно ли одним только образованием обеспечить передачу культуры в обществе, где одни деятели просвещения, по-види­мому, равнодушны к классовым различиям, а другие деятели просвещения хотят, по-видимому, их целиком ликвидировать. Всегда существует опасность толковать «образование» как слишком широко, так и слишком узко: слишком узко, когда подразумевается, что образование ограничивается только тем, чему можно научить; слишком широко, когда подразумевает­ся, что все, достойное сохранения, можно передать в процес­се обучения. B обществе, для некоторых преобразователей же­ланном, семейное наследие будет ограничено до минимума, в особенности если ребенок окажется, как надеется Г.К. Дент17*, во власти единой образовательной системы «от колыбели до могилы». И если ребенок (чиновниками, на которых будет возложено задание детской сортировки) будет классифициро­ван не как абсолютно схожий с отцом тип, его воспитание пройдет в ином — не обязательно лучшем, так как все они бу­дут одинаково хороши, — HO в ином школьном окружении, и он получит образование в соответствии с тем что, по офици­альному мнению данного момента, считается «истинно демок­ратическим направлением». Элиты, следовательно, сформиру­ются только из тех лиц, единственным связующим звеном между которыми станут их профессиональные интересы без социальной спаянности, без социальной преемственности. Объединены они будут лишь частью и притом наиболее созна­тельной частью своей личности; их встречи будут напоминать заседания комитетов. Большую часть их «культуры» будет со­ставлять лишь то, что они разделяют со всеми другими инди­видами, из которых состоит данный народ.

Доводы в пользу общества с классовой структурой, аргу­менты в пользу того, что оно, в каком-то смысле, есть «есте­ственное» общество, тут же сводятся на нет, если позволить себя загипнотизировать двумя противоположными понятиями аристократия и демократия. При использовании этих понятий антитетически весь вопрос сразу искажается. To, что мной ут­верждалось, не есть «защита аристократии» — упор на важ­ность одного органа общества. Скорее это выступление за та­кой общественный строй, в котором аристократии должна принадлежать особая и существенная функция, в той же мере особая и существенная, как функция любой другой части об­щества. Важно существование такого общественного строя, в котором «сверху донизу» будет непрерывная градация культур­ных уровней; важно помнить, что тех, кто находится на выс­шем уровне, нам следует считать не обладателями большей культуры по сравнению с нижестоящими, но представителями более осознанной культуры и большей ее специализации. Я склонен думать, что ни одна подлинная демократия не может существовать без наличия этих различных культурных уров­ней. Культурные уровни можно также рассматривать как уров­ни власти, до такой степени, что меньшая группа на более вы­соком уровне будет обладать равной властью с большей группой на более низком уровне. Ибо можно утверждать, что полное равенство означает всеобщую безответственность. B таком же обществе, которое я имею в виду, каждый человек наследовал бы большую или меньшую ответственность по от­ношению к государству, соответственно положению в обще­стве, им унаследованному, — каждый класс нес бы несколько иные обязательства. Демократия, при которой каждый нес бы во всем равную ответственность, обернулась бы гнетом для со­вестливых людей и распущенностью для всех остальных.

Есть и другие основания, на которых можно строить защиту многостепенно расчлененного общества; я вообще питаю на­дежду, что этот очерк может подтолкнуть ход мысли в на­правлении, мной здесь и не разработанном; но я должен не­престанно напоминать читателю о пределах обсуждаемого предмета. Если мы согласны, что первейшим органом пере­дачи культуры является семья и что в более высокоцивили­зованном обществе должны быть разные уровни культуры, вывод таков, что для обеспечения передачи культуры этих раз­ных уровней необходимо наличие семейных групп, продолжа­ющих из поколения в поколение вести тот же самый образ жизни.

И снова повторяю, что «условйя культуры», мной выдвига­емые, не обязательно создают более высокую цивилизацию; я всего лишь утверждаю, что при их отсутствии таковая едва ли возможна.