ИСТОРИЧЕСКИЙ И КРИТИЧЕСКИЙ СЛОВАРЬ

На милость своего духовенства.

Я называю так его жрецов, на которых помимо прочего лежала забота о религии.

Человек, который своим безрассудством... Не все историки церкви проявляют недобросовестность, в которой я только что упрекал Сократа, ибо Феодорет3 наивно признает, что епископ, разрушивший храм, возбудил тем самым ужаснейшие преследования, которые должны были испытать христиане в Персии.

Он не отрицает, что рвение этого епископа было неуместным. Но он уверяет, что отказ восстановить храм достоин восхищения и венца, «ибо,— прибавляет он,— мне кажется, что построить храм огня столь же большое безбожие, как и обожествление огня». Никифор4 списал все это у Феодорета. Что касается меня, то я пахожу, что ни один человек, будь то архиепископ или патриарх, не может быть освобожден от соблюдения следующего закона естественной религии: ущерб, нанесенный ближнему, необходимо возместить посредством восстановления или любым иным путем. Но Аб- дас — рядовой человек, подданный царя Персии, разрушил чужое имущество, имущество тем более пользующееся привилегией [неприкосновенности], что оно принадлежало господствующей церкви. Следовательно, он был безусловно обязан покориться приказу своего государя относительно возмещения и восстановления имущества, которое он разрушил.

АБЕЛЯР Пьер (по лат.

(С) Неразвитый спинозизм.

Я призываю судить об этом всех, кто поймет следующие слова: «Erat in еа sententia de communitate universalium, ut eandem essentialiter rem totam simul singulis suis inesse obstrueret individuis, quorum quidem nulla esset in essentia diversitas, sed sola multi- tudine accidentium varietas» .

Скотисты с их universale formale a parte rei [универсалиями, из которых состоят вещи] или unitas for- malis a parte rei [единым началом вещей] были неда-леки от этого воззрения. Я утверждаю, что спинозизм есть лишь развитие этого учения, ибо, по учению последователей Скота, природа универсалий нераздельна, одна и та же в каждом из индивидуумов: человеческая природа Пьера та же, что и человеческая природа Поля. На каком основании они это утверждают? На том, что один и тот же атрибут человека, соответствующий Пьеру, соответствует также Полю.

(М) О таинстве троицы.

Пьер Абеляр решил писать на эту тему по следующему поводу. Ученики потребовали от него каких-нибудь философских обоснований для объяснения этого таинства. Слова они не ценили, а предпочитали мысли и громко заявляли, что нельзя верить тому, чего не понимаешь; это не что иное, как насмешка над людьми,— проповедовать им нечто необъяснимое; это оди-наково смешно и для тех, кто говорит, и для тех, кто слушает...

В ответ на это Абеляр принялся объяснять им единство бога посредством сравнений, почерпнутых из мирских дел. Паскье9 обвиняет Абеляра, [отстаивавшего взгляд], что нельзя верить тому, чего не понимаешь, и добавляет, что ради красного словца Абеляр готов был разрушить главное основание нашей веры. Не стану спрашивать этого критика, откуда он взял, будто учитель одобряет все выдумки своих учеников, если он к тому же принял все доступные ему меры, чтобы предупредить вредные последствия этих выдумок.

АВГУСТИН — святой, один из самых знаменитых отцов церкви. Родился в Тагасте, в Африке, 13 ноября 354 г... Соборы и папы, одобрив учение святого Авгу-стина о благодати, весьма способствовали его славе. Если бы не ;>та слава Августина, молинисты 11 в наше время высоко подняли бы знамя борьбы против него и уничтожили бы его авторитет. Мы показали в другом месте, что вся их политика не помогла им сохранить видимость, что они не нападают на Августина, и кос-венно они ему наносят сильные удары. Несомненно, что обязательство чтить систему взглядов святого Августина, взятое на себя римской церковью, создает ей за-труднения, во многом ставящие ее в смешное положе-нно (Е). Арминианцы12, не вынужденные соблюдать такие предосторожности, искренне выражают свое отно-шение к этому отцу церкви. Хотя один французский ученый и прибегает к почтительным выражениям в от-ношении этого отца церкви, но из его слов вполне по-нятно. что он всем своим существом презирает комментарии святого Августина на Писание (G). Г-н Клод 13, порицающий этого отца церкви за то, что он одобрительно относился к применению уголовных наказаний за те или иные религиозные взгляды, сам подвергся бы суровому осуждению, если бы прожил еще три или четыре года (Н)...

(Е) Обязательство чтить систему взглядов святого Августина, взятое на себя римской церковью, создает ей затруднения, во многом ставящие ее в смешное по-ложение.

Для всякого человека, исследующего вещи без пред-рассудков, настолько очевидно, что учение святого Августина и учение Янсена 14, епископа Ипрского, пред-ставляют собой одну и ту же доктрину, что невозможно без возмущения взирать на то, как римский двор по-хваляется и тем, что он осудил Янсена, и тем, что, не-смотря на это, он хранит якобы славу святого Августина. Это совершенно несовместимые вещи. Более того, Тридентский собор 15, осудив учение Кальвина о свобо-

Де воли, тем Самым с необходимостью осудил и учение святого Августина... Физическое предопределение 16 то-мистов, необходимость у святого Августина, необходимость у янсенистов и Кальвина — все это в сущности одно и то же, и тем не менее томисты открещиваются от янсенистов, а те и другие считают, что когда их обвиняют в проповеди учения, совпадающего с уче-нием Кальвина, то на них клевещут. Если бы человеку разрешалось сулить о мыслях его ближних, то возник бы большой соблазн сказать, что теологи здесь ока-зываются великими комедиантами, ведь они знают, что либо Тридентскнй собор осудил лишь химеру, никогда И в голову не приходившую кальвинистам, либо он осу-дил святого Августина и физическое предопределение... Есть люди, для которых великим счастьем является то, что народ вовсе не озабочен тем, чтобы дать себе отчет относительно [их] учения. Да он и не в силах это сде-лать. В противном случае народ чаще возмущался бы против теологов, чем против вымогателей. Он сказал бы теологам: если вы сами не знаете, что обманываете нас, ваша тупость заслуживает того, чтобы вас отправили пахать землю; а если вы это знаете, то ваша злоба заслуживает того, чтобы вас посадили в тюрьму на хлеб и воду. Но бояться нечего, народы требуют лишь того, чтобы их вели по привычному пути. А если бы они потребовали большего, они не смогли бы разобраться в споре. Их дела не позволяют им приоб-рести большие познания [необходимые для теоретиче-ских споров].

(G) Один французский ученый... всем своим суще-ством презирает комментарии святого Августина на Писание.

3*

67Я говорю о г-не Симоне ,7. Смотрите его «Критическую историю Ветхого завета» , где главная похвала, воздаваемая им этому отцу церкви, заключается в том, что последний осознавал свои недостатки. «Он очень хорошо заметил,— говорит г-н Симон,— в чем заключаются качества, необходимые для хорошего истолкования Писания. А гак как он был человеком скромным, то он совершенно откровенно признавался, что бот.' шинства этих качеств ему недостает...» ...«Мое намерение,— говорит г-н Симон,— не заключалось втом, чтобы в чем-нибудь умалить авторитет святого Августина... церковь заверяет нас, что те, кто искусно и систематически преподавали богословие, взяли себе святого Августина учителем и руководителем... В этих же своих каждодневных наставлениях церковь говорит нам о святом Иоанне Хризостоме 18, что все восхищаются его истолкованием священных книг... Я всегда испытывал глубокое почтение к двум этим великим людям, поныне вызывающим восхищение церквей Востока и Запада. Но поскольку речь идет лишь об истолковании некоторых мест Писания, относительно которых святой Августин и святой Хризостом не всегда согласны друг с другом, я полагал, что мне позволено следовать истолкованиям святого Хризостома, так как они казались мне ближе к буквальному смыслу Писания. Это различие мнений, нисколько не затрагивающее сущности учения, не мешает им быть в полном согласии между собой относительно существенных моментов нашей веры» ... Симон прибавляет, что при исследовании этого вопроса он взял себе руководителем кардинала Гас- пара Контарини 19... «Я полагал,— говорит он,— что поступлю лучше всего, подрайон этому великому кардиналу, дабы дать ответ некоторым голландским богословам, возражавшим мне, что традиция [римской] церкви не была определенной и устойчивой, и приводившим в качестве примера вопрос о благодати и предопределении, относительно которого церковь одобрила учение снятого Августина и этому учению следовала, хотя это и означало отход от более древних отцов церкви, как греческих, так и римских,— от предшественников святого Августина. Возражая этим богословам, я показал, что различие мнений, которое здесь можно обнаружить, касалось лишь вопросов, которые не являются решающими для веры. Оно касалось некоторых мест Пиеа- ния, которые можно по-разному толковать. Поэтому не следует обвинять церковь в том, что она непостоянна в своей традиции». Даже при самом беглом рассмотрении указанных рассуждений обнаруживается, что это притворство, нлп маска, которая может обмануті, лишь простаков. Почему, я вас спрашиваю, возникают самые принципиальные религиозные споры? Не потому ли, что некоторым отрывкам Писания дают различное ис-толкование? Зачем же вы пользуетесь идеоіі этого различия в мнениях, чтобы внушить нам, что снятой Хри- зостом и святой Августин не расходятся между собой ни в чем существенном? Разве для учения о благодати является мелочью, чем-то второстепенным знать, в чем заключаются силы грешного человека и в чем сущность его свободы? Не вернее ли будет сказать, что это основное в данном учении? Если, таким образом, эти два отца церкви занимают противоположные позиции в объяснении природы свободы воли, несомненно, что их разногласие касается основного и что церковь не может одобрить гипотезу одного из них, не отвергнув гипотезу второго. В противном случае необходимо сказать, что она одобряет истину, не осуждая противоре-чащее ей заблуждение. Ведь в конце концов хотя возможно, что они оба ошибаются, по невозможно, чтобы мнения обоих были одновременно истинны. Необходимо, таким образом, признать, что либо заблуждаются те, кто следует истолкованиям святого Хризостома, либо проповедуют заблуждение те. кто следует истолкованиям святого Августина. Вот в чем состоит великое затруднение римской церкви. Она оказывается вынужденной одобрять и тех, кто в вопросе о согласии человека [совершать тот или иной поступок] приписывает благодати все, и тех, кто в этом деле лишает благодать какой бы то ни было роли. Часть ее теологов утверждает, что человек дает свое согласие на основе полной свободы согласиться или отказаться. Другая их часть учит, что согласие человека производит благодать, не оставляющая человеку непосредственной силы отказаться от согласия. И те и другие высказывают ложь не относительно пустяка, а по вопросу, имеющему величайшие последствия. Между тем римская церковь с ос мнимой непогрешимостью пе осуждает пи одной in вышеуказанных точек зрения...

(1-І) Г-н Клод... сам подвергся бы суровому осуждению, если бы прожил еще три или четыре года. Я намерен доказать две вещи: во-первых, что г-н Клод осуждал высказанное святым Августином одобрение использования уголовного законодательства против ере-тиком; во-вторых, что, если бы он прожил еще три-четыре года, он подвергся бы осуждению за то, что критиковал святого Августина.

I. Для доказательства первого из этих пунктов мне достаточно привести выражения, какими г-н Клод пользуется в одном письме, которое было опубликовано. Он признает, что святой Августин обладал замечательным, прекрасным умом, богатым и находчивым во-ображением,, почти во всем проявляющейся великой набожностью, великой справедливостью, великим мило-сердием. Но, прибавляет г-п Клод, есть нечто чрезвычайно позорящее его память, а именно го, что, хотя первоначально святой Августин придерживался взгляда, что надлежит проявлять мягкость и милосердие к еретикам, пререкания, в которые он вступил с донати- стами20. до такой степени воспламенили его, что он сменил белое на черное и стал во весь голос доказывать. что еретиков надо преследовать.

ТІ. Решения синода валлонских церквей Объединенных провинций, состоявшегося в Амстердаме в августе 1090 г., неопровержимо устанавливают второй пункт, который я должен доказать. Вот одно из положении, осужденных этим синодом: власти не имеют права использовать свою силу в целях борьбы с идолопоклонством и для того, чтобы воспрепятствовать распространению ереси. Это положение, утверждаю я, одно из тех, которые синод торжественно и единогласно объявляет ложными, возмутительными, гибельными, разрушительными в равной мере как для нравственности, так и для догматов религии. Синод в качестве таковых упраздняет, запрещает, осуждает эти положения, запрещая под угрозой сурового наказания (dernieres censures) всем церковным и светским лицам выдвигать их как с кафедры, так и в частных разговорах... ...Если г-н Клод был поражен тем. что святой Августин перешел от белого к черному, другие еще более удивляются тому, что священники, изгнанные из Франции, также целиком сменили белое на черное. Л ведь в то время как святой Августин изменил свои взгляды по причине того, что законы императора положили конец расколу, священники-изгнанники изменили свои взгляды, когда разрушение их церкви властью монарха было еще совсем свежо в их памяти, когда рана еще сильно кровоточила. Если бы их спросили в то время, когда эдикты о преследовании непрерывно сыпались на протестантов, что они думают о поведении государя, применяющего различные кары к своим подданным, которые добиваются лишь свободы молиться богу сообразно требованиям их совести, они ответили бы, что поведение государя несправедливо. А оказавшись в дру-гой стране, они предали анафеме тех, кто осуждает применение уголовных законов против заблуждающихся...

АВИМЕЛЕХ — царь Герара в стране филистимлян, был современником Авраама. Когда этот патриарх ушел со своей семьей в страну Герар, его жена Сарра, хотя ей было уже девяносто лет, все еще не была в безопасности: она была похищена Авимелехом, который нашел ее достаточно красивой, чтобы сделать своей женой. Авраам мог бы избежать этого неприятного случая, если бы он заявил, что он муж Сарры. Но так как он боялся, чтобы его но убили, он стал говорить, что он ее брат . Здесь он вторично21 прибег к этой уловке, которая, несомненно, вовсе не заслуживает той хвалы, какую ей воздает святой Хризостом (А). Считают, что царя филистимлян поразила болезнь, сделавшая его бессильным (В), и, как бы там ни было, несомненно, что провидение божье лишило царя возможности удовлетворить страсть, которой он воспылал к Сарре. Он был предупрежден во сие, что Сарра замужем за пророком и что если он ее не возвратит мужу, то умрет. Царь не преминул возвратить жену мужу и упрекнуть их за обман. Оправдываясь, Авраам, между прочим, указал на то, что он действительно брат Сарры, оня рождены от одного и того же отца, хотя и не одной и той же матерью. Так он говорил, согласно Писанию. Г. Морери 22 некстати заменяет слова текста Священного писания словами Иосифа [Флавия], ошибочно полагавшего, что Авраам назвал Сарру дочерью своего брата . Он следует за тем же автором также в отношении факта, о котором Писание не говорит ни слова, а именно относительно союза, якобы заключенного между Авимелехом п Авраамом при возвращении ему Сарры. Писание ограничивается сообщением, что Авиме- лех преподнес большие дары патриарху и разрешил ему проживать в любой части его государства, где ему понравится. Верно, что между ними существовал союз, но он был заключен лишь несколько лет спустя , когда был заключен договор в Вирсавии. Иосиф осмеливается утверждать, что договор этот был заключен до рождения Исаака, в то время как Писание сообщает, что он был заключен после изгнания Измаила, а это произошло лишь после того, как Исаака отняли от груди. Иосиф осмеливается это утверждать, как будто он располагал записями, которые предпочтительнее записей Моисея (С)...

(А) Хвалы, какую ей воздает святой Хризостом.

