Глава III Единство и многообразие: регионы

Расслоение человеческих обществ суще­ственно как движущая сила Одиссеи чело­веческого духа и как источник ее питания. Ино-обычные народы — нам не враги; они — ниспосланный нам с неба дар.

A.H. Уайтхед. «Наука и современный мир»18*

Чтобы культура народа процветала, он должен быть и не слиш­ком объединенным, и не слишком расслоенным, — и к этой теме я возвращаюсь в своем очерке снова и снова. Излишек единства может объясняться варварством и привести к тира­нии; излишек расслоения может объясняться упадком и также может привести к тирании; излишек и того и другого не допу­стит дальнейшего развития культуры. Невозможно для всех на­родов и на все времена определить надлежащую степень един­ства и многообразия. Можно лишь констатировать наличие и привести примеры таких областей, где излишек или недоста­ток таят в себе опасность; определение же того, что является необходимым, благоприятствующим или вредоносным для данного народа в данный отрезок времени, следует предоста­вить прозорливости мудрецов и проницательности государ­ственных деятелей. Нехороши и бесклассовое общество, и общество, изобилующее незыблемыми и непреодолимыми соци­альными преградами; каждый класс должен иметь постоянные пополнения и утечки; классы, оставаясь разграниченными, должны иметь возможность свободного общения; и все они должны иметь объединяющую их общность культуры; эта об­щность будет существеннее той, что связывает каждый класс с его двойником в другом обществе. B предыдущей главе мы рассмотрели особые аспекты развития культуры в классовом разрезе, теперь мы обратимся к особым аспектам развития куль­туры в разрезе региональном.

После пережитого нами военного опыта, едва ли мы нуж­даемся в напоминании о преимуществах административного и эмотивного единства; но неоднократно встречается мнение, что единство военного времени следует сохранять и в мирное время. B любом народе, вовлеченном в войну, в особенности если война является чисто оборонительной или может быть представлена таковою, можно ожидать спонтанного эмотивно­го единства — вполне искреннего; — аффектации единства со стороны тех, кто просто-напросто хочет избежать осуждения, и — подчинения распоряжениям властей предержащих со сто­роны и тех и других. Такой же дух согласия и повиновения мы найдем, по всей вероятности, среди потерпевших кораблекру­шение, дрейфующих в спасательной лодке. Часто выражается сожаление, что подобное единство, самопожертвование и братство, проявляемые в критическом положении, не сохраня­ются, после того как критическое положение миновало. Очень часто на спектаклях пьесы Барри «Восхитительный Крайтон»19* публика приходила к заключению, что на острове социальное устройство было верным и целесообразным, в поместье же — неправильным: не уверен, впрочем, не поддается ли пьеса Бар­ри и иному толкованию. При всех обстоятельствах нам следу­ет отличать единство, необходимое в критическом положении, от единства, нужного для развития культуры страны в миргіое время. He исключено, конечно, что «мирное» время может быть периодом подготовки к войне или продолжением той же войны в иной форме; при этом мы можем ожидать намеренно­го поощрения патриотических чувств и сурового контроля цен­трального правительства. Можно также ожидать, что в такой период «экономическая война» будет вестись под строгим пра­вительственным руководством и не будет предоставлена коммерческим партизанам и каперам. Ho в данном случае меня интересует вид и степень единства, желательные в стра­не, находящейся в мирных отношениях с другими странами, ибо если периоды подлинного мира невозможны, тщетны на­дежды на возможность культуры. Вид культуры, о котором я говорю, не проявляется как общественный энтузиазм или об­щая цель: энтузиазм и цели всегда преходящи.

