Глава I Три смысла понятия «культура»

Слово культура вызывает разные ассоциации в зависимости от того, имеем ли мы в виду эволюцию отдельной личности, груп­пы, класса или общества в целом. Мой исходный тезис: культу­ра индивида зависит от культуры группы или класса, а культу­ра группы или класса зависит от культуры всего общества, к которому эти группа или класс принадлежат.

Общий, или антропологический, смысл слова культура (в этом значении его употребляет, например, Э.Б.

Впечатление неубедительности, возникающее у современ­ного читателя от арнольдовского толкования «культуры», от­части вызвано отсутствием в нем социального фона. A также, думаю, и тем, что Арнольд не учел еще одного смысла (поми­мо трех уже упомянутых), придаваемого нами слову «культу­ра». Существуют разные виды совершенств, ассоциируемые нами с разными контекстами. Вспомним об изысканности ма­нер (или вежливости и любезности): в этом случае мы прежде всего думаем о социальной среде, классе и о замечательной лич­ности, представляющей лучшее, что есть в этом классе. Подума­ем об учености и основательном знании накопившейся мудро­сти прошлого: в этом случае человеком культуры будет для нас ученый. Задумаемся о философии в самом широком смысле слова — об интересе к абстрактным идеям и некоторой способ­ности оперировать ими: в этом случае мы имеем в виду интеллек­туала (сознавая, что это понятие используется теперь слишком вольно и распространяется на многих людей, не отличающих­ся глубиной интеллекта).

Внимательно присмотревшись к проявлениям культуры, упомянутым выше, мы вынуждены сделать вывод: ни одно из них, каким бы совершенным оно ни было, само по себе, не со­пряженное с другими, не делает никого культурным. Ведь изве­стно, что хорошие манеры, если они не подкреплены образова­нием, умом и восприимчивостью к искусствам, приводят просто к автоматизму поведения; ученость, если она не подкреплена хорошими манерами и способностью чувствовать, оборачива­ется педантизмом; высокие интеллектуальные способности, если они не подкреплены душевными качествами, восхищают примерно так, как может восхитить вундеркинд, блистательно играющий в шахматы; а искусство, лишенное интеллектуаль­ного начала, суетно. Ho если ни одно из этих совершенных проявлений само по себе мы не считаем культурой, то тщетно ожидать, что найдется человек, обладающий всеми этими со­вершенствами сразу. A значит, мы должны признать, что целос­тно, абсолютно культурный человек — нереален; и нам следует искать культуру не в одном человеке или группе людей, тут ну­жен более широкий подход, и в конце концов мы вынуждены признать ее существование только в масштабах общества как целого. Это соображение представляется мне совершенно очевидным, хотя его часто просто не замечают. Люди всегда склонны считать себя культурными, обладая лишь одним из при­знаков культуры, при этом они не только не обладают другими ее признаками, но даже не сознают, что лишены их. Уже по од­ной только этой причине человек, подвизающийся в той или иной области искусства, даже если он великий мастер, не явля­ется культурным человеком; зачастую люди искусства совер­шенно невосприимчивы к другим, не «своим» видам искусст­ва, а нередко они просто плохо воспитаны или не блещут умом.

Из этого совсем не следует, что не имеет смысла говорить о культуре человека, группы или класса. Мы лишь имеем в виду, что культура человека не может быть обособлена от куль­туры группы, а культура группы — абстрагирована от культу­ры общества в целом; в нашем же представлении о «совершен­стве» должны учитываться сразу все три смысла понятия «культура». He следует отсюда и того, что в обществе, каким бы ни бьиі уровень его культуры, группы, занятые различны­ми видами культурной деятельности, будут обособлены и зам­кнуты: напротив, только благодаря взаимопересечениям и об­щности интересов, благодаря соучастию и взаимопониманию и может возникнуть та общность, без которой нет культуры.

j> .

Религии необходимы не только священники, знающие, что они творят, но и прихожане, знающие, что творится.