В другом место мы коснемся предосудительности того, что Авраам скрыл правду. Каждый пусть судит, как найдет нужным, по поводу того, что Авраам повторил этот поступок. Опасность, которой подвергалась честь Сарры в первый раз, как будто делает менее простительным вторичное совершение обмана. Но с другой стороны, не кажется ли более простительным применить средство, которое имело успех, чем испытывать новое? Разве вызывает сомнения, что первый опыт дал все, чего Авраам от него ожидал? Его не только не лишили жизни, но осыпали подарками и ему вернули его жену нетронутой; этого, возможно, он даже не ожидал. Я пользуюсь выражением возможно, потому что я не осмелился бы написать то, что святой Хризостом осме- ливался проповедовать. Вы знаете, говорит он своим слушателям, что ничто больше не огорчает мужа, чем положение, когда его жена оказывается заподозренной в том, что она принадлежала другому; тем не менее этот праведник употребляет все свои силы на то, чтобы акт прелюбодеяния совершился. После этого следовало ожидать, что проповедник подвергнет патриарха критике. Но мы видим, что он, наоборот, возносит ему превеликую хвалу за его мужество и осторожность: за его мужество, позволившее ему преодолеть чувство ревности до такой степени, что он мог принять такое решение; за его осторожность, которая ему внушила эту столь надежную уловку, чтобы избегнут], бед и опасностей, которые его окружали. Святой Хрпзостом не за-бывает живо изобразить ужасную силу ревности с целью дать понять великое мужество, которое преодолело эту страсть. Но с другой стороны, он отмечает благоразумие Авраама, говоря, что, когда он увидел, что Сарра чересчур прекрасна, чтобы не пострадать от невоздержанности египтян независимо от того, назовет ли она себя женой пли сестрой, он пожелал, чтобы она назвалась его сестрой, так как надеялся посредством этого спасти свою жизнь. Смотрите, восклицает святой Хризостом, с какой осторожностью этот праведник изобретает средство, чтобы сделать тщетными козни египтян. Затем он оправдывает согласие на измену жены тем, что смерть, которая все еще грозила [Аврааму], вызывала большой ужас... После похвального слова мужу он переходит к восхвалению его жены и говорит, что она охотно приняла предложение и сделала все необходимое, чтобы хорошо сыграть эту комедию... Не думаю, чтобы ныне проповедник осмелился подобным образом касаться столь деликатного вопроса. Рискнув поступить так, он дал бы серьезный повод для насмешек богохульников. И я сильно сомневаюсь, могли ли жители Антиохии, конечно злоязычные, слушать подобные проповеди, не предаваясь при этом дурным мыслям.

(С) Записи, которые предпочтительнее записей Моисея.

Уже давно я испытываю негодование против Иосифа и тех, кто его защищает в связи с этим вопросом.

Человек, который открыто исповедовал иудаизм и вора которого основана на божественности Писания, осмели-вается рассказывать о событиях иначе, чем они описаны в книге Бытия: он изменяет, прибавляет, удаляет обстоятельства,— словом, он противоречит Моисею таким образом, что один из них оказывается лжеисториком. Разве можно терпеть такое? Разве из всего этого не следует заключить, что либо Иосифа вовсе не беспокоило то, что он может вызвать возмущение своего народа, либо он полагал, что его личное мнение о погрешностях Моисея, а следовательно, о том, что Моисей не был боговдохновештым, было распространено среди евреев?..

АГАФОН — трагический и комический поэт, ученик Продика п Сократа... От произведений Агафона до нас дошли лишь [отрывки], которые цитируются у Аристотеля, Атенея2Я и др. Это прекрасные изречения, которые свидетельствуют о его пристрастии к антитезам. Я приведу одно его исполненное здравого смысла изречение о том, как обманчива видимость (F).

(F) ...Агафон делает замечание, что вероятно на-ступление некоторых событий, которые невероятны... Еврипид нашел этот афоризм настолько прекрасным, что повторяет его пять раз... Сенеке эти мысли сослужили хорошую службу для ободрения тех, кого ошеломляют видимость и весьма вероятные знаки приближения неудачи... Вы увидите, как некоторые основываются на этом изречении, обвиняя в безрассудстве и самомнении тех, кто берется судить о провидении божьем. Такой-то — христианин и набожен, следовательно, ему на роду написано спасенне; такой-то — магометанин и злодеи, ему, следовательно, предопределено проклятье — все это безрассудные заключения, поскольку иногда они обманывают...

Извлекать пользу из изречения Агафона должны не только врачи, но и любители новостей. Один профессор из Лейпцига призывал врачей говорить лишь с большой осмотрительностью, если они хотят оказать честь медицине. Он желает, чтобы врачи не обещали слишком много, а также не приводили в ужас [своими диаг- нолами], чтобы они говорили всегда в условной форме с применением слов «может быть»... Такой же совет можно дать большим любителям рассуждать о новостях: я говорю о тех из них, у кого достаточно проницательности и рассудительности. Они верно угадывают в тысяче случаев: случается, что за год раз сто им не приходится раскаиваться в решительном тоне, с которым они насмехались над надеждами и угрозами га-зетчиков... но иногда они обжигаются: события в некоторых случаях подтверждают самые нелепые и необычайные новости, какие только могут быть сообщены, новости, которые эти люди осудили как химеры или как поступки, несовместимые с мудростью, столько раз проявленной государственным советом... Таким образом, благоразумие повелевает поступать осмотрительно п не выносить окончательных суждений, исходя из самой правдоподобной видимости...

АКОСТА (Уриель) — портуї альский дворянин, родился в Апорто в конце XVI в. Он был воспитан в духе католической веры, искренне исповедуемой его отцом , поскольку последний был отпрыском ОДНОЙ из тех еврейских семей, которых принудили принять крещение. Акоста и воспитан был так, как должны воспитываться дети из хорошей семьи. Его обучили многому, в том числе юриспруденции. От природы он имел хорошие наклонности, и религией он проникся так, что страстно желал исполнять все предписания церкви, чтобы избежать вечных мук, которых он очень страшился. Поэтому он самым внимательным образом читал Евангелие и другие духовные книги, а также искал ответа на беспокоившие его вопросы в больших богословских трудах. Но чем больше он предавался этим занятиям, тем больше он чувствовал, какие трудности возникают перед ним. Наконец сомнения стали угнетать его настолько, что, не в силах найти их разрешение, он почувст- ВоваЛ, что его охватила смертельная тревога. Он нб видел, каким образом он сможет пунктуально выполнять свои обязанности, и понял, что совесть ему не позволяет пойти на условия, каких требует (по словам хороших казуистов) отпущение грехов. Таким образом, если спасение возможно лишь посредством отпущения грехов, он терял надежду на спасение. Но так как ему трудно было расстаться с религией, к которой он привык с детства и которая силой убеждения глубоко укрепилась в его уме, то ему оставалось лишь попы-таться выяснить, не ложно ли все, что говорят о загробной жизни, и согласуется ли это с разумом. Разум, казалось ему, настойчиво внушает- доводы, опровергающие рассказы о загробной жизни. Ему тогда было двадцать два года. И вот состояние, в каком он оказался: он сомневался. Как бы там ни было, но он решил, что на той дороге, какую ему указывало его католическое воспитание, он никогда не достигнет спасения души. Между тем он изучал право и занял соответствующую должность в возрасте двадцати пяти лет . Но так как он не хотел остаться вовсе без религии, а исповедование папизма не приносило ему успокоения, то он стал читать книги Моисея и пророков, и они дали ему боль-шее удовлетворение, чем Евангелие. Наконец он пришел к убеждению, что истинная религия — иудаизм. Но не имея возможности исповедовать ее в Португалии, он решился покинуть родину. Он отказался от должности и вместе с матерью и братом, которых он набрался смелости обратить в иудаизм (В) и которым действительно внушил свои взгляды, отправился па корабле в Амстердам... Ему потребовалось немного времени, чтобы узнать, что нравы и обряды евреев не согласны с законами Моисея. Молчать об этом он не мог. Но руководители синагоги дали ему понять, что он должен неукоснительно следовать их догматам и обрядам. А если он хоть незначительно от них отклонится, то будет отлучен. Эта угроза его не удивила. Акоста считал, что человек, отказавшийся от благ своей родины во имя свободы совести, поступил бы дурно.

подчинившись раввинам (которые и прав па это не имели) (С). Он считал, что если бы при таких обстоятельствах он отрекся от своих взглядов, то не выказал бы ни мужества, ни благочестия. Поэтому он продолжал идти своей дорогой. Он был отлучен, и в результате его братья (речь идет о тех, кого он обучал иудаизму) не осмеливались ни разговаривать с ним, ни здороваться, встречая его на улице. Видя, в какое положение он попал, Акоста написал сочинение в свое оправдание и показал в нем, что обряды и традиции фарисеев25 противны тому, что писал Моисей. Едва он начал писать эту работу, как присоединился к взгляду саддукеев 2Й, ибо совершенно убедился в том, что наказания и награды, о которых говорит старая вера, имеют в виду лишь земную, а не загробную жизнь. Он основывался при этом главным образом на том. что Моисей ни разу не упоминает ни о блаженстве рая, ни о .муках ада. Узнав о том, что Акоста пришел к такому мнению, его враги крайне обрадовались, так как предвидели, что это облегчит им задачу оправдать перед христианами поведение синагоги в отношении Акосты п т. п. Вследствие этого еще до того, как его сочинение было напечатано, они опубликовали книгу о бессмертии души, написанную одним врачом, не упустившим ничего, что могло пригодиться, чтобы выдать Лкосту за атеиста. Детей подговаривали оскорблять его на улице и бросать камнями в его дом. Акоста стал печатать книгу, направленную против книги врача, где он всеми силами опровергал веру в бессмертие души . Евреи обратились в амстердамский суд и пожаловались на него как на человека, ниспровергающего все основы иудаизма и христианства. Его арестовали, по через восемь пли десять дней выпустили на поруки. Тираж его книги был конфискован, и его заставили уплатить штраф в 300 флоринов. Это его не остановило. Время и опыт толкали его гораздо дальше. Он исследовал вопрос о том, исходят ли законы Моисея от бога, и нашел, что открыл серьезные основания, убеждающие, что законы Моисея лишь изобретение ума человеческого. Но вместо того чтобы сделать отсюда вывод: я, следовательно, не должен возвращаться в иудейскую общину, он пришел к другому заключению: к чему мне упрямиться и оставаться всю жизнь оторванным от людей, испытывая столько неудобств, мне, находящемуся в чужой стране, языка которой я не знаю? Не лучше ли быть обезьяной среди обезьян? Рассудив так, он возвратился в лоно иудаизма через пятнадцать лет после отлучения. И он отрекся от всего, что говорил, и подписал все, что от него потребовали. Несколько дней спустя на него донес племянник, живший с ним. Этот мальчик заметил, что его дядя не соблюдает законов синагоги ни в пище, ни в других отношениях. Это разоблачение имело ужасные последствия, так как один родственник Акосты, перед этим примиривший его с евреями, теперь счел своим долгом чести преследовать его, не останавливаясь ни перед чем (D). Раввины и весь их народ прониклись тем же духом, в особенности когда они узнали, что Лкоста посоветовал двум христианам, приехавшим в Амстердам из Лондона и желавшим принять иудаизм, не делать этого. Акоста был вызван на заседание большого совета синагоги, и ему было заявлено, что он будет вторично отлучен, если не выполнит предписанного ему обряда покаяния. Он нашел этот обряд столь жестоким, что ответил, что не может его вынести. Затем раввины решили его отлучить, и невозможно передать все оскорбления, которые ему были нанесены после этого, и все преследования, которые он перенес от своих родственников. Проведя семь лет в этом печальном состоянии, он решился заявить, что готов подчиниться приговору синагоги, так как ему дали понять, что посредством такого заявления он достигнет облегчения условий своего возвращения в общину, ибо судьи, удовлетворенные его покорностью, смягчат суровость своих требований. Но он попал в ловушку: его заставили вьь нести всю строгость обряда покаяния, который раньше был ему предписан. Вот то, что я извлек без каких- либо изменений или поправок (и без гарантии, что это соответствует фактам) из маленькой работы, сочинен- ной Акостой , опубликованной и опровергаемой г-ном Лимборхом. Считают, что Акоста написал ее за несколько дней до своей смерти, уже после того, как он решил лишить себя жизни. Это свое ужасное решение он осуществил после того, как ему не удалось покушение на его главного врага . Когда пистолет (из которого он хотел его застрелить, в то время как этот человек проходил мимо дома Акосты) дал осечку, Акоста взял другой пистолет и застрелился. Это произошло в Амстердаме, но неизвестно точно, в каком году. Вот пример, свидетельствующий в пользу тех, кто осуждает свободу философствования по религиозным вопросам. Эти люди основывают свое мнение на том, что такое философствование постепенно приводит к атеизму или деизму (G). Я коснусь замечания Акосты о том, что евреи, чтобы вызвать к нему большую ненависть, любили говорить: он ни еврей, ни христианин, ни магометанин (Н)...

(В) Он набрался смелости обратить в иудаизм. Акоста не упускает указать на обстоятельства, возвышающие жертву, на которую он пошел, отказавшись от своей религии. Он отмечает, что отказался от почетного и доходного поста, от прекрасного дома, построенного его отцом в лучшем квартале города. К этому Акоста прибавляет указание на опасности, грозившие ему при посадке па корабль, так как лица еврейского происхождения не могли покинуть королевство без особого королевского разрешения...

Наконец, он пишет : если бы стало известно, что он говорил об иудаизме матери и братьям, это его погубило бы. Любовь к ближнему заставила его пренебречь этой опасностью... Между прочим, мы видим здесь, что испанцы и португальцы не преминули использовать все самые утонченные и самые жестокие средства, какие только могут изобрести политики, чтобы поддержать одну из [религиозных] партий. Они все это употребили для поддержания христианства и сокрушения иудаизма. Считать, что они предоставили церковь покровительству небес подобно тем, кто совершенно спокойно дожидается результатов своих молитв, значило бы совершить большую ошибку... А испанцы и португальцы, несомненно, высмеяли бы всякого автора, порицающего их за то, что они относятся к христианству как к древнему дворцу, нуждающемуся в подпорках со всех сторон,— настолько велика угроза, что он развалится,— и что к иудаизму они относятся как к крепости, которую необходимо непрерывно обстреливать и бомбардировать, если хотят ее ослабить. И действительно, можно осуждать некоторые способы защиты правого дела. Но в конце концов правое дело нуждается в поддержке...

...Я остерегусь утверждать, что стоило бы принять во внимание доводы ипдепендентов, считающих дурным то, что церковь присвоила себе право отлучать, т. е. налагать наказания, которые иногда бесчестят людей сильнее, чем каторжное клеймо, и приносят им больше мирских несчастий, чем телесные наказания, налагаемые гражданскими судья*ми. Ведь приговоры светских судей не отменяют действий и обязанностей, предписываемых гуманностью. Еще менее того эти приговоры препятствуют выполнению долга по отношению к родным. Между тем отлученпе иногда вооружает отцов против детей, а детей против отцов, оно подавляет все естественные чувства; оно разрушает узы дружбы и гостеприимства; оно обрекает людей на положение зачумленных и даже на еще более тяжкое положение.

Один его родственник... счел своим долгом... его преследовать, не останавливаясь ни перед чем. Вот какое зло он причинил Акосте. Акоста в это время собирался вступить во второй брак. В руках одного из братьев находилось значительное имущество Акосты, весьма нуждавшегося в продолжении коммерческих дел с этим своим братом. Названный родственник восстановил против Акосты всех руководителей общины. Он расстроил готовившийся брак Акосты и склонил ого брата но возвращать Акосте его имущества и не иметь с ним никакого дела. Эти действия надо рас- сматривать как один из мотивов, утвердивших Акосту в его неверии. Ведь он, несомненно, убедился в том, что эти страсти и несправедливые поступки, направленные против него, могли иметь своим источником некоторые высказывания в Ветхом завете, где закон повелевает братьям, отцам и мужьям не щадить жизни своих братьев, жен, детей, если последние восстанут против религии . И нужно признать, что Акоста воспользовался этим доводом против закона Моисеева, ибо он считал, что закон, ниспровергающий естественную религию, не может исходить от бога — творца естественной религии . Но, говорит он, ведь естественная религия устанавливает узы дружбы между родственниками. Посмотрите, что отвечает на этот софизм г-н Лимборх .

(G) Такое философствование постепенно приводит к атеизму или деизму. Тому пример — Акоста. Он не хотел подчиниться решениям католической церкви, так как полагал, что они не согласны с его разумом, и принял иудаизм, так как нашел его более согласным со своими знаниями. Затем он отверг множество еврейских традиций, так как рассудил, что они не содержатся в Писании. Он отверг даже бессмертие души на том основании, что закон божий об этом ничего не говорит. Наконец, он отверг божественность книг Моисея, ибо рассудил, что предписания этого законодателя вовсе не согласуются с естественной религией. Если б он прожил еще шесть или семь лет, он мог бы отвергнуть и естественную религию, поскольку в гипотезе о существовании провидения и свободы воли вечного и необходимого существа его жалкий разум обнаружил бы противоречия. Как бы там ни было, нет ни одного человека, который, пользуясь разумом, не нуждался бы в помощи бога, ибо без этого разум оказывается проводником, который сбивается с пути. Философию можно сравнить с порошком столь едким, что после того, как он разъел больную плоть раны, он начинает разъедать живое здоровое тело, разрушает кости и проникает вплоть до костного мозга. Философия сначала опровергает заблуждения, но, если ее при этом не остановят, она нападает на истины и, когда предоставляется возможность поступать, как ей заблагорассудится, заходит так далеко, что сама уж не знает, где же она оказалась, и не может найти себе пристанища. Это нужно приписать слабости человеческого ума или дурному применению им своих воображаемых сил. К счастью или, скорее, благодаря мудрому соизволению про-видения, существует мало людей, склонных впасть в это заблуждение.