Единство, о котором идет речь, должно быть в значительной степени неосознанным, и поэтому к нему лучше всего подой­ти, рассмотрев конструктивные варианты. Здесь я собираюсь коснуться регионального многообразия. Важно, чтобы человек чувствовал себя не только гражданином определенного госу­дарства, но и гражданином определенной части страны, вер­ным месту своего пребывания. Такая верность, подобно верно­сти своему классу, возникает из верности по отношению к семье. He исключено, конечно, что в человеке может развить­ся самая горячая преданность к области, в которой он не был рожден, и к местному окружению, с которым его не связыва­ют родовые узы. Ho нам, как я полагаю, придется согласиться с тем, что община с сильно развитым местным патриотизмом (в случае если все ее члены происходят из других мест) была бы в каком-то отношении искусственной, слишком нарочитой. Думаю, что унаследованного патриотизма, не являющегося результатом сознательного выбора, пришлось бы ждать одно или два поколения. B целом же было бы только лучше, если бы подавляющее большинство продолжало жить там, где оно родилось. Приверженность семье, классу, своему краю, — все они поддерживают друг друга; с упадком одного из этих эле­ментов пострадают и остальные.

Проблема «регионализма» редко рассматривается в надле­жащей перспективе. Термин «регионализм» я ввожу преднаме­ренно, — имея в виду ассоциации, которые он способен выз­вать. B представлении большинства он, по-моему, связывается с какой-то небольшой группой местных недовольных элементов, занятых политической агитацией, которая, не будучи масштаб­ной, считается смехотворной, — ибо любое движение за дело, предположительно проигрышное, всегда вызывает насмешку. «Регионалисты» (в понимании большинства) — это те, кто пыта­ются вернуть к жизни какой-нибудь умирающий и обреченный на умирание язык; или воскресить обычаи былой эпохи, утра­тившие всякое значение; или преградить путь неизбежному и общепризнанному прогрессу механизации и индустриализа­ции.

Здесь истый регионалист, читая эти страницы, может запо­дозрить меня в явной подтасовке. Он может подумать, что я задался целью отказать ему в политической и экономической автономии его области и задобрить его предложением сурро­гата — «культурной автономии», что из-за разобщенности с по­литической и экономической властью будет лишь тенью подлин­ной автономии. Я полностью сознаю, что политическая, экономическая и культурная проблемы не могут быть изоли­рованы друг от друга. И я полностью сознаю, что любое мест­ное «культурное возрождение», не затрагивающее политичес­кой и экономической структуры, едва ли было бы чем-то большим, чем искусственно сохраняемой любовью к рарите­там: нужно не восстанавливать исчезнувшую или оживлять исчезающую культуры в современных условиях, делающих это невозможным, — нужно выращивать современную культуру из старых корней.

этой ценности необходимо изучить политические и экономи­ческие альтернативы централизации в Лондоне или где-либо еще: здесь это вопрос возможности, а именно того, что мы в состоянии сделать для подцержки этой абсолютной ценности культуры, не нанося вреда нашему острову в целом, и, еледо- вательно, также и той его части, в которой заинтересован регионалист.Ноэтоужевнепределовнашейтемы.

Как читатель может заметить, речь тут идет главным обра­зом об особом созвездии культур, взращенных на Британских островах. Наиболее отчетливое отличие, из тех, что следует при­нять во внимание, — это отличие друг от друга областей, все еще обладающих своим собственным языком. Даже это разделение не так просто, каким оно кажется: ибо народ (подобно англо­язычным ирландцам), потерявший свой язык, может в достаточ­ной мере сохранить структуру, идиоматику, интонацию и ритм своего первоначального языка (словарь маловажен), чтобы при­дать своей речи и письму качества, нигде более в заимствован­ном им языке не встречающиеся. И с другой стороны, «диа­лект» может сохранить — на самом низком культурном уровне — пережитки языковой разновидности, некогда равноправной с другими. Ho несомненной сопутствующей культурой стано­вится та, что, сохраняя свой язык, столь тесно связана с дру­гой и в такой мере от нее зависит, что не только определен­ные, но и все решительно классы населения вынуждены быть двуязычными. Такая культура отличается от культуры самосто­ятельной малой страны тем, что в последнем случае знание другого языка обычно необходимо лишь для некоторых клас­сов.