Очевидно, что в примитивных обществах разные виды куль­турной деятельности неразрывно связаны. Даяк5*, который боль­шую часть года выдалбливает, вытачивает и раскрашивает свое судно, придавая ему вид, необходимый для ежегодного ритуала «охоты за головами», занят сразу несколькими видами куль­турной деятельности — совмещая искусство и религию C подго­товкой к высадке морского десанта. По мере развития цивили­зации все более возрастает профессиональная специализация: на Новых Гебридах6*, живущих в «каменном веке», — замечает Джон Лейард, — жители некоторых островов специализируют­ся в конкретных искусствах и ремеслах, обмениваясь своими изделиями и демонстрируя свои достижения, — к обоюдному удовольствию всего населения архипелага. Ho в то время как у отдельных представителей племени или группы островов и деревень могли быть свои особые функции (среди них выделя­ются функции короля и знахаря), лишь на гораздо более по­здней стадии религия, наука, политика и искусство начинают восприниматься в отрыве друг от друга, как самостоятельные явления. И подобно тому, как функции отдельных людей ста­новятся наследственными, наследственные функции, как бы окостеневая, превращаются в классовые или кастовые разли­чия, а классовые различия ведут к конфликту, — так же и ре­лигия, политика, наука и искусство достигают такого уровня, когда между ними начинается осознанная борьба за автоно­мию или господство.

По мере развития общества идет процесс функционально­го усложнения и дифференциации, поэтому возможно воз­никновение нескольких уровней культуры: короче, появляется культура класса или группы. Думаю, не вызывает сомнений: в любом обществе будущего, равно как и в любом цивилизованном обществе прошлого, эти разные уровни должны сосущество­вать. He думаю, что самые рьяные поборники социального ра­венства станут оспаривать это. Разногласия вызывает способ пе­редачи культуры группы: передается ли она по наследству (то есть каждый культурный слой должен воспроизводить себя) или можно надеяться, что будет найден некий механизм, который позволит каждому человеку естественно занять в обществе ме­сто на оптимальном для него культурном уровне, наиболее со­ответствующем его природным данным. И тут важно то, что воз­никновение групп с более высоким уровнем культуры не может не оказать воздействия и на все остальное общество, являясь само по себе частью процесса, ведущего к изменению общества в целом. И несомненно (и особенно очевидно, когда мы обра­щаемся к искусствам), что с появлением новых ценностей и развитием, усложнением мысли, мироощущения и средств выражения некоторые из ранее существовавших ценностей исчезают.

И хотя, казалось бы, прогресс цивилизации ведет к возник­новению все более специализированных культурных групп, не следует ожидать, будто такой ход развития не таит в себе опас­ностей. Специализация культуры может повлечь за собой ее распад, и это наиболее радикальный распад, от которого мо­жет пострадать общество. Это не единственный вид распада, или точнее — не единственный ракурс, в котором его можно иссле­довать. Ho каковы бы ни были причина или следствие, распад культуры — самый серьезный и труднопреодолимый из всех видов распада (безусловно, здесь имеется в виду культура об­щества в целом). Ero не следует путать с другим недугом — пре­вращением, как, например, в индуистской Индии, в окосте­невшую кастовую систему того, что поначалу, вероятно, было иерархией функций; хотя, впрочем, вполне возможно, оба