(Н) ...любили говорить: он ни еврей, ни христианин, ни магометанин. В этом обвинении, возражает Акоста, заключены и злоба, и невежество, так как, если бы оп оказался христианином, они рассматривали бы его как мерзкого идолопоклонника, который вместе с основателем христианства должен быть подвергнут со стороны истинного бога наказанию как мятежник. Если бы Акоста следовал магометанской религии, они говорили бы о нем с не меньшей ненавистью. Таким образом, оградить себя от их злословия он не мог никоим образом, тем более .что он не следовал традициям фарисеев... Акоста прибегает и к другому возражению. Он спрашивает своих противников, признают ли они помимо названных ими трех религий (из которых две последние в их глазах представляют собой не религии, а скорее мятеж против бога) какую-нибудь другую религию. Он предполагает, что его противники признают естественную религию как истинную и как средство быть угодным богу, как религию, которой достаточно для спасения всех народов, кроме евреев. Это религия, содержащаяся в семи заповедях, соблюдавшихся Ноем и всеми его потомками вплоть до Авраама. Следовательно, по вашему мнению, говорит он, существует религия, на которой я могу основываться. Ведь хотя я по происхождению еврей, но если мои молитвы не могут склонить вас к тому, чтобы разрешить мне смешаться с толпой прочих народов, то я сам даю себе такое разрешение. После этого он восхваляет естественную религию.

Что касаотся первого возражения Акосты, то легко усмотреть, что евреи выдвинули против него довод, ско-рее кажущийся правдоподобным, нежели сильным; в этом доводе гораздо больше внешнего блеска, чем осно-вательности... Нот откуда происходит этот внешний блеск: человеческий ум так устроен, что под влиянием первого впечатления нейтральность в отношении религиозных культов возмущает его сильнее, чем ложный культ. Таким образом, как только он слышит, что некоторые люди отказались от религии своих отцов, не приняв какой-нибудь другой религии, его охватывает больший ужас, чем если бы он узнал, что они отказались от лучшей религии ради худшей. Это первое впечатление так ослепляет и возмущает человека, что после этого он соответственно судит об этих людях. Вот почему так разгораются его страсти, направленные против этих людей. Он отказывается проявить терпение, необходимое для тщательной проверки, действи-тельно ли лучше встать под знамя дьявола, приняв одну из ложных религий, установленных врагом бога и людей, чем соблюдать нейтралитет. Следовательно, можно думать, что фарисеи, преследовавшие Акосту, выдвигали свое обвинение лишь постольку, поскольку, по их мнению, оно годилось, чтобы напугать народ и заинтересовать христиан в преследовании Акосты. Я полагаю, что, если бы Акоста перешел в христианство в Амстердаме или в магометанство в Константинополе, они подняли бы меньший шум, но в обоих этих случаях они считали бы его в действительности ничуть не в меньшей степени погибшим, проклятым, не в меньшей степени отступником. Их осторожность в этих случаях была бы лишь осторожностью политического расчета, результатом обоснованного страха перед угрозой мести со стороны господствующей религии. Суждение, основанное лишь на первом впечатлении, привело к тому, что когда пришло известие, что Тиций28 перестал признавать реформатскую церковь, не приняв никакой иной религии, то не оказалось ни одного протестанта, который бы считал, что Тиций совершил бы большее преступление, чем если бы стал папистом. Но я охотно спросил бы этих протестантов: достаточно ли глубоко заглянули вы в глубь [своей совести]? хорошо ли вы все проверили? Что бы вы говорили, если бы он стал папистским святошей, если бы он носился с мощами, участвовал во всех процессиях — словом, творил бы все что ни есть скверного в идолопоклонстве и суевериях монахов? Можете ли вы после этого утверждать, что не изменили бы своих речей, если бы узнали, что он стал евреем, магометанином или стал поклоняться пагодам Китая? Еще раз скажу: все зависит от того, на что направлен ум человека. Первое же, что его поражает, управляет его страстями. Он исходит лишь из положения, существующего в момент, [когда он рассуждает],- и не задумывается над тем, что он скажет при другой обстановке. Этот человек покинул нас и не стал на сторону другой религии. Вот за это на него и надо напасть: его равнодушие должно быть признано величайшим преступлением. Если бы он стал язычпиком, мы точно так же напали бы на него за это и мы сказали бы или по крайней мере подумали бы: вот если бы он остался нейтральным и придерживался самого главного в естественной религии, с этим можно было бы еще примириться, но... и т. д.

Своим вторым возражением Акоста лишает своих врагов большого преимущества: оп укрывается под защитой следующей моїцной батареи: лучше придерживаться ложной религии, чем не следовать никакой религии.

Несмотря на это, мы заключаем, что это был человек, вызывающий ужас, и ум, столь дурно направленный, что, идя окольными путями своей ложной философии, он самым жалким образом заблуждался.

АМИРО Моисей — священник и профессор богословия в Сомюре. Был одним из самых образованных бо-гословов во Франции XVII в... Он опубликовал сочинение, где объяснял таинство предопределения и благодати согласно гипотезе Камерона29. Это сочинение вызвало своего рода гражданскую войну среди протестантских богословов во Франции (Е)...

(Е) ...Утверждать о тех, кто первым поднял этот вопрос, что они не отказались бы от этих споров, даже если бы предвидели все зло, которое от этих споров произойдет, значило бы, я думаю, очень жестоко о них злословить. Ведь в чем польза и cui bono [кому благо от] этих диспутов? Не остается ли после них еще больше затруднений, если только пользоваться гипотезой Камерона? Разве не верно, напротив, что нет более паллиативного средства, чем это? Для удовлетворения разума необходимо нечто совершенно иное. Если вы не готовы пойти достаточно далеко, то не стоит трогаться с места: придерживайтесь преспокойно партикуляризма. Но мне хотелось бы, чтобы универсализм обладал некоторым преимуществом и чтобы он лучше отвечал на некоторые возражения. Может ли он перевесить столько моральных (spirituels) преступлений, которые влечет за собой разделение [богословов на партии], столько низких подозрений, столько ложных обвинений, столько ненависти, столько несправедливости, столько пасквилей, столько раздоров, возникающих в результате такого богословского конфликта? Если вы верите, что партикуляризм предает проклятию людей, то вы поступаете хорошо, опровергая его чего бы это ни стоило. То же самое я говорю тем, кто считает универсализм смертельно опасной ересью. Но поскольку вы не верите, что вам удастся опровергнуть гибельное мнение с той или другой стороны, спорьте так, чтобы, насколько это в ваших силах, не нарушать общественного спокойствия, и прекращайте спор, как только ход событий покажет вам, что вы разрушаете семьи или что образуются две партии...

АМФИАРАЙ — один из величайших пророков язычества... Ему возносились большие похвалы, в том числе за то, что он старался быть честным человеком, а не казаться им. Предмет для глубоких размышлений (Н)...

(Н) ...Мы сделаем несколько замечаний об этом предмете (дающем повод для бесчисленного множества замечаний) и скажем:

1) Если язычники не выполняли требований истинной добродетели, ОНн по крайней мере хорошо нх знали, ибо они восхваляли тех, кто, совершая хороший поступок, не рассчитывал ни на воздаяние, ни на денежное вознаграждение, ни на общественное одобрение, и они презирали тех, кто, упражняясь в добродетели, имел целыо славу, одобрение ближних. Если, будучи бескорыстными в отношении выгод, приобретения богатств и высоких постов, вы не бескорыстны в отношении произносимых в ваш адрес похвал, значит, вы лишь подлаживаетесь, вы еще не излечились от болезни эгоизма, вы еще не выбрались из самой грубой западни, вы все еще носите цепь, хотя и утонченную,— словом вы найдете в трактате господина Разума «Фальшивые человеческие добродетели» описание вашей особы. Примените ко всем добродетелям прекрасное правило, которое Сенека предписывает относительно щедрости, и они будут истинными, но без этого они не будут истинными добродетелями. Вот мораль этого философа. На возражение: «Как! Тот, кому я сделал добро, не узнает, от кого он это добро получил!» —он отвечает: «Quid ergo! ille nesciet a quo acceperit? Pri- mum nesciat si hoc ipsum beneficii pars est: deinde mul- ta alia faciain, niulta tribuam, per quae intelligat et illius auctorem. Denique ille nesciat accepisse se: ego sciarn me dedisse. Parum est, inquis, parum, si foenerare cogitas; sed si dare quo genere accipienti maxime profuturum erit, dabis: contentus ens to teste. Alioquin non benefacere delectat. sed videri benefecisse. Volo, inquis, sciat: debi- torein quaeris. Volo utique sciat: quid, si ill 1 utilius est riescire? Si honestius, si gratius? non in aliam partem abibis? Volo, sciat: ita tu hominern non servabis in te- nebris? Non nega, quoties patitur res, percipiendum gau- dium ex accipientis voluntate: sin adjuvari ilium et opor- tet, et pudet; si quod praestumus, offendit, nisi abscondi- tur: beneficium in acta 11011 mitto. Quidni? ego illi non sum indicaturus me dedisse: cuin inter prima praecepta ac maxime necessaria sit, ne unquam exprobrem, imo ne admoneam quidem? Haec enim beneficii inter duos lex est: alter statim oblivisci debet dati, alter accepti nun- quam» *.

Следующее мое замечание состоит в том, что редко случается, что заслужить похвалу было единственной целью тех, кто не удовлетворяется свидетельством своей совести. Присмотритесь к лицам, стремящимся к двум указанным выше целям, [т. е.] к тем, кто стремятся стать честными людьми, и к том, кто стремятся лишь казаться честными, и вы увидите, что претензии последних не ограничиваются соединением подлинной добродетели и одной лишь ее видимости. Тонких испарений фимиама им недостаточно, они желают, чтобы к ним примешивалось нечто более вещественное. Одно только доброе имя кажется им чересчур духовным вознаграждением. Они стараются его соединить с жизненными благами и вскоре используют похвалу н одобрение людей для достижения доверия тех, кто раздает высокие посты. А затем они используют это доверие для своего обогащения и для удовлетворения всех своих страстей. Следовательно, самый надежный путь к сохранению чистоты души — поступать так, как советуют Лмфиарай и Аристид.

Сократу приписывают высказывание, что кратчайший путь для достижения добродетели — стараться быть на самом деле таким, каким хочешь выглядеть в глазах окружающих... Это очень разумный совет. Так как страсть наслаждаться видимой славой и общественным одобрением так сильна и так распро-странена даже среди людей, вовсе не стремящихся стать внутренне добродетельными, то можно предсказать большие успехи в добродетели всякому, кто постарается привести подлинное состояние своей души в совершенное соответствие с тем мнением, какое он хотел бы внушить о себе людям. Но нужно признаться, что этот способ не так бескорыстен, как способ, предлагаемый Амфиараем. Кажитесь честным человеком, будьте им; пользуйтесь добрым именем, но будьте его достойны; не обманывайте доверия вашего ближнего — вот что советовал Сократ. Он вовсе не хотел ли- шить нас фимиама похвал. Амфиарай же сказал бы вам: будьте честным человеком и пусть вас не беспокоит — будет ли об этом кто-нибудь знать, похвалят ли вас за это или нет.

4) Вы скажете, что одно невозможно без другого и что поскольку посредством ложных добродетелей, т. е. посредством умения прикрывать внешним видом честного человека дурную душу, достигается прекрасная репутация, то такая репутация еще надежнее достигается посредством подлинных добродетелей. Отсюда вы заключаете, что Амфиарай и подобные ему подчеркивают свое презрение к вещи, которую, как им хорошо известно, они обязательно получат. А я вам отвечу, что довольно часто гораздо легче быть честным человеком, чем слыть таковым, и что вовсе не существует необходимой связи между этими двумя обстоятельствами, с какой бы стороны их ни рассматривать. Чтобы быть честным человеком, вам необходимо одержать победу лишь над своими страстями, но, чтобы казаться в глазах других честным человеком, необходимо бороться со страстями других и одержать над ними победу. Перед вами коварные и жестокие враги, распространяющие против вас сто видов злословия. Те, кто их слышит, легковерны и становятся новыми распространителями клеветы. Если же они недоверчивы, то выражают сомнения и тем научают ваших врагов, как следует клеветать на людей, чтобы клевета выглядела более правдоподобной. Вы часто не знаете всех этих махинаций, а если бы вы знали их (все или хотя бы часть), то разве вы могли бы обойти всех, чтобы перед всеми оправдаться? Будучи честным человеком, как я предполагаю относительно вас, в состоянии ли вы знать все плутни ваших врагов и нечестные уловки, посредством коих следует покорять непросвещенные умы?..

АНАКСАГОР — один из самых знаменитых философов древности, родился в Клазомене, в Ионии, примерно во время 70 олимпиады и был учеником Анак- симена... Он целиком отдался исследованию природы, не участвуя в общественных делах. По этой причине его спрашивали, заботится ли он о своей стране. Его отв'ё "был восхитителен; христианские философы не могли бы ответить лучше. Да, отвечал он, указывая рукой на небо, я чрезвычайно забочусь о своей родине *. В другой раз его спросили: для чего ты появился на свет? И он ответил: чтобы созерцать солнце, луну и небеса . В согласии с этим он усматривал высшее благо или цель жизни в созерцании и в том состоянии свободы, которое дается созерцанием ... Он признавал столько видов начал, сколько существует сложных тел, так как предполагал, что тело любого рода образовано из подобных маленьких частиц, которые он называл по причине этого их соответствия гомеомериями. Но это вынудило его согласиться с тем, что весьма обременило его систему, а именно что семена или начала всех видов содержатся в каждом теле. Г-н Морери очень плохо изложил этот взгляд (С). Лукреций же изложил его очень хорошо и довольно основательно опроверг. Это дает нам повод высказать некоторые соображения об этом учении. Самым прекрасным в системе Анаксагора было то, что он был первым, кто предположил, что материя приводится в движение умом; тем самым он распутал [существовавший до него в философии] хаос: ранее, когда рассуждали о строении мира, признавали лишь совершенно бесформенную материю, с одной стороны, и случай, или слепой рок, приводящий материю в порядок.— с другой. Несомненно, именно в этом истинная причина того, что этот великий философ получил имя voug, т. е. Ум, или Рассудок... Следовало бы рассмотреть, не содержит ли учение о гомеомсриях множества проти-воречий (О). Мне кажется, что все оно полно путаницы и что вообще идеи древних, говоривших о хаосе, не менее смутны, чем сам хаос. Чтобы избежать преувеличений, скажем по крайней мере, что эти идеи были неправильны и не могли доказать, почему это состояние путаницы не продолжает существовать и теперь...

Анаксагор был первым философом, опубликовавшим книги. Сократ, надеявшийся в них найти определенное содержание, остался недоволен, прочитав их. Это явно было ошибкой с его стороны (R), как я это покажу в замечаниях, которые я собираюсь высказать о его рассуждении. Сократ пренебрегал астрономией помимо прочего также и ио той причине, что Анаксагор, который ею особенно много занимался, много заблуждался...

...Тем более не следует забывать, что сила и возвышенность гения Анаксагора, его труд, его прилежание и обилие его открытий имели результатом лишь то, что привели его к сомнению (incertitude), ибо он жаловался на то, что все полно мрака. Вероятно, именно это вынудило его сказать, что все заключено лишь в мнении и что объекты представляют собой что угодно, т. е. что мы их знаем лишь такими, какими они нам кажутся ... Жаль, что Анаксагор не был другом Демокрита и что эти два великих ума не согласовали своих теорий: можно было бы исправить изъяны каждой из них посредством достоинств второй системы. Но между этими системами не было никакой связи...

(С) Г-н Морери очень плохо изложил этот взгляд, Лукреций же его изложил очень хорошо и т. д... Прочтите следующий стих Лукреция:

Анаксагора теперь мы рассмотрим «гомёомёрию», Как ее греки зовут, а нам передать это слово Не позволяет язык и наречия нашего скудость, Но тем не менее суть его выразить вовсе не трудно. Прежде всего, говоря о гомеомерии предметов, Он разумеет под ней, что из крошечных и из мельчайших Кости родятся костей, что из крошечных и

из мельчайших

Мышцы рождаются мышц, и что кровь образуется в теле Из с.очеташ,я в одно сходящихся вместе кровинок. Так из крупиц золотых, полагает он, вырасти может Золото, да и земля из земель небольших получиться; Думает он, что огонь — из огней и что влага — из влаги, Воображая, что все таким же путем возникает **.

Я не стану приводять все доводы, выдвигаемые Лукрецием против этого учения. Я буду настаивать лишь на первом из них. Лукреций показывает, что, следуя доктрине о гомеомериях, надо признать, что начала вещей способны распадаться, как и самые сложные тела. Это влечет за собой два больших неудобства. Первое состоит в том, что в системе Анаксагора, оказывается, отсутствует различие, какое должно суще-ствовать между первоначалами и составленными [из них] телами. Различие, о котором идет речь, заключается в том, что первоначала должны всегда оставаться неизменными, как бы часто ни разрушались составные тела. Лишь составные тела рождаются и умирают, претерпевают благодаря тысячам изменений возникновение и разрушение. А первоначала неизменно сохраняют свою природу во всех формах, образующихся последовательно друг за другом. О своих первоначалах Анаксагор этого сказать пе мог. Ведь если, например, первоначала плоти (chaire) имеют природу плоти, то они должны быть так же подвержены разрушению, как и большая масса плоти. И так же дело обстоит с другими первоначалами. Учитывая это. Анаксагор не признает существования каких бы то ни было неделимых частей материи . Ниже мы увидим, мог ли он предположить, что первоначала, будучи вечными и несотворимыми, должны быть также и неуничтожимыми.