При рассмотрении той культуры, которую я называю сопут­ствующей, мы находим две причины, не позволяющие согла­ситься с полным ее поглощением со стороны более сильной культуры. Первое возражение столь глубоко, что оно просто- напросто должно быть принято: каждое живое существо ин-

стинктивно требует сохранять свое бытие.Иногда больше все­го неприязни к поглощению чувствуют и громче всего ее вы­ражают те из людей, у которых это неприязненное отношение соединяется с неосознаннымчувством неполноценности или не­состоятельности; с другой же стороны, эту неприязнь часто OT- рицаютте, для которых присоединение к более сильной куль­туре означало преуспеяние: большую влиятельность, престиж и благосостояние, чем в том случае, если бы их судьбы были ограничены местностью их происхождения11. Однако, сделав в отношении показаний того и другого типа людей поправку на преувеличение, мы можем сказать, что любой преисполнен­ный сил малый народ хочет сохранить свою индивидуаль­ность.

Другой аргумент в пользу сохранения местной культуры аналогичен тому, что побуждает сопутствующую культуру при­держиваться своей сопутствующей роли и не уходить в полную самоизоляцию. Заключается он в том, что культура-спутник в значительной степени влияет на культуру более сильную и иг­рает таким образом в мире большую роль, чем могла бы при обособленности. Полное обособление от Англии значило бы д ля Ирландии, Шотландии и Уэльса обособление от Европы и все­го мира, и никакие разговоры о старинных связях не сослужили бы никакой службы. Однако меня в большей степени интересу­ет другая сторона вопроса, ибо именно она получила меньше признания. Дело в том, что сохранение сопутствующей культу­ры весьма важно для культуры более сильной. Английская культура никак бы не была в выигрыше, если бы валлийцы, шотландцы и ирландцы стали неотличимы от англичан, — мы бы тогда все превратились бы в единообразных, обезличенных «британцев» и очутились бы на более низкой культурной сту­пени по сравнению с любой из отдельных областей. Верно как раз обратное: английской культуре весьма благоприятствует постоянное влияние на нее Шотландии, Ирландии и Уэльса.

История судит о народе соответственно его вкладу в куль­туру других народов, процветающую одновременно, и соответ­ственно его вкладу в культуры, возникающие впоследствии. C этой-то точки зрения я и смотрю на вопрос сохранения язы­ков — меня отнюдь не интересуют языки, находящиеся в дале­ко зашедшей стадии разложения (то есть если они более не­пригодны как способ самовыражения образованных слоев общества). Иногда преимущество и источник гордости находят

в том, чтобы собственный язык был необходимым способом

» . '•

общения для возможно большего числа иностранцев: не уве­рен, не является ли такая популярность чреватой для любого языка большими опасностями. Менее сомнительное преиму­щество некоторых языков, родных для множества людей, зак­лючается в том, что эти языки, благодаря творчеству ученых и философов, на этих языках творивших, и благодаря, таким об­разом, создавшимся традициям стали лучшими средствами выражения для научной и отвлеченной мысли, нежели другие. Доводы в пользу языков более узкого применения следует обо­сновывать на менее общезначимых основаниях.

Вопрос, который мы можем задать относительно такого языка, как валлийский, формулируется следующим образом: — какая польза миру в целом от того, что на этом языке будут говорить в Уэльсе? Ho это будет равносильно вопросу, нужны ли кому-либо валлийцы как таковые? Конечно, не как че­ловеческие существа, а как хранители и продолжатели культу­ры, не являющейся английской. Прямой вклад в поэзию вал­лийцев и людей валлийского происхождения, пишущих по-английски, очень значителен; и значительно также влия­ние их поэзии на поэтов иного происхождения. To, что мно­го поэтических произведений было создано на валлийском языке во времена, когда английский язык бьш в Уэльсе неиз­вестен, не имеет столь непосредственной важности, ибо нет причин, почему валлийскую поэзию не могут изучать те, кто готов взять на себя труд изучить валлийский язык — как это де­лают изучающие поэзию, написанную по-латински или гре­чески. Судя поверхностно, имеются все оправдания для того, чтобы валлийские поэты писали стихи лишь на английском языке: ибо мне не известен ни один случай, когда поэт дости­гал высот на обоих языках; а валлийское влияние на английс­кую поэзию, — главным образом, заслуга валлийских поэтов, писавших только по-английски. Ho следует пОмнить, что для передачи культуры, — т.е. особого образа мысли, чувства и поведения, — и для ее сохранения нет более надежного гаранта, нежели язык. Адля этого он должен оставаться языком лите­ратурным, не обязательно научным, но несомненно художе­ственным; иначе распространение образования сметет его с лица земли. Написанная на этом языке литература не будет, конечно, иметь прямого влияния на мир в целом; если, одна­ко, этот язык перестанут культивировать, — народ, на нем го­ворящий (в данном случае — валлийцы), начнет постепенно терять свои национальные черты. Валлийцы станут в меньшей степени валлийцами; и помимо собственного таланта их поэты ничего не смогут предложить английской литературе. И я думаю, что благо, принесенное английской литературе шотландскими, валлийскими и ирландскими писателями, многократно превы­шает тот вероятный вклад, который эти гениальные люди мог­ли бы в нее внести, попади они, скажем, в раннем детстве к приемным родителям-англичанам.