JS

этих недуга в известной мере уже присущи современному британскому обществу. Распад культуры происходит и тогда, когда два (или более) социальных слоя настолько отделяются друг от друга, что фактически становятся разными культурами; и тогда, когда культура высшего социального слоя распадает­ся на части и каждая из них представляет лишь один вид куль­турной деятельности. Если не ошибаюсь, в современном за­падном обществе уже наблюдаются признаки разложения классов, в которых уровень культуры наиболее высок (или должен быть таковым), равно как и некоторое культурное раз­межевание разных социальных слоев. Религиозная мысль и практика, философия и искусство, — все они тяготеют к тому, чтобы стать обособленными сферами деятельности групп, не сообщающихся друг с другом. Отход от религиозного миро­ощущения обедняет художественное мироощущение, а отход от художественного мироощущения — мироощущение религи­озное. A остатки хороших манер, возможно, сохраняются как достояние немногих уцелевших представителей вымирающе­го класса, но эти люди, чье мироощущение не формируется более религией и искусством, а умы не получают пищи для ос­троумных бесед, оказываются вне органичного для них кон­текста, придававшего ценность и смысл их манерам. Вырож­дение же высших слоев — предмет беспокойства не только для явно страдающей от этого группы, но и для всего народа.

Причины полного упадка культуры столь же сложны, сколь и разнообразны его симптомы. Некоторые из них можно найти в отчетах разных специалистов, приводящих причины наиболее очевидных общественных недугов, для исцеления которых мы должны продолжать искать особые лекарства. Вместе с тем мы все более и более сознаем, до какой же степени сложная пробле­ма «культуры» является основой всех взаимосвязей в мире. Ког­да мы задумываемся над взаимоотношениями великих держав; больших и малых народов5; смешанных (как в Индии) «общин»; метрополий и стран, бывших их колониями; над отношением переселенца, колониста к аборигену; над отношениями между жителями таких регионов, как Вест-Индия, где принуждение или экономический интерес объединили множество разных рас, — то за всеми этими запутанными вопросами, требующими от многих людей каждодневных решений, кроются другие воп­росы: что такое культура, можно ли управлять ею или осознан­но влиять на нее. Именно эти вопросы возникают перед нами при разработке теории или программы образования. Если мы отнесемся к культуре серьезно, то поймем: народ нуждается не только вхлебе насущном (хотя даже его, судя по всему, мы не в силах обеспечить), но еще и в подходящей ему и самобытной cuisine. Один из симптомов падения культуры в Великобритании — безразличие к искусству приготовления пищи. Пожалуй, куль­туру можно даже определить совсем просто: это то, что дела­ет жизнь достойной того, чтобы жить. Именно такой взгляд на культуру позволяет другим народам и другим поколениям, co- зерцающим руины и осмысливающим влияние угасшей циви­лизации, утверждать: ее существование не было напрасным.

Я уже заметил во введении, что культура не может ни по­явиться, ни развиваться вне связи с религией. Однако использо­вание в данном случае понятия связь может легко привести нас к ошибке. Поверхностное представление о связи между культу­рой и религией, возможно, — основной недостаток «Культуры и анархии» Арнольда. Он создает впечатление, будто Культура (в том смысле, какой он вкладывает в данное понятие) — это нечто более емкое, чем религия; а религия — не более, чем необходи­мый элемент, вносящий этическое начало и некую эмоциональ­ную окрашенность в Культуру, являющуюся главной ценностью.

Читатель, возможно, уже сообразил: все сказанное мною о развитии культуры и об опасностях распада, когда она дости­гает высокого уровня, приложимо и к истории религии. Разви­тие культуры и развитие религии в обществе, не подвержен­ном внешним влияниям, нельзя четко обособить ОДНО OT другого: ведь только от предварительной установки конкрет­ного наблюдателя зависит, считать ли совершенствование культуры причиной прогресса религии или, наоборот, про­гресс религии — причиной совершенствования культуры. Что, по всей вероятности, способствует рассмотрению религии и культуры как двух различных явлений, так это история про­никновения христианского вероучения в греко-римскую куль­туру — проникновения, оказавшего глубокое воздействие как на эту культуру, так и на процесс развития христианства, его мысли и практики. Ho культура, в соприкосновение с которой вошло раннее христианство (как и культура той среды, где оно возникло), сама была религиозной культурой в состоянии упад­ка. Таким образом, если мы признаем, что одна и та же религия может одушевлять разные культуры, то напрашивается вопрос: может ли хоть какая-либо культура возникнуть и существовать сама по себе без религиозной основы? Можно пойти дальше и спросить: а не является ли то, что мы называем культурой на­рода, и то, что мы называем его религией, разными сторонами одного и того же явления, ведь культура по сути своей — это, так сказать, воплощение религии народа. Такое толкование объясняет мои оговорки по поводу слова связь.