Другое неудобство состоит в том, что разрушение этих первоначал не отличается от так называемой аннигиляции, ибо, когда они прекращают свое существование, они не превращаются в другие вещи, из которых они состоят, так как присущая им простота не допускает их сложного состава. Следовательно, они погибают целиком, они превращаются в ничто. Но ес-тественный свет [разума] (la lumiere naturelle) не до- пускает возможности такого изменения . Разрушение сложных тел не приводит к этому затруднению, так как образующие их первоначала всегда сохраняют свое существование. Дерево, например, разрушенное огнем, не перестает существовать в качестве материи, или протяженной субстанции.

Следовательно, большой недостаток системы Анаксагора заключается в том, что в ней первоначала составные и по своей материи, и по своей форме и вследствие этого не обладают простотой и неизменностью, каких требует [мировой] порядок. Этот недостаток системы отнюдь не устраняется предположением, что ум, руководящий образованием [вещей], никогда не потерпел бы их уничтожения. Разве великое неудобство не заключено уже в том, что по своей природе эти первоначала способны разлагаться и могут быть избавлены от такой судьбы лишь посредством особого покровительства [ума] или, лучше было бы сказать, посредством чуда? Я уж не говорю о многообразии этих первоначал, также представляющем значительный их недостаток, ибо сущность хорошей системы заключается в том, что в ней очень малое число причин производит бесчисленное множество действий.

Лукреций не догадался выдвинуть возражение, которое могло бы разрушить саму основу теории Анаксагора. Мотив, побудивший этого философа предположить гомеомерии, или однородности, состоял в том, что ни один объект (etre) не образуется из ничего и не превращается в ничто . Но если бы земля, например, образовалась из предметов, которые не были бы землей, она возникла бы из ничего. А если бы, буду-чи землей, она перестала ею быть, она превратилась бы в ничто. Следовательно, необходимо, чтобы земля возникала из того, что и раньше было землей, и чтобы в процессах, называемых разрушением или уничтожением, земля распадалась на частицы, тоже явля- ющиеся землей. С этой точки зрения не существует, собственно говоря, ни возникновения, ни уничтожения, пи рождения, ни смерти. Возникновение травы оказывается не чем иным, как объединением множества маленьких травинок; разрушение дерева — это не что иное, как его разъединение и разделение на множество деревьев. Мы видим, прибавляет он , что про-стейшая пища — вода и хлеб — превращается в волосы, в вены, в артерии, в нервы, в кости и т. д. Следовательно, необходимо, чтобы в хлебе и в воде содержались маленькие волосы, вены, артерии и т. д., которых наши чувства, правда, не обнаруживают [гам], но которые не остаются невидимыми для нашего разума или рассудка. Ясно, что Анаксагор основывается на ложном предположении, а именно что если части хлеба, доставляющие питательные вещества для образования кости, не обладали бы природой кости, находясь в хлебе, то нечто возникло бы из ничего. При-ходится удивляться, что столь великий гений мог так рассуждать. Разве он не видел, что дом отнюдь не образуется из ничего, хотя он и построен из материалов, которые не были домом? Разве четыре прямых, из которых ни одна не представляет собой квадрата, не образуют вместе квадрат? Разве для этого недостаточно расположить эти прямые известным образом друг относительно друга?.. Затем если в вещах, сделанных человеком, одного лишь изменения фигуры и расположения частей достаточно для создания целого, отличного от каждой из образующих его частей как по их виду, так и но их свойствам, то не следует ли признать, что природа, бесконечно более искусная, чем искусство человеческое, может образовать кости и вены, не прибегая к соединению частей, уже до того бывших костями и венами; что ей для этого достаточно потрудиться над корпускулами, которые могут принять то или иное расположение, ту пли иную конфигурацию? Лишь при этом условии то, что никогда не было нлотыо, стапет плотыо, и при этом ни один объект не возникнет из ничего. Вот что мог бы возразить

Анаксагору Лукреций: он мог бы разрушить гипотезу о гомеомериях в самой ее основе...

(G) Следовало бы рассмотреть, не содержит ли учение о гомеомериях множества противоречий...

Я не воспользуюсь аргументами Аристотеля , какими бы тонкими и основательными они ни были. А если мои замечания окажутся в чем-нибудь близкими к его замечаниям, то это будет чистой случайностью.

I. Мы видели , почему Анаксагор хотел, чтобы всякая вещь состояла из подобных частиц: он хотел таким путем избежать возникновения тела из ничего. Однако если простейшая пища может стать материей, питающей все части животного, то Анаксагор обязан признать, что трава с луга действительно содержит в себе кости, когти, рога, много крови, много мяса, много кожи и шерсти и т. д. Трава, следовательно, пе составлена из подобных частиц. Она скорее есть совокупность всякого рода разнородностей. Какая же польза от учения о гомеомериях? Разве не следует Анаксагору отказаться от этого учения во всех отдельных случаях по частям после того, как оп его выдвинул в целом? Разве не подходит то, что я сказал о траве, и к молоку, и к вину, и к воде, и к хлебу, и к бесчисленному множеству прочих вещей? Разве есть хоть одно тело, не служащее материей для множества других тел в тех изменениях, которые называются возникновением и уничтожением? Вот они начала, которые считаются однородными, но не являются ими. Они однородны в соответствии с предположением Анаксагора, по они неоднородны па самом деле, поскольку составные вещи, которые должны быть по предположению той же природы, что и их первоначала, оказываются в действительности совокупностью несходных частей. А из этого следует, что первоначала разнородны. Я снова коснусь этого в параграфе V.

II. Более того, окажется, что все наименования вещей применяются неправильно, ведь если, например, вся кровь животных содержалась в травах, которые они поедали, то последние больше заслуживают названия «кровь», чем названия «сено». Анаксагор на это возражение отвечал, что некоторые частицы, содержащиеся в составном теле в большем количестве, чем иные, или расположенные на поверхности составного тела, создают тем самым видимость, что все тело лишь из них состоит, и отсюда происходит присущее вещи имя . Лукреций опровергает этот ответ [Анаксагора] посредством указания на то, что следствия, вы-текающие из этого ответа, ложны. «Из этого следует,— юворит он.— что. разломав зерно, из него можно извлечь частицы крови или каких-либо органов, из которых составлено наше тело. Но это противоречит опыту...»

Это недурное опровержение. Смешайте как угодно разные сорта зерен. Возьмите во сто раз больше ржи, чем ячменя. Поместите зерна ячменя, насколько это будет возможно, в глубь зерен ржи. Что вы получите? Заставите ли вы поверить, что здесь одна лишь рожь? Останутся ли люди в этом заблуждении даже после того, как разбросают вашу кучу? Разве не будет видно, что показались некоторые зерна ячменя? Все это сказки и мечтания. Анаксагор мог бы опровергнуть это возражение, лишь предположив, что всякая ощутимая часть зерна ржи находится в таком состоянии, что разнородности в ней имеются в меньшем числе и окружены со всех сторон рожью, откуда следует, что, растирая рожь между жерновами, мы никогда не обнаружим разнородных частей. Но если мы продолжим деление вплоть до получения частиц, недоступных ощущениям, то кровь, мясо, кости и т. д. окажутся доступными зрению более тонкому, чем наше. Словом, из плохого положения, в какое он попал, Анаксагор может выбраться лишь посредством делимости до бес-конечности. А поступать так — значит уподобиться человеку, который, чтобы избежать удара шпаги, бросается очертя голову в бездонную пропасть. Займемся, однако, затруднениями, содержащими некое противоречие.

В-третьих, я говорю, что Анаксагор должен был предположить, что подобные частицы находятся в хлебе и в самом большом, и в самом малом количестве. В самом большом, поскольку это составное тело называется хлебом; в самом малом, так как через несколько часов после того, как хлеб съели, он назы-вается питательным соком и обнаруживает во всех своих частицах, доступных нашему ощущению, лишь качества питательного сока. Это возражение будет легче понять, если сравнить пирог с рожью или хлеб с пирогом. Тогда станет видно, что этот философ должен согласиться, что однородности (homogeneites) здесь и более многочисленны, и менее многочисленны сразу в одном и том же составном теле, например в пироге. Когда он пирог, он содержит корпускул пирога больше, чем корпускул любых других видов. Но когда он превращается в хлеб, он содержит меньше корпускул пирога, чем хлеба. И в то же время корпускулы хлеба возникли только из пирога.

Вот еще одно противоречие. Выдвинуть гипотезу, которая, с одной стороны, вводит неудобство, а с другой — хочет это неудобство устранить,— значит противоречить самому себе. Таков порок системы Анаксагора. Этот философ, предположив, что частицы материи были вечно в состоянии смешения, т. е. что мельчайшие однородные корпускулы повсюду были окружены разнородными корпускулами, предположил затем, что наконец некий ум устранил этот беспорядок посредством отделения подобных частичек от частиц, которые им не подобны. Но тем самым Анаксагор ниспровергает свое собственное предположение, поскольку он вынужден признать, что все виды гомеомерий были перемешаны во всех телах (имея в виду столь мелкие частицы, что они недоступны нашему ощущению). По его мнению, существует бесчи-сленное множество маленьких костей, маленьких капель крови и т. д. в каждой травинке, в каждом кус-

Ке хлеба: все сметано со всем, поскольку всякая вещь образуется из любой другой...

V. Эти первые начала существуют и не существуют. Они существуют, по предположению Анаксагора, и они не существуют в действительности, поскольку они являются составными и могут быть разрушены в такой же мере, как и всякое другое тело. Анаксагор признавал делимость до бесконечности. Он, следовательно, должен был сказать, что в маленькой капельке воды содержится бесконечное множество корпускул, откуда следует, что эта капелька содержит не меньше частей, чем вся Земля. Впрочем, эти бесконечные части корпускул есть масса всяких разнородных частиц. Таким образом, корпускулы не проще дерева, и в этом отношении они отличаются от тел, именуемых составными, лишь тем, что глаза человека не могут обнаружить здесь несходные части, какие они обнаруживают в дереве. 15 конце концов ум, приводящий материю в движение, делит эти мнимые начала до бесконечности так же легко, как огонь разделяет дерево, и они, следовательно, так же обречены на разрушение, как и дерево. Отсюда следует, что если такие частицы и существуют в природе вещей, то отнюдь не в качестве начал. Кроме того, что можно предположить более абсурдного, чем начала, которые вовсе не существуют? Но ведь, согласно гипотезе Анаксагора, во всей Вселенной, несомненно, нет ни одно» гомеомерии. Рассмотрим, что мог бы нам на это ответить Анаксагор. Он мог бы выдвинуть предположение, что сущность гомеомерий заключается не в подобии всех их частей, а в соответствии, существующем между расположением разнородных частиц, в маленькой кости например, и расположением разнородных частиц в любой другой кости. Я не утверждаю, мог бы сказать Анаксагор, что кость в десять пальцев длиной, разделенная на сто тысяч частей (или на сто тысяч маленьких косточек, что в моей гипотезе то же самое), абсолютно не содержит ни одной корпускулы, непохожей на все остальные. Я признаю, что каждая из этих маленьких косточек есть смесь всех видов пер-

воначал. Она содержит и мясо, и кровь, и перепонки и т. д. Но поскольку эти различные виды материи расположены в одном и том же соотношении в каждой из этих косточек, у меня есть основание утверждать, что совокупность ста тысяч этих маленьких косточек есть однородное составное или скопище гомеомерий. А поскольку я предполагаю, что рассортировавший их ум нашел их все уже готовыми, я могу считать, что каждая из них, взятая в отдельности, неразрушима, ибо она всегда существовала сама по себе.

Этот ответ содержит два главных момента: первый — объяснение гипотезы в отношении смысла слова гомеомерия и второй — разъяснение вопроса о неуничтожимое™ гомеомерий. Первый момент я разъясню при помощи примера. Поместите в библиотеку все экземпляры одной и той же книги, одинаковым образом переплетенные. Это будет масса подобных книг, масса однородного не потому, что каждый из этих томов составлен из частей, совершенно подобных друг другу, а по той причине, что здесь черное й белое, промежутки (espaces), буквы, орфографические знаки, точки, запятые и другие разнородные части расположены в том же порядке в данном томе, как и во всех остальных томах. Оставим в покое это объяснение Анаксагора и ограничимся тем, что подвергнем критике его второе возражение.

97

4 П. Бейль

VI. Я не спрашиваю ни о том, почему этот ум, признаваемый Анаксагором, целую вечность оставлял го- меомерии в состоянии хаотической смеси, ни о том, откуда следует, что этот ум так поздно догадался их привести в движение и объединить, ни о том, почему Анаксагор отрицает, что из ничего может возникнуть нечто, Анаксагор, признающий, что движение когда-то имело начало. Три этих возражения, а также некоторые другие приводят в чрезвычайное замешательство тех, кто считает материю вечной, несотвори- мой и отличной от божественного существа. Но так как это возражения, которые можно выдвинуть против других философов с таким же правом, как и против Анаксагора, то здесь пе место на этом оста-

навливаться. Я постараюсь немного осветить лишь последнее из этих возражений.

Несомненно, что создание качества, отличного от его носителя, не отличается от подлинного сотворения. Эти современные философы строго доказывают ари- стотеликам, признающим бесчисленное множество субстанциональных и акцпденциальных форм, отличных от материи. Ведь из того, что эти формы не образованы из каких-то ранее существовавших объектов, следует, что они образованы из ничего. Лучший ответ [на эти возражения], какой могли бы дать последователи Аристотеля, это обратить довод их противников против ннх самих, указав на то, что если этот довод справедлив, то картезианцы обязаны признать, что движение может возникнуть лишь посредством акта тво-рения. Картезианцы признают это. Сотворение движения они приписывают лишь богу и говорят, что приводить материю в движение — значит каждый момент созидать ее вновь в различных местах.

Из всего этого вы можете умозаключить, что Анаксагор и некоторые другие противоречат себе, поскольку, с одной стороны, они не хотят признать, что из ничего может возникнуть какая-либо вещь, а с другой — признают, что движение или какая-то иная мо-дификация в извечном хаосе когда-то имели начало **. Но оставим это. Займемся лишь возражениями, относящимися к Анаксагору. VII. Я сошлюсь на следующее положение: все вещи, отличные друг от друга, могут быть отделены друг от друга. А отсюда я заключаю, что всякая гоме- омерия может делиться до бесконечности на множество частей, ибо она составлена из первоначал всех родов, смешанных между собой. Далее, из того, что движение — необходимый принцип разделения, а движение в материю привнес бог, следует, что этой своей движущей силой бог мог произвести разъединение в любой части Вселенной и разложить на части любую гомеомерию, которую вы принимаете за единство. Если бы она была атомом Эпикура, телом совершенно простым, совершенно единым, не являющимся составным ни в каком отношении, то ничто не могло бы его разделить. Но Анаксагор не признает таких телец. Он считает, что любая гомеомерия, как бы мала она ни была, содержит бесчисленное множество корпускул, качественно отличных друг от друга. Следовательно, верно, что то, что Анаксагор называет первым началом, столь же подвержено разрушению, как и самые сложные тела, например бык. Это, говорю я, очень верно, даже если предположить, что гомеомерии существуют сами по себе вечно. Ведь для разрушения гомеомерий достаточно, чтобы некая впешняя причина могла заставить их перейти от движения к покою, хотя она не обладала бы способностью пи порождать их существование, ни его прекращать. Ссылаться в этом случае на деление до бесконечности (progres а 1'infini) бесполезно. Мне нельзя на это возразить, что гомеомерии, составленные из бесчисленного множества корпускул, образуя маленькую косточку, могут быть делимы до бесконечности, не переставая быть маленькой косточкой. Они-де лишь становятся после каждого деления более маленькой косточкой. Такое замечание несостоятельно, так как в каждой гомеомерии необходимо учитывать два момента: 1) она содержит бесчисленное количество частиц, и это общая черта ее и всех других гомеомерий; 2) частицы в пей расположены определенным образом, что является ее особенностью. Это ее особая форма, ее сущность, то, благодаря чему она есть косточка или капелька крови, а не какой-нибудь другой вид начала. Таким образом, чтобы лишить гомеомерию кости ее сущности, ее видовой особенности, достаточно расположить по- новому корпускулы, из которых она состоит. Но с того момента, как ум, первый двигатель, сумел разделить тела, отделить одно из них от других, он сумел также изменить расположение корпускул в каждой отдельной гомеомерии, образовав в них другие комбинации корпускул. Следовательно, этот ум мог изменить виды гомеомерий, подобно тому как изменяют характер муки, когда из нее замешивают тесто, т. е. смешивая и по-иному комбинируя корпускулы. Я не возражаю этому философу по поводу того, что он признает различия между частями материи до того, как они были приведены в движение. Это возражение всегда казалось мне очень слабым. Я ясно вижу, что разделение предполагает различие (distinction), и железный гвоздь, вколоченный в кусок дерева, когда и гвоздь и дерево пребывают в совершенном покое, столь же отличен от этого дерева, как если бы гвоздь двигался и дерево тоже.