B очерке, претендующем, по крайней мере, на краткость, я отнюдь не собираюсь доказать желательность поддержания англичанами своей английскости. Мне приходится принять это здесь как само собою разумеющееся; если же это положе­ние окажется под вопросом, я возьму его под защиту, пользу­ясь иным моментом. Ho если мне в какой-то мере удастся за­щитить тезис, что Англия только выиграет в случае, если валлийцы, шотландцы, ирландцы и впредь останутся самими собой, то читатель, видимо, с большей охотой согласится, что в сохранении англичанами своей самобьггности и для других народов может крыться кое-какая польза. Существенное положение в постановке моей темы составляет то, что, если бы другие культуры Британских островов всецело поглотились английской культурой, исчезла бы и сама английская культу­ра. Многим кажется само собою разумеющимся, что англий­ская культура есть нечто самодовлеющее и прочное; что она устоит, что бы ни случилось. B то время как некоторые не же­лают признать, что иное иностранное влияние может быть и дурным, другие самодовольно допускают, что английская культура могла бы процветать в полной изоляции от конти­нента. Многим даже и в голову не приходила мысль, что ис­чезновение периферийных культур Англии (не говоря уже O более скромных особенностях в пределах самой Англии) мог­ло бы быть катастрофой. На экологию культур нами не обра­щалось должного внимания. Очень возможно, по-моему, что полное и повсеместное культурное единообразие на Британс­ких островах повлекло бы за собой всеобщее понижение куль­турного уровня.

Должно быть очевидным, что я не пытаюсь разрешить ре­гиональную проблему; и «разрешение» ее в каждом отдельном случае должно было бы бесконечно варьироваться, в зависи­мости от местных нужд и возможностей. Я лишь пытаюсь рас­членить проблему на отдельные элементы, предоставляя дру­гим их воссоединение. Никакие специфические предложения определенных региональных преобразований мною и не под-

S

держиваются, и не оспариваются. Большинство попыток раз­решения этой проблемы страдает, как мне кажется, от того, что внимательным рассмотрением как единства, так и различий культурного, политического и экономического аспектов обыч­но пренебрегают. Рассмотрение одного из этих аспектов, при исключении других, создает программу, которая, ввиду своей недостаточности, покажется несколько нелепой. Если национа­листическую мотивацию завести в регионализме слишком да­леко, она несомненно приведет к абсурду. Тесная связь бре­тонцев с французами и валлийцев с англичанами — на пользу каждому из них; связь Бретани с Уэльсом, которая нарушила бы их узы, соответственно, с Францией и Англией, была бы явным несчастьем. Ибо национальная культура, если ей суждено про­цветать, должна быть созвездием культур, звенья которого, взаимно принося друг другу благо, приносят благо целому.

Тут я внесу новую мысль: о жизненно важном для общества трении, происходящем между его частями. Мысля по привычке оборотами, взятыми из мира машин, мы считаем, что общество, подобно машине, должно бьггь как можно лучше смазано и снаб­жено шарикоподшипниками из первоклассной стали. Мы ви­дим в трении лишь потерю энергии. He буду искать иных об­разов: возможно, что чем меньше мы в данном случае будем мыслить аналогиями, тем лучше. B предыдущей главе я говорил о том, что в любом обществе, неколебимо устоявшемся в касто­вой или бесклассовой системе, культура будет приходить в упа­док, можно даже сказать, что бесклассовому обществу всегда следует перерастать в классовое, а классовому — склоняться к уничтожению классовых различий. Хочу сказать, что принад­лежность классу и региону, разделяя население страны на груп­пы согласно двум разным основаниям деления, приводят к кон­фликту, благоприятствующему творчеству и прогрессу. И (напоминая читателю, сказанное во введении) это только два из бесчисленного множества видов противостояния и сопер­ничества, которые не могут не быть благотворными для обще­ства. И чем, собственно, их больше, тем лучше: пусть каждый будет в чем-то союзником всех остальных и в чем-то — их же противником, и тогда ни один конфликт, а также зависть или страх не смогут возобладать.

Мы видим, что наше развитие как индивидуумов зависит от встречаемых вами на жизненном пути людей. (Сюда включа­ются и авторы читаемых нами книг, исторические герои, а также персонажи художественных произведений.) Польза, проистекающая из таких встреч, — заслуга как различий, так и сходства между людьми; как отталкивания от них, так и сим­патии к ним. Счастлив тот, кто в нужную минуту повстречал подходящего друга; счастлив и тот, кому в нужную минуту по­встречался подходящий враг. Я не одобряю уничтожения вра­га: политика уничтожения, или, как варварски выражаются, ликвидации врагов — одно из наиболее тревожащих нас по­рождений современных войны и мира, — с точки зрения тех, кто желает культуре долголетия. Враг необходим. Точно так же, в известных пределах, трение — не только между отдельными людьми, но и между группами — кажется мне для цивилизации необходимым. Всеобщий характер неудовлетворенности — лучшая гарантия мира. Страна, в которой расслоение зашло слишком далеко, таит в себе опасность для самой себя; стра­на, добившаяся чрезмерного единства, — естественным ли об­разом, или намеренно, преследуя честные цели или путем об­мана и гнета, — являет собой угрозу для других. Ha примере Италии и Германии мы убедились, что единство в политико­экономических целях, навязанное насильственно и скоропа­лительно, повлекло за собой для обеих стран неблагоприятные последствия. Культуры их развились на историческом фоне крайнего и в высшей степени выраженного регионализма: по­пытка приучить немцев считать себя прежде всего немцами, и та же попытка приучить итальянцев считать себя прежде все­го итальянцами, а не уроженцами определенного небольшого княжества или города, нарушила традиционную культуру, из которой только и может произрасти любая культура будущего.

Идею о важности конфликта внутри страны можно выра­зить и в более позитивном аспекте, настаивая на важности раз­личных и иногда взаимно противоречивых проявлений лояль­ности. Если мы возьмем только два различия, — классовое и территориальное, — они, в некоторой степени, должны будут противодействовать друг другу: человеку придется иметь неко­торые общие интересы и симпатии с другими людьми той же Местной культуры, не совпадающие с интересами членов его класса в других регионах, и, наоборот, общность с людьми его же класса безотносительно к географии. Многочисленные пе­рекрестные расслоения, рассеивая и смешивая враждебные настроения, благоприятствуют миру внутри страны; благопри­ятствуют они и миру международному, предоставляя каждому для удовлетворения его агрессивности достаточно антагониз­мов внутри собственной страны. Большинство обычно не лю­бит иностранцев и легко против них настраивается; но боль­шинство так и не получает возможности как следует узнать другие народы. Нация с классовой градацией внутри себя бу­дет, мне кажется, при равных условиях, более терпимой и ми­ролюбивой, чем нация, такой градации не имеющая.

До сих пор мы шли от большего к меньшему, придя к тому, что национальная культура является результатом целого ряда местных культур, которые, подвергаясь дальнейшему анализу, оказываются суммой еще более малых местных культур. B иде­але, каждое село и, конечно, более явно, каждый крупный го­род должны иметь свой самобытный характер. Ho я уже гово­рил, что национальная культура от соприкосновения с иными культурами только выигрывает, отдавая и одновременно полу­чая что-то в прцессе общения. Теперь же мы пойдем в обрат­ном направлении, от меньшего к большему. Идя в этом на­правлении, мы видим, что содержание понятия культура подвергается изменениям: слово это означает нечто совсем иное в каждом отдельном случае, идет ли речь о культуре села, о культуре небольшой области, о культуре острова, как, например, Британия, объединяющего несколько отдельных националь­ных культур; значение изменяется еще больше, когда мы гово­рим о «европейской культуре». Нам надо отказаться от боль­шинства политических ассоциаций, ибо в то время как в небольших культурных единицах, только что мною упомяну­тых, обычно существует некое государственное единство, TO B Священной Римской Империи, например, почти на всем про­тяжении времени, когда существовал этот термин, государ­ственное единство было как случайным, так и в значительной степени номинальным. 0 природе культурного единства За­падной Европы я говорил в трех радиобеседах, предназначен­ных для иной аудитории и составленных поэтому в нескодько ином стиле; они включены в эту книгу в качестве приложения под названием «Единство европейской культуры». He буду пытаться обсуждать в этой главе ту же тему, но поставлю воп­рос, какое значение, если оно вообще существует, можно при­дать понятию «всемирная культура»? Рассмотрение теоретически возможной «всемирной культуры» должно представлять осо­бый интерес для поборников различных проектов всемирной федерации и всемирного правительства: ибо очевидно, что пока существуют культуры, за пределами известной сферы враждебные друг другу, часто — вплоть до непримиримости — все попытки политико-экономического объединения будут тщетны. Я говорю «за пределами известной сферы», так как во взаимоотношениях любых двух культур всегда будут две урав­новешивающие друг друга противоположные силы: притяже­ние и отталкивание; без притяжения они не могли бы друг на друга воздействовать, а без отталкивания не сумели бы существо­вать как самобытные культуры; одна поглотила бы другую или обе они слились бы воедино. Так вот, фанатические сторонни­ки всемирного правительства иногда, как мне кажется, сами того не сознавая, считают, что предлагаемое ими организаци­онное единство имеет абсолютную ценность и что в случае препятствий со стороны культурных различий последние дол­жны быть сметены с лица земли. Если фанатики эти — гума­нитарного типа, они придерживаются взгляда, что данный процесс произойдет путем естественным и безболезненным; сами того не зная, они, может бьггь, считают само собой разуме­ющимся, что окончательная всемирная культура явится просто продолжением их собственной. Наши русские друзья, — буду­чи более реалистичными, если даже в конечном счете и не бо­лее практичными, — гораздо сильнее сознают существующую между культурами непримиримость и придерживаются, по- видимому, взгляда, что любая культура, несовместимая с их собственной, должна быть насильственно выкорчевана.

Творцы программ всемирного масштаба, отличающиеся се­рьезностью и гуманностью, могут, однако, — при условии ус­пешности их методов — явиться для культуры столь же тяжкой угрозой, как и те, что применяют методы более насильствен­ные. Ибо из доказывавшегося мною о ценности местных куль­тур следует, что всемирная культура, стань она просто-напро­сто культурой единообразной, вовсе и не была бы культурой. И человечество оказалось бы обесчеловечено. Это было бы кош­маром. Ho, с другой стороны, нам и невозможно совсем отка­заться от идеи всемирной культуры. Ибо, удовольствовавшись идеалом «европейской культуры», мы все еще не сможем уста­новить строгих пределов. Европейская культура занимает не­кое пространство, но не имеет при этом определенных: границ, а строить китайские стены мы бы не смогли. Идея самодо­влеющей европейской культуры была бы столь же гибельной, как и идея самодовлеющей национальной культуры; наконец, столь же абсурдной, как идея сохранения неприкосновеннос­ти местной культуры в каком-нибудь графстве или селе Анг­лии. Мы поэтому вынуждены сохранять идеал всемирной культуры, признавая в то же время, что это есть нечто, чего мы не в состоянии вообразить. Постичь это можно лишь как ло­гическую формулу взаимоотношений междукультурами. При­знавая, что части Британии должны иметь в некотором смыс­ле общую культуру, хотя эта общая культура действительно существует лишь в разнообразных локальных проявлениях, мы, равным образом, должны стремиться к общей всемирной куль­туре, которая не умалит, однако, самобытности составляющих ее частей. И тут, наконец, мы сталкиваемся с религией, которой до сих пор, при разборе местных различий внутри региона, мы еще не касались. Антагонизм религий должен, в итоге, свидетель­ствовать об антагонизме культур, в конечном же счете, религии примирить невозможно. C официальной советской точки зре­ния существует два возражения против религии: первое, конеч­но, заключается в том, что благодаря религии появляется возможность проявления верности не только по отношению K Государству; второе — в том, что в мире существует несколько религий, которых твердо придерживается множество верующих. Второе возражение может быть серьезнее первого: ибо, если существует лишь одна религия, всегда есть возможность не­сколько ее видоизменить, чтобы она требовала приспособления к Государству, а не поощряла сопротивления ему.

Шансов на сохранение нашей верности не поддающейся воображению всемирной культуре появится еще больше, если мы отдадим себе отчет во всех трудностях, в фактической не­возможности ее реализации. Есть еще и другие трудности, ко­торые нельзя обойти молчанием. До сих пор мы рассматрива­ли культуры, как если бы все они возникли благодаря одному и тому же процессу роста: в том же народе, на той же территории. Ho существует еще колониальная проблема и проблема колони­зационная: приходится только сожалеть, что слово «колония» должно служить двум совершенно различным смыслам. Коло­ниальная проблема есть проблема взаимоотношений между местной аборигенной культурой и культурой чужеземной, ког­да более высокая иностранная культура насаждается, часто насильственным путем, подчиняя себе более низкую. Эта про­блема неразрешима, и она принимает разные формы. Первая проблема, — когда мы соприкасаемся с более низкой культу­рой впервые: мало осталось на земле мест, где это еще возмож­но. Вторая проблема возникает там, где аборигенная культура под иностранным влиянием уже стала разрушаться и где ко­ренное население уже поглотило больше чужеземной культу­ры, чем оно в состоянии переварить. Есть еще третья пробле­ма там, где, как на некоторых Вест-Индских островах, произош­ло случайное смешение нескольких перемещенных народов. Bce три проблемы равно неразрешимы, в том смысле, что, как бы мы ни старались разрешить их или смягчить, у нас нет полного представления о том, что мы делаем. Нам следует отдавать себе отчет в проблемах; нам следует делать все возможное, что под­дается пониманию; однако в изменениях культуры народа уча­ствует гораздо больше сил, чем нам дано постичь и подчинить себе; и каждое позитивное и исключительно высокое развитие культуры, если оно происходит, всегда есть чудо.

Колонизационная проблема возникает из факта миграции. Когда в доисторические и древние времена народы шли через Азию и Европу, передвигалось целое племя или, по крайней мере, вполне его представляющая часть. Следовательно, пере­двигалась культура в целом. При современных переселениях эмигранты прибывали из стран, уже высоко цивилизованных. Они приезжали из таких стран, где развитие социальной орга­низации уже отличалось сложностью. Переселенцы никогда не представляли всей культуры страны, откуда они вышли, во всей ее целостности или же представляли ее на разных уров­нях и в разной степени. Переселение их осуществлялось в со­ответствии с некими социальными, религиозными, экономи­ческими или политическим установками, или с тем или иным их специфическим соединением. Поэтому в переселениях этих есть нечто, подобное по природе религиозному расколу. Люди приносили с собой лишь ту часть целостной культуры, в кото­рой они, — пока оставались на родине, — участвовали. Поэто­му культура, развивающаяся на новой почве, парадоксальным образом и сходна с отчей культурой, и отлична от нее; иногда она усложняется отношениями, установленными с урожен­цами новой страны, а также и иммигрантами из других стран. Таким образом, между колонизированными областями и евро­пейскими странами, из которых прибыли иммигранты, возни­кают своеобразные виды притяжения и столкновения культур.

И, наконец, перед нами специфический пример Индии, где существует неисчислимое количество осложнений, способных свести на нет расчеты проектировщиков культуры. B мире Индии, включающем в себя народы с древней традицией вы­сокой цивилизации и племена весьма примитивной культуры, общество расслаивается не только чисто социально, но до не­которой степени и этнически. Существует брахманизм и суще­ствует ислам. Две крупнейшие культуры — а то и более — зиж­дутся на совершенно различных религиозных основаниях. B этот кишащий противоречиями мир пришли англичане, уве­ренные в том, что их культура — лучшая в мире, знать не зна­ющие о взаимозависимости между культурой и религией, и (по крайней мере, с XIX в.) преспокойным образом считающие ре­лигию делом второстепенным. При непонимании другого че­ловеческого существа и при невозможности вместе с тем его игнорировать людям свойственно оказывать на него неосо­знанное давление с целью превратить его в нечто, доступное нашему пониманию: подобное давление оказывается друг на друга множеством мужей и жен. Результатом такого воздей­ствия на человека будет скорее всего подавление и искажение личности, а никак не ее совершенствование; и нет человека, достойного присвоить себе право переделывать другого по сво­ему образу и подобию. Блага, принесенные британским влады­чеством, вскоре рассеются, дурные же результаты нарушения аборигенной культуры культурой чуждой останутся. Предло­жение другому народу в первую очередь своей культуры и лишь во вторую — своей религии есть перестановка ценностей; и в то время как каждый европеец, хорошо ли, плохо ли, пред­ставляет культуру, к которой принадлежит, только незначитель­ное меньшинство достойно быть представителями евро­пейского религиозного наследия12. Единственной возможностью обретения Индией стабильности представляется альтернатива: либо развитие ее, — будем надеяться, в мирных условиях, — в свободную федерацию княжеств, либо приход к массовому единообразию, достижимому лишь ценой упразднения классо­вых различий и отречения от всех религий, что означало бы исчезновение индийской культуры.

Этот краткий экскурс в сферу разных типов культурной вза­имосвязи между одной нацией и чужеземными народами раз­ной политической организации показался мне необходимым в силу того, что региональная проблема внутри страны и долж­на рассматриваться в таком более широком плане. Простого разрешения вопроса, конечно, ожидать невозможно. Как я уже говорил, совершенствование и передача культуры никогда не может быть прямой целью наших практических устремлений; единственно доступное нам — это постараться помнить: все, что бы мы ни делали, отразится на культуре нашей или другого народа. Мы можем также приучить себя к уважению каждой культуры в ее целокупности, какой бы примитивной она по сравнению с нашей нам ни казалась и как бы справедливо мы ни порицали некоторые ее особенности; намеренное разруше­ние другой культуры в целом — непоправимое зло, почти рав­ное уподоблению людей — при обращении с ними — скотам. И только сосредоточивая внимание на вопросе единства и мно­гообразия в пределах ограниченной территории, хорошо нам знакомой и наиболее доступной для нашей целесообразной деятельности, можем мы бороться с безнадежностью, нас пе­реполняющей, в случае слишком долгого переживания затруд­нений, пока еще находящихся вне нашей власти.

Нужно напомнить самим себе и о тех обширных странах земного шара, где эта проблема принимает отличную от нашей форму; в особенности о тех странах, где две (или более) от­дельные культуры столь неразрывно переплетены, в их специ­фическом бытовании и в обычном быту, — что «регионализм», как мы его представляем в Англии, был бы в применении к ним издевательством. Возможно, что в таких областях полити­ческие действия должны порождаться совершенно иной поли­тической философией по сравнению с той, в пределах которой мы привыкли мыслить и действовать в этой части мира. He следует об этом забывать также и для того, чтобы лучше пони­мать условия, с которыми нам приходится иметь дело в нашей собственной стране. Это условия однородной общей культуры, связанной с традициями одной религии; при этих условиях мы можем сохранить концепцию национальной культуры, кото­рая будет набираться жизненных сил у культур нескольких своих областей, в каждой из которых будут опять-таки более малые единицы культуры, имеющие свои собственные мест­ные особенности.