По мере развитая общества обнаруживается все большее раз­нообразие степеней и видов религиозного освоения мира и рели­гиозных функций (равно как возможностей и функций иного порядка). Заметам, что в некоторых религиях дифференциация приняла такие масштабы, что в итоге возникли в сущности две религии: одна — для простонародья, другая — для посвященных. Пагубные последствия существования в религии «двух наций» очевидны. Христианство сопротивлялось этому недугу успешнее, чем индуизм. Расколы в XVI в. и последовавшее возникновение множества сект можно рассматривать как историю дробления религиозной мысли или же как борьбу между противостоящими социальными группами — как вариации в рамках одного вероу­чения или как дезинтеграцию европейской культуры. И все же, как ни достойны сожаления эти значительные, но происходя­щие на одном уровне расхождения в верованиях, сама Bepa может и должна предоставить простор для множества степеней интеллектуального, образного и эмоционального восприятия одних и тех же доктрин; точно так же, как она способна вме­стить в себя множество вариаций церковного устава и обряда. K тому же у христианской Веры, — если взглянуть на нее с точ­ки зрения психологии как на систему убеждений и воззрений, сложившуюся в отдельных умах, — есть в будущем своя исто­рия, хотя было бы грубой ошибкой представлять себе ее раз­витие и изменение как возможность все возрастающей благо­даря коллективному прогрессу доступности святости или божественного просветления для всех людей. (Мы не считаем, что на протяжении длительного исторического периода на­блюдается прогресс даже в искусстве или будто «примитивное» искусство как искусство непременно ниже искусства более изощренного.) Ho одна из особенностей процесса развития (не­важно, идет ли речь о религии или культуре) — это возникнове­ние скептицизма, под которым я, конечно, подразумеваю не не­верие или склонность к разрушению (а еще меньше — безверие, объяснимое леностью ума), но обыкновение подвергать анализу факты, вплоть до очевидных, и способность не спешить с выво­дами. Скептицизм — признак высокой цивилизованности, но если он вырождается в пирронизм8*, то может стать одной из причин гибели цивилизации. To, что в скептицизме — сила, в пирронизме — слабость, ибо нам нужна сила не только для того, чтобы отсрочить решение, HO и для того, чтобы его принять.

Представление о культуре и религии (если каждое из этих понятий воспринимать в должном контексте) как о разных сторонах одного явления требует существенных пояснений. Ho прежде всего я хотел бы заметить, что это избавит нас от двух взаимодополняющих заблуждений. Одно из них, более распространенное: культуру можно сохранять, распространять и развивать и при отсутствии религии. Это заблуждение может быть свойственно и христианину, и атеисту, а его надлежащее опровержение потребовало бы очень тщательного историчес­кого анализа, ибо истина открывается не сразу и порой даже кажется, что факты противоречат ей: культура способна про­должать существовать и даже порождать иные из самых блис­тательных достижений искусства (и не только искусства) и после упадка религиозной веры. Другое заблуждение состоит в уверенности, что существование и сохранение религии не зависит от состояния культуры; такая уверенность может при­вести даже к неприятию плодов культуры как проявлений лег­комыслия, препятствующих духовной жизни. Опровержение как этого, так и предыдущего заблуждения требует от нас от­страненного, дистанцированного взгляда; отказа признать, даже теперь, когда культура в упадке, будто культура — это во­обще нечто такое, к чему мы можем позволить себе оставать­ся равнодушными. И должен добавить, что такое понимание единства культуры и религии не означает приятия всех произ­ведений искусства вне всякой критики, как и не дает крите­рия, по которому каждый мог бы, сопоставив их, сразу оценить по достоинству. Эстетическое чутье должно распространяться на духовное восприятие мира, а духовное начало — Ha эстетичес­кое мироощущение и развитый вкус, прежде чем мы станем до­статочно зрелыми, чтобы высказывать суждения о декадансе, са­танизме или нигилизме в искусстве. Оценивать произведение искусства по критериям искусства или религии, оценивать ре­лигию по критериям религии или искусства — и то, и другое дол­жно в результате привести нас к одному и тому же, хотя этот ре­зультат практически недоступен ни одному человеку.

Концепция культуры и религии, эскиз которой я попытался набросать, настолько сложна, что я не уверен, понимаю ли я сам ее полностью (разве лишь проблесками) и улавливаю ли все ее скрытые смыслы, все, что стоит за нею. Эта концепция также такова, что в любой момент чревата ошибкой из-за нео­сознанного сдвига смысла любого из двух понятий при их со­четании в сторону смысла, присущего лишь одному из них. Она успешно приложима только при условии неосознанного восприятия человеком своей культуры и религии. Любого, KTO обладает хотя бы поверхностным религиозным сознанием, должны время от времени удручать расхождения между его ре­лигиозными взглядами и образом жизни; любой, обладающий вкусами, предпочтениями, присущими ему как личности или представителю культуры определенной группы, должен пони­мать, что существуют ценности, которые религиозными не на­зовешь. И как «религия», так и «культура», отличаясь по сво­ей сути друг от друга, должны означать для человека и для группы нечто такое, к чему они стремятся, а не только то, чем они уже владеют. Тем не менее существует угол зрения, позво­ляющий нам рассматривать религию как целостный образ жиз­ни народа — от рождения до могилы, с утра до вечера и даже во сне; и этот образ жизни — также его культура. Ho в то же вре­мя нам следует признать, что в обществах, где религия и куль­тура полностью тождественны, уровень и той, и другой невы­сок. Универсальная религия, по крайней мере потенциально, выше, чем религия, которую какая-нибудь раса или народ объявляют исключительно своею; а культура, воплощающая религию, воплощенную также и в других культурах, по край­ней мере потенциально, выше, чем культура, религия которой принадлежит только ей. Одна точка зрения ведет нас к отож­дествлению, другая — к размежеванию.

Встав на точку зрения отождествления, читатель должен напомнить себе, сколь многое (о чем авТор помнит постоянно) в данном случае подпадает под определение культура. Оно ох­ватывает все характерные виды деятельности и интересы наро­да: день дерби, хенлейскую регату, каусскую неделю, двенад­цатое августа, финал розыгрыша кубка по футболу, собачьи бега, пин-бол, мишень для дротиков, уэнслидейлский сыр, ва­реную капусту кусочками, свеклу в уксусе, неоготические цер­кви XIX века и музыку Элгара9*. Читатель может составить свой собственный список. И тогда мы приходим к необычно­му выводу: то, что входит в нашу культуру, — это также прояв­ление и нашей религии, органично проживаемой нами.

Нам не следует представлять нашу культуру как полностью однородную — цель приведенного выше списка как раз в том, чтобы исключить такое предположение. A в действительности религия ни у одного европейского народа никогда не была чи­сто христианской или какой-либо еще в чистом виде. B ней всегда остаются частички и следы более примитивных рели­гий, более или менее ассимилированных; всегда наблюдается склонность к паразитарным верованиям; всегда присутствуют искажения, когда, например, патриотизм, вполне органичный для подлинной религии и потому принимаемый и даже поощ­ряемый Церковью, гипертрофируется настолько, что превра­щается в карикатуру на себя. Пожалуй, народу вообще очень свойственно придерживаться противоречащихдругдругу веро­ваний и примирять противоположности.