VIII. Перехожу к последнему возражению. Что произойдет, если безосновательно согласиться с этим философом, что та же необходимость, которая обусловливает существование тел, обусловливает их существование в качестве различных и бесчисленных гомео-мерий, каждая из которых необходимо всегда должна целиком существовать (demeurer); а прпрода вещей такова, что для каждого их вида есть установленные границы, как обычно говорится, существует minimum quod sic для каждого живого существа? Много ли хорошего принесет это безосновательное допущение гипотезе Анаксагора? Разве отим путем он получит иеуничтожимость и внутреннюю неизменность своих первоначал? Не получится ли так, что, когда маленькая косточка будет разделена на еще меньшие части, то эти части уже не будут косточками, и не произойдет ли то же самое с другими видами [тел]? Не будет ли это знаком того, что необходимость природы сделала их неделимыми?

Я соглашусь с этим. Но мы здесь спасаемся от одной беды лишь тем, что нас постигает другая беда. Затем в данной системе я нахожу еще следующий недостаток: vorg , или ум, в нее введен неправомерно. Он вводится для выполнения более легкой работы после того, как самая трудная работа была поручена слепой необходимости. Вообще говоря, совершенно верно, что всякая философия, желающая дать хорошее объяснение тому расположению частей Вселенной, какое мы в ней наблюдаем, нуждается в предположе- шш, согласно которому существует ум, создавший этот прекрасный порядок. Философия не должна бояться, что умные люди упрекнут ее в подражании некото-рым поэтам, которые устраивали так, что в театр с помощью машины спускался бог, чтобы разрешить затруднения, не стоящие того, чтобы он занимался ими. Но если, предположив, что гомеомерии образовались без вмешательства какой бы то ни были разумной причины, философ предполагает наличие такой причины, приводящей их в порядок и размещающей их известным образом, то его можно упрекнуть в подражании названным поэтам *.

Чтобы увидеть силу этого возражения, достаточно учесть, что гораздо труднее из раковин и монет создать хорошее украшение, чем просто извлекать их из кучи, где они перемешаны, а затем размещать и располагать их лучшим способом. Маленький ребенок — новичок в этом деле — и тот выполнит эту сортировку и расположит вещи по-новому. Всякий согласится со мной, что создание людей — работа, требующая более умелого руководства и мастерства, чем искусство их расположения в соответствии с требованиями военных операций. Большинство современных философов предполагает, что для развития зародыша достаточно всеобщих законов природы, лишь бы только он был хорошо сформирован, хорошо организован в семени. Но философы предполагают, что эти маленькие организованные животные в семени — создания бесконечно могущественного и бесконечно искусного творца. Они, таким образом, полагают, что главная трудность, требующая руководства ума, заключается в первоначальном образовании организованного механизма, т. е. в построении этих маленьких существ, на-ходящихся, как они предполагают, в семени. Каждое из этих маленьких существ есть, собственно говоря, гомеомерия Анаксагора. Таким образом, труднее образовать гомеомерии, чем выращивать животных посредством их выкармливания. Надобность в уме возникает главным образом для объяснения образования го- меомерий. Ведь каждая гомеомерия есть известпая совокупность бесчисленного множества видов тел. Эта совокупность должна быть образована согласно извест-ным пропорциям и положениям. Одна совокупность необходима для гомеомерии кости, другая для гомеомерии мяса. А если вы не будете строго соблюдать эту симметрию, вы получите не начала крови или костного мозга, а начала каких-нибудь других составных тел. Но Анаксагор предполагал, что ум не нужен для образования бесчисленных видов гомеомерий... Анаксагор, таким образом, считал причиной того, чего трудное всего достичь, слепую необходимость. Он, значит, рассуждал непоследовательно, полагая, что ум необходим для того, что менее трудно. Вот к чему, согласно его учению, сводятся все функции ума: при-вести в порядок то, что было в беспорядке, привести в движение то, что было в покое, разделить смешанное, украсить лишенное украшений...

...Ему можно сказать... либо вы приписываете природе чересчур много, либо чересчур мало. Если вы полагаете, что природа никем не руководимая, без познаний, образовала все гомеомерии, вы должны признать, что она могла сама привести их в движение, разобрать и распределить. Ум, следовательно, излишен. Если же вы считаете его необходимым для разъ-единения и распределения этих гомеомерий, вы должны приписать ему также и их создание...

(R) Сократ... остался недоволен, прочитав его сочинения. Это явно было ошибкой с его стороны... Мы сделаем две вещи: кратко изложим жалобу Сократа, а затем выскажем несколько замечании.

«Зная,— говорит Сократ ,— что в одном труде Анаксагора установлено, что ум приводит в порядок все вещи и производит их, я был весьма доволен та- кого рода причипой и представил себе, что из признания такой причины должно следовать лишь, что всякое творение (etre) находится в самом совершенном состоянии и расположено самым совершенным образом. С большой радостью я надеялся найти в книге Анаксагора учителя, который просветит меня насчет причин всякой вещи, который сначала научит меня, является ли Земля круглой или плоской, а затем объяснит разумное основание того, что Земля такова. И так как я полагал, что это основание обусловлено идеей высшего совершенства, то я надеялся, что Анаксагор мне покажет, что состояние, в котором пребывает Земля, самое лучшее, в каком она могла бы находиться...

Я никогда не мог вообразить, что философ, заявивший, что всеми вещами управляет ум, будет ссылаться на какую-либо иную причину как на доказатель-ства того, что состояние, в котором пребывают вещи,— самое лучшее из всех возможных. Я также полагал, что, объяснив этой причиной особую природу всякого тела, Анаксагор объяснит также во всех телах всеобщее благо... Но я нашел, что этот философ не прибегает ни к уму, ни к иной наводящей в мире порядок причине. Он сводит все вещи к воздуху, эфиру, воде и другим объектам, не относящимся к делу, судя по их происхождению...»

Здесь вы видите мнение Сократа, выраженное без обиняков. Он оставил изучение физики и целиком отдался морали. Поэтому он требовал, чтобы все в природе было объяснено нравственными основаниями, ло-гикой, идеями совершенства. Я осмелюсь сказать, что он критиковал Анаксагора неудачно. Всякий философ, однажды предположивший, что ум привел в движение материю н привел в порядок части Вселенной, больше уже не обязан прибегать к этой причине, когда речь идет о том, чтобы объяснить каждое отдельное явление природы. Рост растений, метеоры, свет, вес, непроницаемость, текучесть и т. д. он должен объяснять действием и противодействием тел, качествами элементов, формой частиц материи и т. д. Так пользуются этими причинами христианские философы, к ка- кой бы секте опи пи принадлежали. Схоласты руко-водствовались аксиомой: философ не должен прибегать к помощи бога. Они пазывали такое привлечение божьей помощи убежищем невежества. И действительно, что могли бы вы сказать более абсурдного в сочинении по физике, чем следующее: камень тверд, огонь горяч, холод сковывает реки, потому что так повелел бог? Даже картезианцы, делающие бога не только первым двигателем, но и единственным, постоянным и непрерывным двигателем материи, не прибегают к воле и действиям бога для объяснения явлений огня, свойств магнита, цвета, вкуса и т. д. Они рассматривают здесь лишь вторичные причины — движение, форму, положение маленьких телец. Так что если приведенное выше замечание Климента Александрийского основано лишь на рассуждении Сократа, то оно весьма несправедливо. Чтобы признать его справедливым, нужно было бы, чтобы Анаксагор не только объяснял многое, не упоминая божественного ума, но чтобы он прямо и явно, называя этот ум по имени, устранял его при объяснении некоторой части явлении природы. Возможно, в сочинениях Анаксагора были некоторые места, где он говорил то, что позднее говорил его ученик Еврипид, [а именно] что бог вмешивается лишь в крупные дела, а мелкие предоставляет судьбе , как будто Вселенная подобна трибуналу преторов (de minimus поп curat praetor [о мелочах претор не заботится]). Выше мы видели, что этот философ приписывает некоторые явления случаю, иные необходимости и т. д. и что он призывает на помощь ум лишь тогда, когда не может показать, как необходимость про-изводит какое-нибудь явление...

Я не буду порицать Сократа за его стремление к такому объяснению природы, о каком он говорит. Ведь что могло бы быть более прекрасным или более интересным, чем отчетливо знать в подробностях, почему совершенство механизма мира требует, чтобы каждая планета имела ту форму, величину, положение и ско- рость, какими она обладает, и подобным же образом все прочее? Но такое знание не для рода человеческого, и было бы весьма несправедливо ожидать его от Анаксагора. Не зная всей идеи, следуя которой бог создал мир, невозможно дать те объяснения, каких желал Сократ. Все, что величайшие философы могут сказать об этом, сводится к следующему: раз Земля кругла и находится на таком-то расстоянии от Солнца, значит, эта форма и это положение Земли требовались для красоты и симметрии Вселенной, так как творец этого неизмеримого механизма обладает безграничным умом и безграничной мудростью. Благодаря этому мы знаем вообще, что в этом механизме все идет хорошо, что у него нет недостатков. Но если мы попытаемся показать, прослеживая одну за другой все части мира, что все пребывает в самом лучшем состоянии, в каком оно только может находиться, то мы неминуемо приведем весьма плохие доводы в подтверж-дение сказанного... Философы не лучше могут судить о механизме мира, чем крестьянин о башенных часах. Они знают лишь маленькую часть этого мира, они не знают замысла его создателя, его намерения, его цели, они не знают, в чем состоят взаимные отношения [между частями мира]. Скажите кому-нибудь, что Земля должна быть круглой для того, чтобы легче обращаться вокруг своей оси. Он вам ответит, что было бы лучше, если бы она была квадратной и вращалась медленнее. Это дало бы нам более продолжительные дни. Что разумного вы сможете ответить, если вам надо будет подробно описать, какой беспорядок воз-ник бы во Вселенной, если бы Меркурий оказался больше Земли и ближе к ней? Разве г-н Ньютон,открывший на небесах столько прекрасных математических и механических законов, поручился бы, что если бы вещи оказались не такими, какими он их предположил, либо в отношении их величины, либо в отношении расстоянии между ними или их скоростей, то мир оказался бы беспорядочным, плохо построенным произведением, недоразумением? Разве ум бога не бес-конечен? Он обладает, следовательно, идеями бесчисленных миров, отличных друг от друга, и всеонипре- красны, в высшей степени исполнены порядка, математики. Считаете ли вы, что Земле квадратной и более близкой к Сатурну бог не найдет употребления, равносильного тому, какое он нашел пашей Земле? Заключим отсюда, что Сократ не должен был считать, что Анаксагор обстоятельными доводами докажет ему, что нынешнее состояние всякой вещи — самое лучшее из всех возможных. Лишь бог мог бы это таким образом доказать.

Как могли сделать мы то, чего хотел Сократ в отношении механизма мира, мы, не умеющие сделать это в отношении механизма животного после стольких вскрытий и стольких уроков анатомии, раскрывших нам число, положение, деятельность и т. д. главных органов? Какими особыми доводами можно было бы доказать, что совершенство человека и совершенство Вселенной требуют, чтобы наши глаза в количестве двух были расположены именно так, как они расположены, и что шесть глаз, расположенных вокруг головы, вызвали бы беспорядок в нашем теле и во Вселенной? Можно резонно утверждать, что для того, чтобы дать человеку шесть глаз вокруг головы, не нарушая в то же время всеобщих законов механики, следовало бы перестроить все прочие его органы так, чтобы тело человека было организовано но другому плану и стало бы механизмом другого рода. Но нельзя привести в пользу этого никаких особых оснований, ибо все, что вы можете сказать, будет опровергнуто возражениями столь же правдоподобными, как и ваши доказательства. Необходимо, таким образом, остановиться на следующем общем соображении: мудрость творца бесконечна, его творение, следовательно, таково, каким оно должно быть. Подробности нам недоступны. Желающие проникнуть в эти подробности не могут не оказаться смешными...

АНСЕЛЬМ — архиепископ Кентербернйский, один из самых знаменитых прелатов своего времени... Ниже мы увидим, что он применил для доказательства существования бога довод, из которого извлек для себя значительную пользу г-н Декарт (В)...

... Составленный г-ном Байе37 (Baillet) список авторов, у которых, как полагают, заимствовал свои мысли Декарт, содержит следующие слова: «Святого Анселъма тоже относят к числу старых авторов, из сочинений которых г-н Декарт мог почерпнуть аргумент в пользу существования бога, выводимый Ансельмом из того, что весьма совершенное существо или по крайней мере самое совершенное, какое мы можем постичь, заключает свое существование в себе. Такой аргумент находится в книге «Против безумца», которую этот святой написал, отвечая неизвестному автору сочинения «В пользу безумца», направленному против рассуждения, выдвинутого святым Ансельмом в его книге «Prosologion»» . Заметьте, что г-н Гюэ38 пишет, что Фома Аквинский опроверг этот аргумент...

АРИСТОН — родился на острове Хиос, несколько отошел от взглядов своего учителя Зенона, главы школы стоиков... Он отверг логику и физику, поскольку, по его мнению, логика нам не приносит никакой пользы, а физика превосходит силы нашего ума. Прибавлю к этому, что, сохранив сначала этику, он затем многое из нее отбросил, ибо он хотел, чтобы [в этике] ничего не указывалось об особых обязанностях мужа в отношении его жены, или отца в отношении его детей, или господина в отношении его слуг; чтобы указывалось лишь в общих чертах, что такое мудрость. Сенека с полным основанием порицает его... Аристон утверждал, что природа бога непостижима. Это наводит на мысль, что он совершенно пренебрегал созерцанием божественных вещей (С). По вопросу о недостоверности [наших знаний] он был противником Аркезилая, но если ве-рить Диогену Лаэрцию, то скептицизм в те времена и слабо критиковали, и слабо обосновывали (D)...

Аристон утверждал, что природа бога непости- OiCUMCL. Это наводит на мысль, что он пренебрегал созерцанием божественных вещей. Поскольку он отверг физику по той причине, что ничего в ней не мог понять, правдоподобно, что на том же основании он отверг и богословие... Минуций Феликс39 говорил об этом же взгляде и утверждал, что Ксенофолт и Аристон чувствовали величие бога именно в том, что отчаялись его постичь... Заметьте, что, вообще говоря, не следует подозревать в пренебрежительном отношении к служению богу тех, кто признает необъяснимой природу бога, ибо есть много людей, для которых этот взгляд служит основанием для того, чтобы с еще большим смирением и глубочайшим уважением почитать бога...

(D) Если верить Диогену Лаэрцию, то скептицизм в те времена и слабо критиковали, и слабо обосновывали. Аристон, выступая против Аркезилая, отстаивал взгляд об очевидности [нашего знания]; увидев урода (я имею в виду быка, обладающего маткой), он счел, что его противник извлечет из этого хороший довод в пользу непостижимости [окружающих нас явлений]. «Горе мне,— воскликнул он,— вот сильное доказательство, доставшееся Аркезилаю» . Этот пример показывает, как догматики, желая доказать, что природа животных нам хорошо известна, ссылаются на то, что мы с достоверностью различаем самцов и самок любой породы, поскольку определенные органы настолько же свойственны одному полу, насколько никогда не встречаются у другого. Если они рассуждали таким образом, то бык, о котором я говорил, мог бы послужить примером, используемым для опровержения их доводов. Впрочем, нужно согласиться, что догматики здесь прибегают к очень слабому аргументу. Ведь скептики не отрицают, что по видимости имеется различие между самцами и самками. Они лишь утверждают, что неизвестно, такова ли их природа, какой она кажется. Ссылка на существование вышеописанного быка ни-сколько не служит подтверждением этого взгляда. Разве нельзя ответить на эту ссылку: мы не знаем, обладает ли он на самом деле маткой; может быть, это лишь одна видимость? Аристон спросил однажды одного сторонника акаталепспи40: «Значит, вы пе видите этого богатого человека, сидящего возле вас?» «Нет»,— ответил тот. «Кто же вам выколол глаза?» — возразил

Аристон . Эта аргументация звучит по-детски, ведь учение о непостижимости [действительности] вовсе не предполагает, что мы лишены возможности пользоваться зрением. Согласно Аркезилаю, следовало ответить: видимость богатого человека, сидящего возле меня, поражает мои глаза. Тем не менее я достоверно не знаю, существует ли этот человек и какова его природа...

АРИСТОТЕЛЬ — прозван князем философов или философом из философов, явился основателем школы, которая пережила и в конце концов поглотила все прочие школы . Это не означает, что она не имеет поражений, неудач. В нынешнем XVII в. она подвергается особенно сильным потрясениям . Но католические богословы, с одной стороны, и протестантские — с другой, прибегают к ее помощи, пользуясь ею как маяком, и они так укрепились в своей борьбе против новых философов, которую ведут, опираясь на поддержку светских властей, что нет никаких признаков того, что школа Аристотеля скоро утратит свое господство... Хотя ему можно было бы совершенно справедливо воздать боль-шие похвалы, несомненно, что большинство измышлений и заблуждений относительно Аристотеля имеют своим источником восхваления, которыми его осыпали. Например, разве не лжет тот, кто утверждает, что если в «Физике» Аристотель говорит как человек, то в «Этике» он говорит как бог; что можно сомневаться в том, не ближе ли он в «Этике» к юристу, чем к священнику, или к священнику, чем... к пророку, или к пророку, чем к богу? В примечании я приведу некоторые восхваления, еще более сильные, чем эти. Кардинал Паллави- чйни43 не находит для себя ничего затруднительного в утверждении, что без Аристотеля церковь оказалась бы лишенной некоторых догматов веры (I). Не одни лишь христиане так возвысили философию Аристотеля. Ни-чуть не меньше она вскружила голову магометанам, и рассказывают, что еще сегодня, несмотря на царящее среди них невежество, они имеют школы аристотелевской философии. Те, кто знает, что такое философия, будут вечно изумляться, видя, как в течение веков авторитет Аристотеля до того почитался, что если один из участников диспута цитировал отрывок из этого философа, то человек, отстаивавший противоположный тезис, he осмеливался сказать transeat [опровергаю]! Необходимо было, чтобы он либо отрицал [подлинность] цитаты, либо по-своему ее истолковывал (L). Таким образом, с цитатами [Аристотеля" обращались подобно тому, как в богословских школах относились к Священному писанию. Парламенты, запретившие всякую философию, кроме аристотелевской, могут быть скорее извинены, чем теологи. Ведь независимо от того, убеждены члены парламентов (а это весьма вероятно), что данная философия лучше всех, или они этого не думают, но забота о благе общества могла побудить их запретить новые взгляды из опасения, что академические споры распространят свое вредное влияние на общество и нарушат общественное спокойствие. Но больше всего должно изумить умных людей то, что философские теории Аристотеля так вскружили голову профессорам. Если бы это предубеждение проявилось в отношении его «Поэтики» или «Риторики», было бы меньше оснований удивляться. Но людям кружат голову даже самые слабые из его работ, я хочу сказать о его «Логике» и «Физике» (М). Надо отдать справедливость самым ослепленным сторонникам Аристотеля, что в той области, в которой он противоречит христианству, они его покинули. Этот вопрос важен в высшей степени, поскольку Аристотель утверждал вечность Вселенной и не верил, что провидение распространяется на существа в подлунном мире. Что касает-ся бессмертия души, то неизвестно, признавал ли он его... В то же время, если верить некоторым перипатетикам, он не игнорировал таинства троицы, он умер возвышенной смертью и наслаждается вечным блаженством... Я где-то читал, что до Реформации в некоторых церквах Германии каждое воскресенье читали народу «Этику» Аристотеля вместо Евангелия... В конце концов не следует удивляться, что перипатетизм, такой, каким его преподают в течение многих веков, находит так много покровителей и что его интересы считаются неотделимыми от интересов богословия. Ведь он вырабатывает в уме привычку соглашаться с тем, что лишено очевидности. Это единство интересов должно быть для перипатетиков залогом бессмертия их школы, а для новых философов — основанием для уменьшения их надежд; к тому же есть идеи Аристотеля, которые отвергнуты современнцми философами и которые необходимо одобрить. Протестантские богословы значительно изменили свои взгляды, если верно, что первые реформаторы действительно так резко выступили против перипатетизма, как утверждают...

(I)... В представлениях (remontrances) Сорбонны, на основании которых парижский парламент вынес приговор о раскольниках в 1629 г., содержится следую-щее: нельзя задеть принципы философа Аристотеля, не затронув принципы схоластического богословия, препо-данные церковью. В 1624 г. парижский парламент изгнал из своей среды трех человек, пожелавших публично отстаивать тезисы против учения Аристотеля; запретил кому бы то ни было публиковать, продавать в печатном виде или устно распространять положения, содержащиеся в этих тезисах, под страхом телесного наказания; запретил преподавать какие бы то ни было положения, направленные против древних и апробированных авторов под страхом казни.

(L) Если один из участников диспута цитировал отрывок из этого философа, то человек, отстаивавший противоположный тезис, не осмеливался сказать tran- seat [опровергаю]! Необходимо было, чтобы он либо отрицал [подлинность] цитаты, либо по-своему ее истолковывал. Если кто-нибудь решится оспаривать этот факт, я отошлю его к нескольким напечатанным в XVI в. курсам философии, где господствует следующий метод. Автор доказывает свой тезис прежде всего при помощи авторитетов, а затем доводами. Доказательства при помощи авторитетов — это цитаты из Аристотеля. Ответ на возражения содержит также две части. Прежде всего доказывается, что цитаты из Аристотеля, кажу- щиеся противоречащими тезису автора и служащие до-казательствами его противникам, согласуются с его тезисом. Затем выдвигаются доводы в пользу тезиса по существу, но при этом весьма остерегаются сказать: я признаю, что Аристотель так думал, и тем не менее я не считаю ошибочным мой тезис, где я отстаиваю иное учение. Все искусство свое употребляют на то, чтобы найти в цитатах смысл, согласующийся с предметом спора. Этот метод применяется у сторонников римской церкви еще и теперь в богословских школах 110 отношению к святому Августину и Фоме Аквинскому.

(М) Людям кружат голову даже самые слабые из его работ, я хочу сказать о его «Логике» и «Физике». Чтобы убедиться в слабости этих работ, нужно лишь познакомиться с «Парадоксальными упражнениями против Аристотеля» Гассенди. Он там достаточно приводит доводов против философии Аристотеля вообще, чтобы убедить любого непредубежденного читателя, что она никуда не годна. 13 частности, он там частично ниспровергает диалектику этого философа. Он собрался критиковать таким же образом «Физику», «Метафизику» и «Этику», когда узнал о грозном возмущении партии перипатетиков против него, и он предпочел прекратить свою работу, чем подвергнуться отвратительным преследованиям.

Заметьте, я не отрицаю, что в «Логике» и «Физике» Аристотеля есть много такого, что указывает на возвышенность и глубину его гения. Можно с этим соглашаться и в то же время считать преувеличенными его восхваления... например, как у отца Рапена 44, писавшего: «Ничего систематического и твердого ие появлялось в области логики до Аристотеля. Этот гений, исполненный разума и проницательности, настолько углубился в бездну человеческого духа, что проник во все его пружины посредством точного различения всех его действий. До него никто еще не исследовал эти обширные основания мыслей человеческих, чтобы познать их глубину. Аристотель был первым, кто открыл этот новый путь, чтобы достичь знаний посредством очевидности доказательства и чтобы геометрически прийти к доказательству посредством присущей силлогизму достовер- ности, создав тем самым совершеннейшее творение и величайшее достижение человеческого ума...» Можно достойным образом хвалить трактат этого философа о силлогизме, не употребляя столь чрезмерных выражений. В «Физике» есть ряд весьма возвышенных вопросов, которые он развивает и освещает как большой мастер. Но в конечном счете в основном, в целом это произведение ничего не стоит: infelix operis summa [в целом неудачное]. Главная причина этого заключается в том, что Аристотель сошел с пути, которого держались самые превосходные физики, занимавшиеся философией до него. Они полагали, что изменения, совершающиеся в природе, представляют собой лишь новое расположение частиц материи. Они не признавали возникновения в строгом смысле слова. Это учение Аристотель отверг , и из-за этого он сбился с пути. Он необходимо должен был признать, что возникают новые объекты (etres) и что другие объекты гибнут. Их он отличил от материи, придумал им имена; он утверждал или предполагал вещи, отчетливой идеи которых он не имел. Однако хорошо философствовать без очевидности идей столь же невозможно, как плавать на корабле по морям без Полярной звезды или без компаса. Изменить этой путеводной звезде, т. е. покинуть очевидность,— значит уподобиться путешественнику, который в незнакомой стране отказался от проводника, или хотеть бродить ночью без свечи но дому, не зная расположения его нокоев. Всякий знает бесчисленное множество форм н различных свойств субстанции, которые ввели последователи Аристотеля. Он им показал этот путь заблуждения, и если в XVII в. физика блестяще восстановлена, то это произошло лишь благодаря восстановлению древних первоначал, т. е. посредством обращения к очевидности потому, что было исключено учение о возникновении огромного числа сущностей, о которых наш разум не имеет никакой идеи, и еще потому, что ученые сосредоточили свое внимание на форме, движении и положении частиц материи — на всех тех вещах, которые воспринимаются ясно и отчетливо...

АРКЕЗИЛАЙ — один из знаменитейших философов древности, родился в Питане, в Эолиде... Он стал преемником Кратеса в руководстве платоновской школой и выступил как новатор, основав новую школу, названную второй академией, чтобы отличить ее от школы Платона. Он был решительным противником догматиков. Он ничего не утверждал, сомневался во всем, выяснял все за и против и воздерживался от суждения, ибо (утверждал он) нет ничего достоверного. Он с большим рвением нападал на все, что утверждали другие школы (Е). Вот почему его рассматривали в философии как возмутителя общественного спокойствия... Мы увидим, как он был опровергнут одним отцом церкви (F)... Другие философы охотно нападали на него, но были ли они ему равны в скромности, в отсутствии зависти? Разве они увещевали своих учеников, чтобы те пошли послушать других учителей? А он это делал. Он даже сам отвел одного из своих учеников, признавшегося, что школа одного перипатетика ему была бы приятнее, оп отвел, говорю я, уче-ника к этому учителю и рекомендовал его ему. В другой раз он изгнал из своей школы одного из учеников, оскорбившего Клеанта в стихотворной комедии, и не простил его до тоіі поры, пока оскорбленный не получил удовлетворения. Достоинство этого поступка будет понято лучше, если учесть, что Клеант был преемником Зенона, великого врага Аркезилая...

(Е) Он с большим рвением нападал на все, что утверждали другие школы... Называя его с полным осно-ванием новатором, не ошибаются. Но Диоген Лаэрций заблуждается, считая Аркезилая первым, кто ввел обычай выяснять все доводы за и против. Он сохранил именно дух Сократа и Платона... Тем не менее можно было сказать, что он бы„ъ первым возмутителем общественного спокойствия философов, ибо, помимо того что он воскресил обычай, о котором уже и вспоминать перестали, он применял принцип Сократа с гораздо большим рвением, чем это делалось раньше, и показал себя гораздо более пылким, настойчивым и беспокойным [его последователем], чем первые философы, выдвинувшие этот принцип... Следует, далее, определить характер вещей, понимаемых ясно. То определение таких вещей, которое дал Зенон, опровергалось Аркезнлаем, утверждавшим, что ложь может выступать в виде такой же мысли, как и истина, и, таким образом, невозможно отличить истинное от ложного. Зенон соглашался, что если бы то, чего пет, могло нам представляться в форме того, что есть, то ничего нельзя было бы понять. Но он отрицал сходство идей того, что есть, и того, чего нет; Аркезилай, наоборот, настаивал на этом сходстве: «Incubuit in eas disputationes ut doceret nullum tale esse visum a vero ut non ejusmodi etiam a falso possit» . Вот существо их спора... Я говорил, что Арке-зилай развил дальше сократовскую теорию сомнения; я имел к тому основания, так как он даже не хотел подобно Сократу признать, что он знает, что ничего не знает. Он решительно во всем проводил [принцип воздержания от суждения] и спорил, лишь чтобы убедиться, что основания для утверждения чего-либо нисколько не сильнее, чем основания для отрицания этого...

(F)Мы увидим, как он был опровергнут одним от-цом церкви. Я хочу рассказать о Лактанции. Он претендует на то, что сокрушил всякую философию, утверждая вместе с Сократом, что ничего нельзя знать, и вместе с Зеноном, что верить следует лишь тому, что знаешь . Он подтверждает свое притязание указанием на многочисленность школ, на которые разделилась философия, Каждая приписывает себе истину и мудрость и оставляет в удел всем прочим заблуждение и безумие. Таким образом, какую бы отдельную школу вы ни осудили, вам обеспечено одобрение философов, не принадлежащих к ней. Если вы осудите все школы, то вам обеспечено одобрение наибольшего числа философов, так как каждый из них в отдельности одобрит ваше суждение относительно всех школ, кроме его собственной. Лишь относительно этой школы он противопоставит вам мнение, какое эта школа имеет сама

О себе, выступая судьей п своем деле и, следовательно, давая свидетельство, не заслуживающее доверия... «Ар- кезилай, видя это,— продолжает Лактанций,— ополчился против всех и основал новую школу философии, заключающуюся в том, чтобы вовсе не философствовать» *. Отныне, таким образом, существуют две партии философов: одни приписывают себе знание, другие это знание поносят. Если природа вещей не может быть познана, то разбитой оказывается первая из этих двух партий; если же их природа доступна познанию, то разбита вторая. Если обе партии равны, философию все равно не минует гибель, так как она разделена. «Если, как я учил, наше жалкое положение не позволит человеку достичь знания в собственном смысле этого слова, Аркезилай побеждает. Но он не сможет обосновать свою точку зрения: невозможно, чтобы нам не было известно хоть что-нибудь. Люди обязательно погибли бы, если бы не знали, что полезно и что гибельно для их жизни»... Затем Лактанций дает нам подробный перечень некоторых вещей, которые людям известны, и насмехается над Аркезилаем, который мог развенчать других, лишь развенчав самого себя, поскольку опи могли бы ему ответить: если вы доказываете, что мы не обладаем знанием и что, следовательно, мы не философы, то и вы не философ, так как вы сознаетесь, что ничего не знаете. Таким образом, он губит себя тем же кинжалом, какой он приготовил, чтобы погубить других...

Сделаем несколько небольших замечаний по поводу этого спора.

1. Аргумент, которым пользуется Лактанций, говоря о том, как сокрушить все школы философии, одни посредством других, доказывает слишком много. Атеист, который воспользовался бы сегодня этим аргументом для опровержения христианства, рассуждал бы ошибочно. Христианские секты взаимно осуждают друг друга, я это признаю. Но если вы станете осуждать одну из этих сект по всем пунктам ее учения, то вы вовсе не получите одобрения всех прочих сект.

Лактанций самым жалким образом противоречит самому себе. Он признает, что если люди не обладают знанием, то Аркезилай побеждает. При этом Лактанций притязает на то, что он доказал, что мы слишком слабы, чтобы достичь знания. Почему же он вслед за тем прибавляет, что Аркезилай утрачивает свою победу, поскольку люди обладают многими знаниями?

Примеры, приводимые Лактанцием, ничего не стоят, так как знание различия между хорошей и плохой пищей — это вовсе не знание в том смысле, в каком это слово употребляется в данном споре. Такое «знание» вовсе не ставилось под сомнение акаталеп- тикамп.

Упрек, предъявляемый Аркезилаю в том, что он себе противоречит, стоит не больше фальшивого брильянта; это скорее ухищрение, чем убедительный ДОВОД. Здравый смысл сразу же устраняет это затруднение. Если мне снится, что я не должен верить снам, то я попадаю в ловушку. Ведь если после этого я не буду верить снам, то окажется, что я поверю сну. А если я буду верить снам, то окажется, что я не верю сну. Кому же не ясно, что в этом случае нужно исключить пз числа всех снов тот, который меня предостерегает, чтобы я в сны не верил? Посмотрите у Секста Эмпирика, что отвечают скептики на это возражение.

Признание Лактанция относительно физики вовсе не подходит для обоснования его тезиса. Из этого признания можно извлечь доводы против защищаемой им точки зрения.

АРМИНИЙ, Жак — профессор богословия в Лейдене... Родился в 1560 г.*... Мартин Лидиус (Lydius), профессор богословия в Франекере, счел Арминия человеком чрезвычайно подходящим для опровержения одной работы, в которой некоторые священники из Дельфта опровергали учение Теодора Беза о предопределении. Уступая просьбам Лпдиуса, Арминий ваялся за опровержение этой работы. Но по мере того как он ее изучал и сопоставлял доводы за и против, он все более убеждался в справедливости взгляда, который собирался опровергнуть. А затем он пошел еще дальше этих священников иэ Дельфта. Он вместе с ними осу-дил суиралапсария Беза, после чего признал, что для че-ловека существует лишь выбор, имеющий основанием подчинение грешников зову божьему через Иисуса Христа... Сразу же в академии разгорелись споры о благодати... (Е)...