Наша вера — это не только высказанные нами убеждения и все, под чем, мы готовы подписаться, но и наше поведение, и даже у наиболее сознательных и образованных людей невоз­можно разграничить веру и поведение, — эти мысли, если дать волю воображению, обескураживают. В таком случае обрета­ют значимость наши самые обыденные дела, каждая минута жизни — задумаешься над этим и становится жутко. Когда мы думаем о цельности, без которой нет истинной духовной жиз­ни, нам, чтобы не впасть в отчаяние, нужно помнить о мило­сердии Господнем и образцах святости. A если обратимся к проблеме евангелизации и построения христианского обще­ства, то впору содрогнуться. Считать, что мы — народ религи­озный, а другие народы не религиозны — это упрощение на грани искажения. Мысль же о том, что с одной точки зрения, религия — это культура, а с другой точки зрения, культура — это религия, может несколько выбить из колеи. He охватыва­ет ли религия уже и такие явления, как день дерби и собачьи бега, - этот вопрос так же смущает, как и предположение, что религия высшего духовенства включает в себя гетры и клуб «Атенеум»10*. Христианам неловко признавать, что как христиа­не они верят недостаточно, и вместе с тем, наряду со многими другими верят в слишком многое; и тем не менее этот вывод естественно возникает из размышлений о том, что епископы — один из компонентов английской культуры, а лошади и соба­ки —английской религии.

Обычно признается, что культура существует, но она — до­стояние малой части общества; и из этого, как правило, следу­ет один из двух выводов; первый: культура представляет инте­рес лишь для малочисленного меньшинства и потому ей нет места в обществе будущего; второй: в обществе будущего куль- $ тура, принадлежавшая немногим, должна стать достоянием каждого. Такое суждение и все, что из него следует, напоминает нам пуританскую антипатию к монашеству и аскетической жизни: точно так же, как ныне осуждается культура, доступная лишь немногим, крайний протестантизм осуждал когда-то зат­ворническую и созерцательную жизнь, а к безбрачию относил­ся почти с таким же отвращением, как к разврату.

Чтобы в полной мере понять теорию религии и культуры, которую я попытался изложить в этой главе, нам нужно поста­раться избежать двух взаимоисключающих ошибок: отноше­ния к религии и культуре как к двум обособленным явлениям, между которыми существует некая связь, и полного отожде­ствления религии и культуры. Я уже говорил о культуре наро­да как о воплощении, инкарнациип* его религии, и хотя сознаю дерзость использования столь возвышенного понятия, не могу подобрать другого, способного столь же удачно передать мое намерение избежать понятия связь, с одной стороны, и отож­дествление — с другой. Истинность, относительная истинность или ошибочность религии не находит выражения в культур­ных достижениях народов, исповедующих ее, и не поддается проверке этими достижениями. Ибо то, во что народ верит на самом деле, как показывает его образ жизни, — это (повторю еще раз) нечто гораздо большее и одновременно гораздо мень­шее, чем исповедуемая им вера в ее чистом виде. Более того, народ, культура которого формировалась вместе с религией частично истинной, может исповедовать ее (по крайней мере, в определенный период своей истории) с большим рвением, чем народ, озаренный более истинным светом. Ho лишь пред­ставляя себе, какой должна быть наша культура, если бы наше общество было подлинно христианским, мы можем позволить себе говорить о христианской культуре как о высшей культу­ре; лишь обращаясь мысленно ко всем этапам этой культуры, которая в сущности была и остается культурой Европы, мы можем утверждать, что это высшая культура в истории суще­ствования мира. При сравнении нашей современной культуры с культурой нехристианских народов мы должны быть готовы к тому, что она в том или ином отношении уступает им. Я не исключаю возможности того, что в Великобритании, если бы она окончательно утвердилась в своем вероотступничестве12* и приняла более примитивную или материалистическую рели­гию, расцвела бы культура более блистательная, чем та, что мы имеем ныне. Ho это не свидетельствовало бы о том, что новая религия истинна, а христианство ложно. Это просто доказыва­ло бы, что любая религия, пока она существует, на своем уров­не, придает жизни явный смысл, является костяком культуры и спасает большую часть человечества от скуки и отчаяния.