(Е)... Я хочу сказать, что он сообразовался с методом апостола Павла. Этот великий апостол, вдохновляемый богом и руководимый во всем, что он писал, непосредственно святым духом, представлял себе возражение, которое может выдвинуть против учения об абсолютном предопределении естественный свет разума. Он понимал всю силу этого возражения и приводит его. ни на йоту не умаляя его силы. Бог сострадает тому, кому пожелает, и ожесточает того, кого желает ожесточить *,— таков тезис апостола Павла, и вот трудность, с какой он предполагает здесь встретиться. Но ты мне скажешь: почему же он недоволен нами, людьми, кто же может сопротивляться его воле? ** Выдвигая это возражение, невозможно достичь большего, чем это сделал здесь апостол Павел; двадцать страниц рассуждений самых утонченных молинистов не дали бы больше. Какой вывод молпнпстьг могли бы сделать, кроме того, что, согласно гипотезе Кальвина, бог желает, чтобы люди грешили? А это, как признал аносгол Павел, именно то, что ему можно возразить. Но что же он отвечает на это? Разве он ищет каких-нибудь различений или смягчений [остроты этого вопроса]? Разве он отрицает сам факт? Признает ли он лишь часть этот факта? Входит ли он в какие-нибудь подробности? Устраняет ли он двусмысленность слов? Ничего этою он не делает. Он прибегает лишь к верховному могуществу бога и к высшему праву творца распоряжаться своими созданиями по своему усмотрению, по нраву, принадлежащему творцу. Но кто ты такой, о человек, чтобы спорить с богом? Разве сотворенная вещь может спрашивать у того, кто ее сотворил, почему ты меня

* Послание к римлянам, IX, 18.

** Там же, 19.

так, а не иначе создал? Он считает, что здесь мы имеем дело с непостижимостью, которая должна положить ко-нец всем спорам и вменяет в обязанность нашему разуму абсолютное молчание. О глубина, богатство и мудрость познания божьего, восклицает он, как непостижимы его решения и как неисповедимы пути его! Все христиане обязаны считать эти слова апостола Павла относительно споров о благодати окончательным приговором в последней инстанции без права обжалования, или, скорее, это поведение апостола Павла должно научить их никогда не спорить о предопределении и сразу же воздвигать этот барьер перед всеми ухищрениями ума человеческого и когда они сами по себе возникают [в нашем сознании] в момент размышления об этом великом предмете, и когда перед нами их выдвигает другой человек. Самый краткий и самый лучший путь для этого — сразу же противопоставить прочную плотину наводнению рассуждений и рассматривать указанное изречение апостола Павла как стоящий среди волн непоколебимый утес, на который набегают огромные волны. Они набрасываются на него в ярости, но их удары безрезультатны, они лишь разбиваются об утес. Все стрелы, направленные против такого щита, постигнет судьба стрел Приама...

...Если бы Арминий поступал так всякий раз, когда его разум подсказывал ему сильные доводы против ги-потезы реформатов49, или всякий раз, когда он чувствовал себя призванным ответить спорящим, его поведение было бы в высшей степени мудрым и апостольским. В этом случае он употребил бы должным образом свет своего ума.

Если он находил в общепринятом учении что-либо неприемлемое, если ему стало легче от принятия менее непреклонного взгляда, он мог доставить себе такое удовольствие, сохранив этот взгляд для своей личной пользы. Но этим взглядом он должен был наслаждаться в молчании, я хочу сказать, не нападая на общепринятое мнение, поскольку он не мог совершить такое нападение, не вызвав гибельного бушевания стра- стей в церкви. Молчание уберегло бы и его самого от множества бед...

Но, скажут, не нарушил ли бы он своих обязанностей, не оказался ли бы он недостойным сана священника, если бы не трудился над просвещением своих слушателей, которых, как он считал, убедили поверить ложному учению? Следует ответить, что два главных основания освобождали его от необходимости говорить об этом. Первое заключается в том, что он не считал отвергаемую им гипотезу вредной для спасения людей, второе — в том, что его новый взгляд был бесполезен для устранения главных трудностей, встречающихся в вопросе о предопределении. Признаемся, что, безусловно, самая малая истина достойна того, чтобы ее высказывали, а от любого заблуждения, даже самого незначительного, предпочтительнее излечиться. Но поскольку условия времени и места не допускают того, чтобы высказывание новых взглядов, будь они сколь угодно истинными, происходило, не вызывая беспорядков в университетах, в семье, во всем государстве, во сто крат лучше оставить все как было, чем предпринимать попытки преобразований. Лекарство в таких условиях будет вреднее болезни... Я исключаю тот случай, когда затрагивается вопрос о спасении душ и когда речь идет о том, чтобы их исторгнуть из лап дьявола... В этом от-ношении ничто не заставляло Арминия выступать против общепринятого учения: он но считал, что, следуя гипотезам Кальвина, люди рискуют своим спасением. Рассмотрим другую сторону его поведения, которую тоже нельзя оправдать. Он заменил систему взглядов, полную вопиющих противоречий, системой, которая, собственно говоря, ведет к не меньшим противоречиям... Ведь едва сторонники Арминия отвечают на некоторые возражения, которые, по их мнению, нельзя опровергнуть, придерживаясь системы Кальвина, как они оказываются перед лицом направленных против них ар-гументов, от которых могут спастись лишь посредством искреннего признания слабости нашего ума или указания на непостижимую бесконечность бога. Разве стоило для этого противоречить Кальвину? Нужно ли было прибегать к таким тонкостям вначале, если затем стало необходимо прибегнуть к помощп этого убежища? Почему бы вам не начать с этого, раз вы рано или поздно все равно к этому приходите?.. Недостаточно отразить первые удары, нужно также отвечать на последующие возражения до тех пор, пока все сомнения не будут разъяснены. Но на это не способны ни гипотезы Арми- Ния, ни гипотезы молинистов, ни даже гипотезы со- циниан...

БОЛЬЕ (Beaulieu) Луи-Леблан — священник, профессор богословия в Седане в XVII в... Болье участвовал в полемике между французскими священниками, спорившими, между прочим, и о принципе веры... Некоторые убедились, что в этом споре много недоразумений (F)...

(F)... Рассмотрим высказывание г-на Болье... о том, что невозможно математически доказать боговдохновен- ность священных книг. Сравним это с ответом г-на Со- рена 50: «Если г-н Леблан понимает под математическим такое доказательство, против которого не могут восстать наша плоть и кровь, то верно, что божественность Писания не может быть доказана математически. Но это не мешает тому, что она может быть доказана морально таким образом, который исключает всякое сомнение, что явно противоречит принципам Жюрье 5'» . Разве сравнение двух этих высказываний не заставляет признать, что г-н Болье и г-н Сорен проповедуют в сущности одно и то же?.. Раскроем еще имеющееся здесь недоразумение. Г-н Сорен воображает, что, по мнению его противника, доказательства божественности Писанин не исключают сомнений. Это положение полно двусмысленности. Противник Сорена не утверждает, что люди, понявшие вес и силу этих доказательств, должны пребывать в каком-то сомнении. Он не лишает этих людей полной уверенности, полной убеж-денности. Он находит лишь, что эти люди не считают противоположное [убеждение] невозможным, как это признано относительно положений, доказанных мате-матически. Ведь нам ежедневно случается быть убеж- денными в чем-то без капли сомнения, хотя мы при этом и знаем, что противоположное мнение возможно...

...Таким образом, не следует критиковать богослова, уверяющего, что мы совершенно убеждены в истинности учений, сообщаемых нам пасторами, хотя доводы, на которые они опираются, не позволяют нам считать невозможным, чтобы дело обстояло иначе, чем утверждают пасторы. Вспомним, что г-н Сорен отвергает притязания на геометрические доказательства. Он удовлетворяется моральным доказательством, против ко-торого могут восстать лини, наши плоть и кровь. Но в этом же состоит и учение его противника... Моральное доказательство не представляет собой чего-то неделимого в отличие от доказательства геометрического. Моральное доказательство может быть более доказательным или менее доказательным, оно может обладать различной силой — от значительной до весьма большой вероятности. Таковы границы этого доказа-тельства. Нужно, таким образом, пройти длинный путь от момента, когда наше доказательство можно назвать моральным, до момента, когда становится возможным назвать его физическим, метафизическим или геометрическим. Г-на /Кюрі.е, возможно, ввело в заблуждение то обстоятельство, что достоверность и очевидность, с какими мы знаем о существовании Юлия Цезаря, римской республики и т. д., не считаются знанием, а признаются человеческой верой, мнением, не более того, ибо [эта достоверность и очевидность" возникают в результате морального доказательства. И поскольку он видел, что боговдохноненность Писания не может быть доказана доводами, столь же убедительными, как доводы, доказывающие, что существовал Цицерон, он боялся сказать, что боговдохновенность доказывается морально. Если таковы были его мысли, то он не попял сути дела, ибо вовсе неверно, будто основанием достоверности и очевидности, с которой мы знаем о существовании римской республики, является простое моральное доказательство и будто наша убежденность в этом лишь акт человеческой веры или мнения. Это — знание в собственном смысле слова, это — заключение силлогизма, большая и меньшая посылка которого — положения ясные и необходимо истинные. Здесь налицо по меньшей мере физическое доказательство...

Выскажемся теперь о замечании г-на Сорена, что если г-н Леблан понимает под математическим доказательством такое, против которого не восстают наша плоть и кровь, то верно, что божественность Писания не может быть доказана математически. Желательно, чтобы у нас было правило для различения возражений, происходящих только от плоти и крови, ибо каждая христианская секта утверждает, что плоть и кровь возмущаются возражениями, выдвигаемыми против данной секты другими сектами. Таким образом, дело сводится к взаимным насмешкам. Мы очень далеки от разрешения спора между ними, от утверждения, что одно из этих учений оспаривается доводами, подсказываемыми плотью и кровью. Выяснение того, имеет ли некая трудность, некое возражение своей основой плоть и кровь, ведет к бесконечному спору. Прибавлю, что есть истины, против которых не спорят даже люди, наиболее заинтересованные в том, чтобы их оспорить, наиболее против них предрасположенные, наиболее пристрастные. Порфирий52, великий враг христианской религии, великий ревнитель язычества, соглашался с некоторыми истинами факта, на которые ссылались христиане. Интерес дела, за которое он боролся, и его пристрастность требовали, чтобы он эти истины отрицал, ибо в споре получаешь большое преимущество. отвергнув всю совокупность утверждаемых противником фактов и все выводимые из этих фактов следствия. Г-н Сорен, чрезвычайно убежденный, что плоть и кровь не возражают против римской церкви, на что ссылаются протестанты, хорошо знает, что, когда идет речь о каком-нибудь чуде, связанном с мощами, протестанты отрицают этот факт, прибавляя, что, если бы даже это чудо было несомненным, это не доказывало бы обоснованности культа поклонения мощам. Таким образом, согласно лучшим правилам спора, старательно соблюдаемым ортодоксами, Порфирий мог обратить закон спора против христиан, отвергнув не только следствия из признаваемых ими фактов, но и сами факты. Плоть и кровь, я хочу сказать предрассудки и страсти, побуждали его к отому, так как, чем больше положений заставляешь противника доказывать, тем более его запутываешь и утомляешь. Отчего же этот враг Иисуса Христа вовсе не отрицал некоторых фактов, на которые ссылались христиане? Не потому ли, что эти факты можно было отстаивать посредством доводов гораздо более ясных, нежели те доводы, которыми поддерживались положе-ния, отрицаемые Порфирием? Я ничего не решаю. Мне достаточно сказать, что плоть и кровь иногда складывают оружие и подчиняются ясности, хотя она нам вовсе не нравится.

БОРЕЙ (по лат. Boreas) — один из четырех главных ветров и одно из божеств язычества... «...он был провозглашен торжественно, особым законом родственником афинян, так как его жена Орифия была афинянкой» ...Существует несколько версті относительно обстоятельств похищения Орифнн (G).

(G) ...Пусть мне не говорят, что Аполлоний54 заслуживал бы осуждения, если бы, желая исправить афинян, он опроверг вымыслы, которые они рассказывали о Борее. Вовсе не нужно ссылаться на это, поскольку между оскорблением смешных традиции и признанием их истинности существует разумная середина. Здесь не о чем спорить: это позиция, какую должен был занять философ, убежденный, что опровержение этого вздора вызовет раздражение слушателей. Но какое безобразие! Афиняне, столь утонченные, столь учтивые, столь просвещенные, дают себя убедить в том, что дочь одного из их царей прониклась любовью к ветру, отдалась ему, забеременела от него, что этот брак установил союз между афинянами и ветром и что они получат большую поддержку от этого союзника, попросив его участвовать в войне против персов. Свое убеждение в [истинности] всего этого они подтвердили, издав соответствующие законы, воздвигнув храм, празднуя соответствующую годовщину. Я это отмечаю, с тем чтобы никто не возразил мне, будто похищение Орифии рассматривалось в Афинах как поэтический вымысел, игра фантазии. Такое возражение чрезвычайно ложно. Все, что я говорил о Борее, было для афинян предметом веры. Я думаю, что вначале было лишь фантастическое произведение поэта, распеваемое на перекрестках. Но в конце концов эта фантазия оказалась включена в систему общественной религии. Скажем то же и о других составных частях языческой религии и тем самым отметим значительное различие между магометанством и язычеством. Магометанство основал обманщик. Он ставил своей целью обмануть людей. Но языческая религия возникла из [образов], созданных игрой фантазии некоторых поэтов, вовсе не помышлявших, чтобы их вымыслы были освящены, и придумавших их лишь для забавы. О них можно сказать: hae nugae seria ducent in mala [когда слишком много шутят, это к добру не приведет]. С тех пор как однажды эти шутки стали рассматриваться в качестве предмета веры, эта вера уже никогда не ставилась под сомнение. В связи с этим египтяне могли говорить грекам: вы всегда остаетесь детьми. Но греки с еще большим основанием могли бросить такой упрек египтянам. Среди них не найдешь автора, достойного того почтения, какое вызвал Диодор Сицилийский55 у одного римлянина, сказавшего, что это первый человек среди греков, бросивший заниматься глупостями.

Я не утверждаю, что все афиняне были так простоваты, чтобы верить этим сказкам. Я вспоминаю ответ, который Платон влагает в уста Сократа, когда его спросили, верит ли он в истинность предания о похищении Орифии... «Если я вместе с мудрецами сочту, что это мнение ложно, я не скажу бессмыслицы» ... Из этих слов видно, с одной стороны, что наиболее просвещенные люди судили об этом так, как следовало, а с другой — что соблюдалась известная сдержанность, когда это мнение излагалось в сочине- шш, представляемом публике. Как бы там ли было, бесчисленное множество афинян, исполненных ума и здравого смысла в любых иных областях, во сто крат более способных обмануть, чем быть обманутыми, искренне верили в то, что им говорили о Борее II Орн- фии. Это факт, достойный изумления. В нем заключено хорошее нравоучение относительно слабости человеческого рассудка. Будем же судить о древности на основе современности. Сегодня в Риме, где столько ума и благоразумия, обычно верят в большую часть преданий, лежащих в основе культа часовен. Лишь немногие, более сильные умы этому не верят. Так надо судить об этом и когда речь идет о Древней Греции.

БРАХМАНЫ — индийские философы, о которых Страбон56 сообщает очень странные вещи ... Брахманы говорили, что наша жизнь должна быть признана состоянием постижения, а смерть — рождением к жизни настоящей и блаженной для тех, кто был хорошим философом. Они прибавляли, что в человеческой жизни нет ни добра, ни зла... Они создавали, совсем как Платон, басни, касающиеся бессмертия души, су-дилищ ада и других подобных вещей... У них очень странные взгляды на небытие и нравственность, имеющие много общего со взглядом наших квиетистов57 (К). (К)... «Брахманы уверяют, что мир лишь иллюзия, сон, обман чувств и что тела для истинной жизни должны перестать быть самими собой и раствориться в небытии, которое своей простотой образует совершенство всего существующего... Их мораль еще более односторонне искажена, чем у наших стоиков. Они так высоко ставят апатию или безразличие, которым они приписывают всю святость, что утверждают, что надо превратиться в камень пли статую, чтобы достичь совершенства. Они учат, что у мудреца не только не должно быть никаких страстей, но что ему не дозволено иметь никаких желании. Таким образом, мудрец должен постоянно стараться ничего не желать, ни о чем не думать, ничего не чувствовать и до такой степени изгнать из своего ума всякую мысль о добродетели и святости, чтобы в нем не было ничего противоположного совершенному покою души. Глубокое усыпление ума, говорили они, отдых всех сил, постоянное сдерживание чувств — вот что составляет счастье человека. В этом состоянии он уже не подвержен переменам, для него пет больше переселения душ (transmigration), нет никаких перемен, никакого страха за будущее, так как, собственно говоря, он ничто. Или если желательно, чтобы он был чем-то, то он мудр, совершенен, благ, или, одним словом, он бог и вполне подобен богу Фо 58. Все это, без сомнения, несколько близко к безумию. Против этого странного учения китайские философы развертывают всю силу своего красноречия. Они рассматривают совершенное безразличие как нечто чудовищное для нравственности и как ниспровержение гражданского общества» . Я оставляю в стороне основательное и краткое опровержение, которое приводит патер ле Гобьен59. Но прошу вас заметить, что это чудовищное безразличие — из-любленная догма квиетистов и, согласно ей, настоящее блаженство заключается в небытии. «Тогда в этом тройственном безмолвии слов, мыслей и чувств, находясь в духовном сне, в мистическом опьянении или, скорее, в мистической смерти, все сдерживаемые силы от внешнего обращаются к центру. Бог, пребывающий в центре, дает себя чувствовать душе божественными прикосновениями, приятностью, проникновенностью, неизъяснимой прелестью. Придя таким образом в состояние возбуждения, душа затем тихо успокаивается... и находит сладкий отдых, возносящий ее выше наслаждений и экстаза, выше самых прекрасных откровений, понятий и божественных умозрений: теряется [сознание] собственных переживаний и собственного существа»**. Не думайте, что г-н Лабрюйер 60 преуве-личивает. В его книге вы найдете доказательства. Вот, напряме]), выдержка из Молино61: «Когда божествен- ный супруг сдерживает ее [души] способности, она засы нает сладко и спокойно. В этом сне она наслаждаете, неизъяснимым покоем, не зная, в чем заключаются е наслаждения». Вы там найдете, что «сверхчувственна душа должна быть безразличной ко всем вещам, ка. к телесным, так и к духовным, как к преходящим, та: и к вечным благам; должна предать прошлое забве нию, а будущее предоставить божьему провидению і отказаться во славу бога от настоящего»; что самозаб вение души должно зайти так далеко, «чтобы действо Еать без сознания, как лицо, более не существующее»; что «душа в этом случае больше не чувствует, не ви дит, не знает; она, не видит ничего исходящего от бога ничего в нем не понимает, ничего в нем не различает нет больше любви, света знания»; что, «не чувствуя себя, эта душа не в состоянии что-либо искать и что- либо делать. Она остается такой, какой была: этого ей достаточно. Но что же она делает? Ничего, ничего, всегда ничего». «Безразличие этой возлюбленной настолько велико, что она не может склониться ни в сторону наслаждений, ни в сторону воздержания. Ей все равно, что жизнь, что смерть, и, хотя ее любовь стала несравненно большей, чем когда-либо, тем не менее она не может желать рая, так как находится в руках своего супруга [бога] как вещь несуществующая. В этом заключается следствие самого полного превращения в ничто». «Совершенная молитва созерцания отделяет человека от самого себя, избавляет его от всего живущего, приводит его к смерти и к успокоению в Gore. Он в восторге, что соединен с богом, не сомневаясь, что он от него отличен. Он приведен к небытию, он больше себя не сознает, он живет и не живет, он действует и не действует, он есть и его нет».

В Европе, как и в Китае, немало красноречивых опровержений этих безумных галлюцинации. Однако, к стыду нашего века и наших стран, они находят себе защитников, которые заставляют себя бояться. Заметьте, что учение брахманов в некотором отношении менее ужасно, чем учение наших мистиков, ибо эти последние основывают безразличие и совершенный покой души на преобразовании души в бога, которое

они объясняют аналогией с брачным совокуплением. «Важнейший союз,-- говорят они,— это сверхчувственный брак, при котором происходит общение субстанций, когда бог берет душу себе в жены и с ней соеди-няется, но не лично и не посредством какого-то акта или способа, а непосредственно, сводя все к единству... Душа не должна и не может более проводить различие между богом и собой. Бог есть она и она есть бог с того момента, как в брачном совокуплении она влилась в бога, пребывает погруженной в него, не имея возможности ни отличить, ни найти себя. Истинное брачное совокупление происходит посредством смешения души с ее богом... Брак совершается, когда душа пребывает [как бы] мертвой и бездыханной в руках супруга, который, видя ее наиболее расположенной, соединяется с ней. Но брачное совокупление происходит лишь тогда, когда душа настолько растаяла, обращена в ничто, лишена себя, что может вся, без ограничений, излиться в своего бога. Тогда происходит удивительное смешение создания с его создателем, приводящее к их единству» .

Это учение с точки зрения метафизики до чудовищного абсурдно, так как если есть что-либо достоверное в наиболее ясных идеях, то самое невозможное из всех невозможностей — это реальное превращение бога в человека и человека в бога. Даже Овидий и другие языческие поэты не были настолько безумны, чтобы говорить о такой метаморфозе...

129

5 II. Бейль

БЮНЕЛЬ Пьер — родился в Тулузе, был одним из самых тонких стилистов, писавших на латинском языке в XVI в. ...Однако, это был человек, заслуживающий большего почтения за свой добрый нрав, чем за утонченность своего литературного стиля. Он не гонялся ни за богатством, ни за успехом в жизни; довольствуясь необходимым, он старательно занимался совершенствованием своей души (С)... Имеются «Латинские письма» этого честного человека, написанные

крайне безупречно и содержащие любопытные факты (Е)...

5*

131

(С) Довольствуясь необходимым, он старательно занимался совершенствованием своей души... Итак, это был честный человек. Это был тот, кого искал Диоген. Все люди должны к этому стремиться. Глазным же образом так должны поступать все христиане, но этого-то они не делают. Среди шестисот тысяч христиан едва ли найдется один, поступающий так. У приверженцев Реформации имеется небольшой катехизис, где первый вопрос гласит: зачем бог поместил нас в мир? Катехизис отвечает: чтобы познать бога и служить ему. Это вообще принцип всех христиан, но это принцип лишь теоретический, лишь чисто спекулятивный. Если бы ответ христиан соответствовал их практической морали, то все христиане, за исключением немногих, ответили бы, что бог ввел их в мир, чтобы они обогащались, достигали почетных должностей, ибо в действительности это цель всех их забот. Правда, многие сначала мечтают лишь о том, чтобы выйти из нужды. Но если они достигают достаточного благополучия, то немедленно начинают стремиться к тому, чтобы значительно возвеличить себя, и добиваются того, чтобы шаг за шагом достичь самого возвышенного положення в обществе... Лица, обязанные в силу их сана осуществлять на деле предписание Иисуса Христа [о необходимости] пренебрегать мирским, слишком часто забывают об этой обязанности. Они чрезмерно кичатся тем, что копят деньги, возвеличивают свою семью, способствуют возвышению своих клиентов. В связи с этим мне вспоминается то, что некогда рассказал один почтенный человек. Он был у г-на *** с девятью пли десятью другими лицами, беседовавшими о различных вещах. В конце концов разговор зашел о достоинствах одного священника. Один из этих господ порицал его довольно откровенно за некоторые недостатки. Тут взял слово другой и, прямо не оправдывая этого священника и не отвергая только что выдвинутых против пего обвинений, высоко оценил другие его черты, более благоприятно его аттестующие. «Нет лучшего друга, чем этот священник,— ска- зал он,— нет лпца более горячо, чем он, творящего добро тем, кто полезен ему. Он устроил пенсию тому- то и тому-то. Такой-то и такой-то получили благодаря его рекомендации пост, дающий две тысячи ливров ренты, и они на пути к большому успеху. Другие приводят в движение колесницу своего успеха благодаря тайному совету, который им дал этот священник: [например], закупить товары, которые через короткое время должны были подорожать. Иные страстно желавшие получить судейские должности сумели устранить трудности, стоявшие на их пути, благодаря этому священнику». После того как он закончил это перечисление достоинств, он предоставил возможность говорить любому, кто хочет, и тотчас же заговорил г-н ***. «Я очень шокирован, — сказал он,— тем, как вы восхваляете преемника апостолов. Я не пашел бы странным, если вы таким образом восхваляли бы язычника или даже какого-нибудь мирского сторонника нашей религии. Но для меня невыносимо то, что вы изобра-жаете в качестве прекрасных поступков слуги Иисуса Христа...» Это, несомненно, весьма христианские мысли. Но в том испорченном мире, в котором мы живем, это — платонические идеи. Ни в свете, ни в церкви нельзя уже больше найти пренебрежения к богатству и к высокому положению, которые характеризовали нашего Бюнеля. Мы достигли вершины испорченности, вследствие чего почти пет человека, который не презирал бы тех, кто сохраняет равнодушие [к богатствам и почестям]; и как верно то, что истины Евангелия, которое люди читают и слушают каждый день, мало действуют на наше сердце! Восхваляют литера-тора и восхищаются им, если он умеет обогащаться и карабкаться по служебной лестнице, если он, чтобы достичь успеха, делит свое время на две части: одну отдает книгам, а другую — домогательствам благосклонности великих мира сего и поискам собственной выгоды. Такого человека, в сущности заслуживающего всяческого презрения, вовсе не презирают. Л на Бюнеля и подобных ему, в сущности достойных всяческого уважения, смотрят с презрением. Вот как распределяются оценки!..

(Е)... и содержащие любопытные факты. Приведу пример. Там сообщается, что один профессор в Падуе критиковал на своих уроках тех, кто, будучи привязан к изучению философии, что не так уж обязательно для христианина, пренебрегал всю жизнь святыми книгами или брался за них слишком поздно. Доводы этого профессора были столь сильны, что они задели кое-кого из числа тех, кто заслуживал такой кри-тики. Но письмо Садоле62 побудило их отказаться от своего решения. Они начали было отказываться от своей наложницы, т. е. философии, чтобы отдаться теологии как целомудренной супруге, когда письмо Садоле их вновь вовлекло в связь с наложницей... Вот по какому случаю было написано это письмо. Ре- жинель Полюс63 написал Садоле. обращаясь к нему с просьбой сделать так, чтобы Лазарь Бонамикус64 занялся священными книгами или по крайней мере оставил риторику, занявшись изучением философии. Полюс надеялся, что на изучении философии Бонамикус долго не задержится, что оно поведет его гораздо дальше. Он считал, что Бонамикус заметит, что свет фи-лософского познания может привести человека в конце концов лишь к выводу, что он ничего не знает; что здесь поп plus ultra [предел] философии, откуда с необходимостью следует заключить, что ум человеческий нуждается в ином свете, чтобы рассеять мрак своего невежества. Но где же еще можно найти этот свет, как не в откровении? Садоле ответил, что считает странным презирать философию, поскольку без нее не может существовать теология. И затем он подробно разбирает преимущества философии. Бюнель разъясняет это письмо и показывает, что подлинное мнение Садоле не таково, каким оно кажется сначала. Но как бы там ни было, я нахожу, что суждение Полюса — самое разумное, какое можно сделать относительно философии. И я восхищен тем, что такой автор, [как Бюнель], подтверждает сказанное мной неоднократно: что нага разум пригоден лишь для того, чтобы все запутать и вызвать сомнение во всем. Едва он возведет свое строение, как уже показывает вам средства его разрушения. Это подлинная Пенелопа, распускающая за ночь холст, который она наткала за день. Таким образом, самое лучшее, что можно извлечь из философии, изучая ее,— это признание того, что она ведет к заблуждению и что мы должны искать иного путеводителя, каким является свет [откро-вения].

ВАЙЕ Франсуа де Ламот ле — парижанин, ординарный государственный советник и воспитатель герцога Анжуйского, единственного брата короля Людовика XIV... Это был человек мудрый, образом жизни похожий на древних мудрецов, истинный философ, презиравший даже дозволенные удовольствия, страстно любивший кабинетную жизнь, чтение и сочинение книг. Эта правильность его образа жизни, эта суровость его нравов не помешали заподозрить его в том, что он не придерживался никакой религии... Такое подозрение основывалось, но-видимому, на известных диалогах, вышедших в свет под псевдонимом Оразиуса Тиберо, и на том, что вообще в своих произведениях он проявлял чересчур большую склонность к скептицизму и к принципам пирронистов. Несомненно, в его диалогах под псевдонимом Оразиуса Тиберо много вольнодумства; но тот, кто заключил бы из этого, что Ламот ле Вайе не придерживался никакой религии, высказал бы безрассудное мнение, потому что существует большая разница между тем, кто свободно излагает все, что может быть сказано против веры, и тем, кто считает все это совершенно истинным...

ГВАРИНИ (или Гварен) Баптист — родился в Ферраре в 1538 г. Его трагикомедия «Пастор Фидо» принесла ему известность — в большей мере, чем все другие его произведения,— а также почетные посты, которые ему дал его господин — герцог... Гварини касается здесь одной из непостижимых тайн природы (Е)...

(Е)... Заключение пьесы следующее:

Или в натуре совершенство есть едва ли, Коль нас склоняет к осуждению морали, Иль надо быть самой морали строже, Чтоб наши склонности природные стреножить. Без откровения Моисея здесь ничего нельзя понять, и я много раз удивлялся тому, что древние философы так мало уделяли зтому внимания. Я говорю только о тех философах, которые нрпзнавалп единою бога; ибо те, кто, следуя религии своей страны, принимал множественность богов, не имели никаких затруднений: им было достаточно предположить, что один из богов — причина природной склонности, а другие божества внушают нам влечение совести и идеи чести. Трудности вставали только перед теми, кто был убежден, что Вселенная — дело рук единого бесконечно благого бога. Как могло случиться, что, будучи подчинен такому началу, род человеческий влечется ко злу почти непреодолимым соблазном (я имею в виду наслаждения), что его отвращает от зла лишь боязнь угрызений совести или позора и многочисленных кар, что он проводит всю свою жизнь в этом противоборстве страстей и бросается из стороны в сторону, побеждаемый то наслаждением, то страхом перед его последствиями? Манихейство63 возникло, по-видимому, в результате упорного размышления над этим плачевным состоянием рода человеческого.

ГОББС Томас — один из величайших умов XVII столетия, родился в Малмсбери, в Англии, 5 апреля 1588 г. В Париже он написал трактат «О гражданине» (Е)... Он сохранял остроту ума вплоть до своей последней болезни, хотя прожил более девяноста одного года. Его долгая жизнь всегда была жизнью достойнейшего человека. Он любил свою родину, был верен своему королю, был хорошим другом, милосердным, всегда готовым оказать услугу человеком. Его считали атеистом, но те, кто писал о его жизни, утверждают, что он придерживался весьма ортодоксальных воззрений в вопросе о природе бога (М). Говорили также, что он боялся привидений и злых духов (N). (Е) В Париже он написал трактат «О гражданине»... Из-за этого произведения Гоббс нажил себе много врагов, но в то же время заставил признать наиболее проницательных читателей, что никто до него не вникал так хорошо в сущность политики. Я не сомневаюсь, что он многое преувеличивал; это обычно для того, кто пишет, чтобы опровергнуть мнение, внушившее ему большое отвращение...

...Что касается неудобств, которые могли бы породить предположения Гоббса, если их осуществить на практике, то об этом надо говорить отдельно. Я повторяю, что это не то место, по которому надо бить, ибо разве противоположная система [правления] пе обнаруживает на практике многих неудобств? Пусть де-лают что хотят, пусть создают систему лучше, чем Платон в «Государстве», Мор в «Утопии» и Кампа- нелла в «Городе Солнца» и т. д.; все эти прекрасные идеи окажутся ограниченными и полными недостатков, как только их захотят применить на практике. Человеческие страсти, порождающие друг друга с поразительным разнообразием, сразу же разрушили бы надежды, возлагаемые на эти прекрасные системы. Посмотрите, что происходит, когда математики хотят применит!, к материи свои умозрительные понятия о точках п линиях. Они делают все, что хотят, со своими линиями и поверхностями; это чистая идея нашего ума; ее можно изменять в том, что касается размеров, как нам заблагорассудится, и поэтому мы доказываем великолепнейшие вещи относительно природы круга и бесконечной делимости непрерывной функции. Но все умозрительные понятия эти оказываются недостаточными, если применить их к существующей вне нашего ума, твердой и непроницаемой материи. Аналогичную картину дают нам человеческие страсти, если сопоставить их с умозрением человека, создающего себе отвлеченные идеи совершенной системы правления...

(М) Те, кто писал о его жизни, утверждают, что он придерживался весьма ортодоксальных воззрений в вопросе о природе бога. Из всех моральных достоинств Гоббса только отношение к религии вызывает некоторые сомнения. Он был откровенен, учтив, общителен с теми, кого знал, был хорошим другом, милосердным к бедным, заботливым родственником, ревностным по- борником справедливости и никогда не заботился о накоплении богатства.

Это последнее качество имело благоприятное влияние на его жизнь, ибо здесь пе было источника, из которого рождается самое плохое качество — скупость. Те, кто знал Гоббса, могли не задавать ему вопроса, чтит ли он добродетель, его можно было спросить:

Разве твоих недостаточно лет, чтобы знать: