О феномене З.Я.Белецкого

Мысль написать о личности и деятельности профессора Зиновия Яковлевича Белецкого, в семинарах которого я участвовал в течение ряда лет, зародилась давно. И не только у меня, но также у Владислава Жановича Келле, который в свое время входил в окружение проф.

«Эпизод» означает малозначительный, частный случай. Между тем факты, которые авторы привлекают, свидетельствуют об обратном: о значительности «дел» и личности проф. Белецкого, его существенной роли в судьбах советской философии послевоенного периода. Сами Г.Батыгин и И.Девятко признают, что «без ... «белец- кианства» советская философия неполна, ущербна — в ней остаются лишь бессовестные злодеи и угнетенные умники с фигой в кармане» (Ук. соч. С. 87). И если тем не менее имя З.Я.Белецкого не упоминается в 5-томной «Философской энциклопедии», в частности в статье «Философская наука в СССР», где приводятся десятки второстепенных имен, то это обстоятельство объясняется рядом причин. К числу последних прежде всего следует отнести неординарность случая, когда в условиях сурового тоталитарного режима некий человек по фамилии Белецкий позволил себе идти против общего течения.

Если подходить к деятельности Белецкого с мерками того (и не только того) времени, то некоторые его высказывания и установки давали известное основание для негативной квалификации его идей и деятельности. Достаточно сказать, что он склонен был отказать идеализму в праве считаться философией, а если и признавал это право, то лишь в качестве реакционной философии, особенно когда речь шла о классической немецкой философии в лице Канта и Гегеля, не говоря уже об остальных. Однажды Белецкий высказался в том смысле, что идеалистическую философию следует отнести к истории религии, а историю философии свести к истории материализма.

Отрицая за прошлой философией какую-либо общечеловеческую значимость, Белецкий нацело политизировал философию (отсюда и обвинения в его адрес в шулятиковшине, примитивизации истории философии). Вот некоторые из его утверждений: «Перед философией на первом плане стояли не столько интересы знания, сколько политические интересы того или иного класса, государства... Идеи ставились на службу политики... Философия в прошлом меньше всего была поборником чистой истины, она всегда была стражем политики» (Вопросы философии. М., 1947. № 1.С. 317). З.Я.Белецкий подчеркивал, что из всех существовавших в истории классов лишь пролетариат поставил своей задачей ликвидацию частной собственности и возникающей на ее основе эксплуатации человека человеком.

Парадоксально, но факт: З.Я.Белецкий — этот «возмутитель спокойствия» — уцелел в условиях зловещего сталинского режима, и не только уцелел, но и позволял себе недвусмысленно «исправлять» основоположников марксизма-ленинизма. Вот почему речь идет о феномене З.Я.Белецкого в условиях всеобщего (во всяком случае, внешнего59) единомыслия и обезличенности советских философов и со-ветской философии. Как же объяснить сей феномен?

В мою задачу не входит изложение биографии проф. Белецкого. Она дана в статье упомянутых Батыгина и Девятко. Напомню лишь, что Зиновий Яковлевич Белецкий (1901-1969 гг.) родом из Белоруссии, учился в учительской семинарии; в 1919 г.

Такова в общих чертах внешняя сторона жизни этой незаурядной личности. Последние годы жизни Белецкого прошли в бездеятельности и одиночестве. Впрочем, если иметь в виду количество опубликованных работ, каковых у него насчитывалось всего три- четыре, причем только статьи, то характеристика его активного периода жизни как «бурной бездеятельности», данная его врагами, вполне оправдана.

Приверженцы Белецкого, которого они нередко почтительно называли «стариком», ссылались на пример древнего Сократа, который, как известно, ничего не писал, но это обстоятельство не поме- шало ему философствовать и оказывать влияние на своих современников. Данная аналогия вряд ли оправдана, ибо афинский «возмутитель спокойствия» выпил цикуту, а Белецкий умер своей смертью, выиграв почти все затеянные им в области идеологии своего рода «судебные процессы». Достаточно сказать, что по его инициативе в 1944 г. было принято Постановление ЦК ВКП(б) по 111-му тому «Истории философии», посвященное главным образом немецкой классической философии. Обращают на себя внимание и такого рода совпадения, как: втом же году Белецкий был награжден орденом Трудового Красного Знамени, а декан философского факультета Б.С.Чернышев скоропостижно скончался, не выдержав, согласно молве, суровой критики, которой он подвергся со стороны верховных идеологических жрецов в качестве автора главы о Гегеле в злополучной «Истории философии».

В течение длительного времени Белецкий преследовал будущего академика Б.М.Кедрова, чего никак нельзя сказать относительно Т.И.Ойзермана, как это утверждают Г.Батыгин и И.Девятко в упомянутой статье. Напротив, по предложению Белецкого Ойзерман был назначен на должность заведующего кафедрой историй философий философского факультета МГУ, не говоря уже о том, что Ойзерман не представлял собой сколько-нибудь значительной фигуры, чтобы стоило вести с ним борьбу60.

Г.Ф.Александров и БМ.Кедров были настоящими профессионалами, испытанными, если можно так выразиться, идеологическими гладиаторами, но, странно, они никак не могли одолеть своего заклятого врага — тоже идеологического гладиатора, однако намного уступавшего им в своей официальной «весовой категории».

По внешнему виду Белецкий был небольшого роста, горбат, вы- соколобый, с глазами немного навыкате (как у Сократа), проникновенным взглядом. Отличался необычайным хладнокровием при ве-дении «боев» (и даже в явно невыгодных для него ситуациях) за «подлинный марксизм». Впечатлял также смех (похожий на детский по своей искренности и непосредственности) этого неподкупного стража «философского фронта». Можно было в чем угодно заподозрить,

Белецкого, но только не в карьеризме, корыстолюбии и т.п. Никакой личной выгоды он не преследовал. Это импонировало молодежи, и с ним вынуждены были считаться его недоброжелатели.

Не совсем ясна национальная принадлежность З.Я.Белецкого. Себя он относил к белорусам, а его многочисленные противники (как на философском факультете, так и в Институте философии) были уверены в его еврейском происхождении.

В статье Г.Батыгина и И.Девятко сообщается, что согласно социологической таблице, составленной Отделом пропаганды ЦК ВКП(б), распределение евреев по кафедрам философского факультета на 1949 г. было следующим: на кафедре диалектического и исторического материализма — у Белецкого — из девятнадцати преподавателей евреев было семь; на кафедре зарубежной философии — два еврея из восьми; на кафедре психологии — пять из одиннадцати; на кафедре истории русской философии и кафедре логики не оказалось ни одного еврея. На основании приведенных цифр Батыгин и Девятко делают вывод, что кафедра Белецкого занимала по числу евреев второе место после психологов, на которых в то время «спроса не было».

Обратимся к партийному собранию философского факультета, которое открылось 17 марта 1949 г. и продолжалось в течение шести дней (вечеров). Автор этих строк и то время не состоял в рядах партии, но жил в одной из комнат общежития МГУ (на Стромынке, 32) с аспирантами — членами партии — Аркадием Вербиным и Федором Кочетковым, являвшимися «твердыми» приверженцами Бе-лецкого, а также Владимиром Калацким и Алексеем Шершуно- вым — также аспирантами и членами партии, которые, однако, придерживались (как и автор этих строк) лояльного отношения к Белецкому, но не более того.

Как справедливо отмечает В.Келле в упомянутой рукописи, на-меченное партсобрание поначалу представлялось многим членам партии как очередное мероприятие. Предстояло принять участие в ритуале — заслушать доклад и выступления, в которых будут вскрыты «недостатки» в работе факультета и его парторганизации по борьбе с космополитизмом. Ораторы еще раз заклеймят эту антипатриотическую буржуазную идеологию, призовут к дальнейшему усилению воспитательной работы. По сложившейся практике ожидалось, что многое будет сказано о первоочередных задачах, от академических до хозяйственных, что затем внесут в заранее составленное решение собрания, не упустив, разумеется, случая заверить в верности Цент-ральному Комитету и лично товаришу Сталину партийной организации факультета. Словом, как замечает Келле, никакой «грозы» это собрание не предвещало. Но вскоре выяснилось, что руководство «философского фронта» решило использовать собрание для нанесения сокрушительного удара по Белецкому и его группе. И собрание, постепенно набирая темп, пошло по заранее разработанному сценарию. Вдохновителями и закулисными организаторами этого собрания были упомянутые академик Г.Ф.Александров, известный «истматчик» Д.И.Чесноков и другие противники Белецкого на факультете.

Разгром Белецкого и его группы на собрании был полным и, казалось, окончательным. Многие сторонники Белецкого, например аспирант М.С.Слуцкий (в упомянутой статье Батыгина и Девятко он назван Луцким), «разоружаясь» перед партией, впали в самобичевание, другие каялись и клялись в верности партии.

Т.Ойзерману, переметнувшемуся на сторону врагов Белецкого, каяться не пришлось. Более того, он оказался одним из авторов резолюции партсобрания, не лишенной антисемитизма. Лишь один человек из окружения («малого хурала») Белецкого, а именно упомянутый Ф.К.Кочетков, проявил необыкновенное гражданское муже-ство: он не покаялся даже под угрозой исключения из партии. Таким поведением Кочетков вызвал крайнее недовольство антисемитов, так как его, Кочеткова, невозможно было (ни по внешности, ни по фамилии) зачислить в разряд «скрытых евреев». Не пришлось каяться и Белецкому, который не пришел на собрание.

Далее события развернулись следующим образом: партсобрание вынесло решение об освобождении Белецкого от занимаемой должности. Впоследствии аналогичное решение вынес Ученый совет фа-культета. Однако взявший на два месяца то ли «академический отпуск», то ли «отпуск по болезни» Белецкий вернулся на факультет... победителем, хотя, надо сказать, сильно потрепанным. Это значит, что воля как партсобрания, так и Ученого совета не нашла поддержки в высших эшелонах власти.

Поговаривали, что в ЦК партии и в самом Политбюро у Белецкого имеется «рука». Высказывались не лишенные основания догадки, что в Политбюро Белецкого поддерживает Г.Маленков, да и сам Сталин, который предложил вынести разфомное постановление о Ш-м томе «Истории философии» с подачи Белецкого. Ходили также слухи, что Маленков, желая произвести «капитальную» смену руководства на «философском фронте», воздержался от этой затеи, так как у Белецкого оказалось мало приверженцев, к тому же молодых по возрасту. Тем не менее надо полагать, что победа Белецкого объясняется не только его поддержкой «сверху», но главным образом сложившимся режимом, а также той ролью, какую философия была призвана играть.

Казалось бы, режим всеобщего контроля, насилия и произвола не нуждается ни в какой философии. Но это не так. Даже совсем не так. Здесь требуется небольшое отступление.

Одна из причин победы большевиков в октябре 1917 г. состояла в использовании ими марксизма как философии (идеологии), выражающей вековые чаяния униженных и оскорбленных. Марксизм был представлен как теория и практика освобождения труда, трудящихся масс от угнетения и эксплуатации, как учение (на деле как современ-ный миф) о переходе из «царства необходимости в царство свободы» и построении небывалого в истории коммунистического общества, своего рода земного рая. Ленин был прав, говоря, что «без революционной теории не может быть и революционного движения» (ПСС. Т. 6. С. 24). Он же говорил, что «роль передового борца может выполнить только партия, руководимая передовой теорией» (Там же. С. 25). Одну из главных задач партии Ленин видел в придании стихийному движению масс сознательного характера («соединение рабочего движения с социализмом»), т.е. использование стихийно-разрушительной силы угнетенных слоев народа для завоевания власти и установления диктатуры пролетариата. В государстве в форме диктатуры пролетариата Ленин и большевики увидели главное орудие построения нового общества. Государство и проводимая-им политика («генеральная линия партии») есть первичное и решающее условие и жизни общества, ставшего на путь коммунистического строительства. В рамках этой иде-ологической установки назначение философии сводилось к роли служанки политики партии, ее Центрального Комитета во главе с генеральным секретарем, авторитет которого являлся непререкаемым.

Исходя из общего признания этой установки, Белецкий и его противники расходились в способах (методах) того, как и каким образом философия должна служить политике. Руководители «философского фронта» и многие идеологические работники это служение обычно видели втом, чтобы «связывать» отвлеченные философские проблемы с текущей политикой. В результате такого «связывания» разбор философских вопросов нередко подменялся пересказом газетных статей о международном положении. Белецкий же в указанном методе связи, т.е. подмены, справедливо усматривал профанацию марксизма, марксистской философии.

Вспоминается доцент одного из технических институтов, на лекции которого мне пришлось побывать, взявшийся разъяснять диа-лектический закон единства и борьбы противоположностей на примере борьбы Массадыка (премьера Ирана 1951-52 гг., национализировавшего нефтяную промышленность) против американского империализма. В книжке же одного из «теоретиков» так называемого научного коммунизма можно было вычитать мысль о том, что Советская Армия победила в сражении под Сталинградом потому, что советские военачальники руководствовались-де материалистической диалектикой... Добавим, что в этих благоглупостях китайские марксисты превзошли советских. «Китайские товарищи» на полном серьезе писали о «диалектике в парикмахерском деле» и «философских проблемах продажи арбузов в больших городах»... Понятно, что политизация философии, а также стремление объяснить все и вся ссылкой на уровень производительных сил отбивала охоту изучать эту пре-подносимую с иных кафедр марксистско-ленинскую премудрость.

Служение философии политике партии, предлагаемое Зиновием Яковлевичем, отличалось своей, так сказать, фундаментальностью и было направлено на долговременные ориентиры, а не на текущий (изменчивый) момент. Использование философии на злобу дня, напомним, для Белецкого было равносильно стрельбе из пушки по воробьям, не говоря уже о том, что злоба дня обрекала философию на беспринципную смену ориентиров.

Как уже было отмечено, Белецкий решительно отвергал концепцию о возникновении идей из идей, хотя и признавал известное зна-чение предшествующих учений в качестве «мыслительного материала» для зарождения новых идей и теорий. З.Я.Белецкий писал: «Задача историка-марксиста сводится не к тому, чтобы показать, как двигались философские идеи от одной школы к другой, а к тому, чтобы показать, как и почему возникли в те или иные эпохи определенные идеи и философские учения, какую общественную роль они играли и в чем был их политический и научный смысл» (Вопросы фи-лософии, 1947. № 1. С. 319). И далее: «Мы обязаны всякую философскую теорию понять и объяснить относительно к своему времени и своему обществу» (Там же. С. 320). С этой точки зрения незачем «критиковать Фалеса за то, что он за начало всего брал воду. С современной точки зрения это нелепость, а для своего времени это было большое достижение. Нельзя также критиковать Дидро за то, что его материализм не был диалектическим» (Там же. С. 324). Иначе говоря, марксистский подход к истории философии является конкретно- историческим, а не абстрактно-телеологическим, рассматривающим прошлые учения как подготовительные ступени к современной философии, будь то философия Гегеля или Маркса.

Далее Белецкий выдвинул важный тезис (впервые высказанный, насколько помнится, Плехановым, но им не обоснованный и не развитый), согласно которому марксизм явился революционным переворотом в философии. Отсюда большое внимание, которое Белецкий уделял тезисам Маркса о Фейербахе, особенно знаменитому одиннадцатому: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его». На положение, согласно которому Платон, например, да и многие другие философы также ставили вопрос об изменении существующего порядка вещей, Белецкий отвечал в том смысле, что только Маркс говорил о революционно-преобразующей деятельности масс, направленной на коренное преобразование действительности. Отсюда и то новое, что внес Маркс в теорию познания, а именно общественно-историческую практику: «Вопрос о том, обладает ли человеческое мышление предметной истинностью — вовсе не вопрос теории, а практический вопрос» (Там же). Создание Марксом и Энгельсом исторического материализма, согласно Белецкому, означало: «Используя предшествующий мыслительный материал, Маркс и Энгельс должны были построить новое, принципиально отличное мировоззрение, отражающее положение в обществе класса пролетариата» // Вопросы философии. 1947, № 1. С. 318-319.

Когда писались только что приведенные строки, я и мои друзья- аспиранты философского факультета МГУ уже имели солидный опыт чтения между строк. Было понято, что Белецкий возражает Ленину и желает сказать вот что: «Вы, Владимир Ильич, в статье «Три источника...» малость загнули, и, вообще говоря, увлеклись «столбовой дорогой мировой цивилизации». Конечно, нельзя сказать, что марксизму была неведома эта самая «столбовая дорога». Тем не менее он, марксизм, как принципиально новое учение, мог возникнуть (и возник) вне этой «столбовой». Марксизм следует понимать не с позиции «столбовой дороги», а, напротив, саму эту «столбовую» надо уразуметь с позиций марксизма. Или, говоря словами самого Белецкого: «Таким образом, не с вершины истории философии можно понять марксизм, а, наоборот, лишь с точки зрения марксизма можно понять и объяснить всю прошлую философию» (Там же. С. 319).

Было бы большой ошибкой полагать, что Белецкий не считался с авторитетом В.ИЛенина. Нет, считался. Особенно когда обращался к некоторым другим работам Ленина, которые он оценивал, так сказать, как наиболее ленинские, и прежде всего к статье «О нашей революции (по поводу записок Н.Суханова)». Официальные советские идеологи, будь то Александров, Ми гин, Иовчук или Константинов, упоминая названную предсмертную статью Ленина, не придавали ей принципиально важного значения и, пожалуй, не совсем понимали се сути. Между тем она выражала сущность ленинизма во взглядах на развитие общества. Более того, она отражала судьбу России под влиянием большевистско-волюнтаристического учения о том, что исторический процесс можно ускорить, поторопить.

Возражая Суханову, Ленин писал в том смысле, что если для создания социализма требуется определенный уровень развития производительных сил, а также известный уровень культуры, то почему нельзя начать сперва с завоевания революционным путем предпосылок для этого определенного уровня цивилизации, а потом уже, на основе рабоче-крестьянской власти и советского строя (то бишь диктатуры пролетариата), догонять другие народы.

Следует сразу же признать, что для идеологов и политиков тех стран, которые отстают в своем развитии, призывы Ленина мобили-зовать все материальные и духовные силы народа для совершения «прорыва» являются неопровержимыми. Суждения, вроде того, что история — не лошадь, которую можно погонять, пришпорить, т.е. что нельзя обойти законы истории, воспринимаются просто как оправдание отстаюсти (и существующего несправедливого строя), квалифицируются в лучшем случае как пассивное следование за ходом вещей (как «хвостизм»), а в худшем — как прислужничество господству-ющему эксплуататорскому классу. Трудно было не согласиться с Лениным нам, участникам семинаров З.Я.Белецкого. Правда, при чтении Плеханова и близком знакомстве с событиями первой четверти XX в. в России в наших головах возникали робкие сомнения относительно предлагаемого Лениным «ускоренного» перехода от буржуазной (буржуазно-демократической, по Ленину) революции к социалистической. Эти сомнения подкреплялись также Февральской революцией 1917 г., волеизъявлением народа, в результате которого к власти пришли эсеры и меньшевики. Однако такого рода сомнения мы отгоняли. Нас больше смущало другое, хотя гласно никто не решался об этом сказать, разве что с глазу на глаз61, — речь идет о сталинском терроре, известных процессах против «врагов народа», раскулачивании, политике коллективизации, непосильных для крестьян (колхозников) налогах, возврате к крепостному праву и т.д. Ограничения в свободах и трудности, связанные с построением со-циалистического общества, объявленные как «временные» меры, ста- ловились основополагающими, рассчитанными на века. Отсюда и распространенный в то время анекдот: при советской власти нет ничего более постоянного, чем все временное. В гнетущей обстановке сталинского режима лишь самый что ни на есть безнадежный тупица, фанатик и закоренелый карьерист мог без иронии и насмешки воспринимать такие строки популярной песни: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек».

Вопросы об ускорении исторического процесса, как и о целесообразности постепенных преобразований (реформ), о правомерности Февральской революции, методах коллективизации, а также множество других сомнений и колебаний были преодолены XX съездом партии, докладом Н.С.Хрущева «О культе личности и его последствиях» на закрытом заседании съезда 25 февраля 1956 г.

Спустя некоторое время «закрытый» доклад Хрущева стали читать во всех партийных организациях. Для многих доклад явился как гром среди ясного неба, но для известной части членов партии и интеллигенции он не был столь уж неожиданным, как это принято нередко утверждать. Признаки изменения отношения Политбюро к Сталину были заметны едва ли не с первых дней похорон кровавого деспота. Да и в своем выступлении на траурном митинге Лаврентий Берия назвал Г.М.Маленкова учеником Ленина, а не Сталина. Короче говоря, XX съезд, доклад Хрущева «О культе личности» нанес ком-мунистическому режиму и его идеологии сокрушительный удар, обнаружил несостоятельность господствовавшего с октября 1917 г. экономического и социально-политического строя. И никакие оговорки отом, что «культ личности» чужд коммунистической системе, ленинским принципам коллективного руководства и т.п., не могли спасти от осуждения всей системы, а не только Сталина. Излишне говорить, что звезда Белецкого погасла вместе с критикой «культа личности».

Здесь не место распространяться относительно XX съезда КПСС и названного доклада Хрущева. Об этом много написано, споры же, начавшиеся с момента оглашения доклада «О культе личности и его последствиях», не прекратились и по сей день. Одни ставят доклад в заслугу Хрущеву, другие вменяют ему в вину.

Вот образчик сетования по поводу 100-летия XX съезда одного из «пещерных коммунистов» Ричарда Косолапова (газета «Правда» от!5февраля 1991 г.). «Она (хрущевская критика. — Ф.К.) била по всей партии и каждому коммунисту, задевала, перехлестывая через край, несмотря на ритуальные поклоны, задевала Ленина, теорию и практику научного коммунизма». Невольно хочется задать вопрос: что это за такая слабая «теория и практика», которая сокрушается от одного критического доклада?

Об уровне мышления Р.Косолапова свидетельствуют его упреки в адрес Сталина, который-де не предусмотрел «проникновения в правоохранительные органы чужеродных элементов». Являясь сталинистом больше, чем сам Сталин, Косолапов горюет: «Сталину тут изменила обычная осмотрительность — вирус меньшевизма (правого и левого) никогда не покидал КПСС и всякий раз оживлялся, когда в обществе в силу тех или иных причин активизировались капиталистические тенденции». К числу лиц, «хромавших на правую ножку», Косолапов относил Георгия Маленкова, Лаврентия Берия, Анастаса Микояна, а также Никиту Хрущева. Словом, не будь этих нехороших людей, все было бы в порядке. Комментарии, как говорится, излишни.

Однако вернемся к З.Я.Белецкому. Не будет преувеличением сказать, что под влиянием теоретической установки, выдвинутой Белецким, пришлось пересмотреть учебные пособия по многим философским и общественно-политическим дисциплинам, перенося центр внимания с прошлых учений на марксизм. В программы ряда гума-нитарных наук была включена тема: «Возникновение марксизма — революция в философии и общественно-политической мысли».

Произведенные изменения в воспитании культуры философского мышления имели своим результатом скорее негативный эффект, чем позитивный, во всяком случае мало что изменилось в преподавании философии. Дело в том, что успех в преподавательской деятельности во многом зависит от лектора, его способностей и уровня развития. Да и специфика философии такова, что исследование любой ее проблемы, пусть и с позиций марксизма, предполагает обращение к трактовке этой проблемы в прошлом. Так обстояло дело и с преподаванием философии если не во всех высших учебных заведениях страны, то во всяком случае в тех, в которых преподавали высококвалифицированные диаматчики и истматчики. Кстати, лучшими истматчика- ми в Москве и бывшем СССР были В.Келле и М.Ковальзон, одно время приверженцы Белецкого (Я.Белецкий требовал от студентов и аспирантов самостоятельного мышления, а не начетничества, заучивания высказываний авторитетов. На его семинарах невозможно было «выезжать» на цитатах (подчас взаимоисключающих друг друга62) из классиков марксизма-ленинизма. Требование и, более того, возбуждение самостоятельности мышления было самое ценное в этом незаурядном человеке. И многое ему прощалось — этому «революционному реакционеру», как некоторые из нас порой его называли. «Революционером» — потому, что он подрывал существующий непререкаемый авторитет классиков марксизма-ленинизма, а «реак- ционером» — по причине его нетерпимости к идеализму, недооценки им истории философии, а также того факта, что он подчас стано-вился больше «католиком, чем папа Римский», т.е. более марксистом, чем основоположники марксизма-ленинизма.

Достаточно сказать, что Белецкий подвергал сомнению относительную самостоятельность надстройки, в частности как идеологического явления по отношению к породившему ее базису. Трактование Белецким относительной самостоятельности идеологии, а также вопроса о том, что есть истина, рассмотрены в упомянутой статье Батыгина и Девятко, поэтому здесь нет необходимости входить в под-робности. К тому же автор этих строк, считая развернувшиеся в те годы на философском факультете «баталии» вокруг этих вопросов схоластическими, не принимал в них участия.

Более важно, на мой взгляд, сказать несколько слов относительно острой борьбы представителей биологического факультета МГУ против Т.Д.Лысенко. Как известно, негласное вмешательство Сталина в спор ученых имело своим последствием разгром генетики и торжество лысенковщины, этой разновидности ламаркизма (если не шарлатанства) в биологии. Поддержав Лысенко, Белецкий оказал плохую услугу и науке, и марксизму. В этом случае Белецкий-идеолог взял верх над Белецким — врачом по образованию. Думается, что эта поддержка не была просто ошибкой, заблуждением. Она вытекала из теоретических установок Белецкого, который оперировал в вопросах общества лишь такими категориями, как «классы», «партии» и «государства». Отдельный же человек и его природа в расчет не брались. А если и брались, то понимались в соответствии с марксистским определением сущности человека как «совокупности всех общественных отношений». Но, если это так, то отсюда следует, что соци-альная среда и воспитание (изменение общественных отношений) в состоянии коренным образом изменить природу человека (которая, напомним, складывалась миллионы лет). Нетрудно заметить, что Лысенко, отвергая генетику и «гороховые» законы Менделя, рассуждал в русле аналогичного строя мысли, когда речь заходила о растительных и животных организмах. Конкретнее: согласно Лысенко, наследственность, закрепленная-де во всей «соме» (теле), — не такая уж устойчи-вая вещь, чтобы нельзя было ее изменить в нужном направлении под влиянием внешних факторов («воспитания»), а именно — изменения температурного режима, лучших условий содержания и т.п. Вместе с тем следует подчеркнуть, что установка Белецкого на социально-классовую обусловленность идей и теорий, а также трактование им относительной самостоятельности идеологии представ- ляет собой развитие марксистского варианта социологии познания (знания). Поэтому западные учения о социологии познания, будь то М.Шелера, К.Манхейма или кого-либо другого, не были уж большими новинками для тех, кто был знаком с воззрениями З.Я. Белецкого. К тому же известно, что западная социология познания возникла не без значительного влияния марксистского тезиса о социально-политической обусловленности познания и знания, их содержания, хранения и передачи.

Социология познания, если не сводить ее к социологизму, т.е. к трактованию идей и воззрений как простых рефлексов социальной среды и классовых интересов, может стать одним из результативных познавательных приемов. В свое время мне пришлось использовать метод социологии познания при исследовании философских и соци-ально-политических взглядов Гераклита Эфесского (в своей кандидатской диссертации). Выводы, которые я сделал, сводились к следующему: своей диалектикой эфесец великолепно выразил динамический (подвижный) дух своего времени и вместе с тем умеренно-аристократические позиции своего класса. Гераклитовское видение мира (космоса) не сводится к «панта рей», но предполагает также статический (постоянный, стабильный) аспект жизни и бытия. Отсюда призывы Гераклита сражаться за закон как за городские сте-ны, учение о гармонии противоположностей, изречение, согласно которому река, «изменяясь, покоится» и т.д.ьз. Таким образом, тезис о том, что учение Гераклита содержит в себе также идею постоянства всего, была сформулирована мною не только независимо, но и раньше западных историков философии, будь то Кирк (Kirk) или кто другой.

Г.Батыгин и И.Девятко, авторы упомянутой статьи о Белецком, правы, обращая внимание на тот факт, что все советские профессора удостоились хотя бы краткой биографической справки в многотомной «Философской энциклопедии» и «Истории философии народов СССР», в то время как имя З.Я.Белецкого «не только не вошло» в на-званные справочные издания, но, более того, «старательно обходится в историографии общественных наук». Автор этих строк в меру своих возможностей исправил эту несправедливость тем, что, во-первых, счел необходимым написать данный очерк, а во-вторых, включить имя З.Я.Белецкого в 5-томный «Философский и социологический словарь» (изд. Капопулос, Афины, 1994-1995, на греческом языке. Т. 3. 1995. С. 314). Мне бы хотелось, чтобы мой очерк о профессоре З.Я.Белецком отличался доброжелательностью и вместе с тем строго критическим отношением к его воззрениям. Не мне судить, насколько это удалось.

Февраль 1997 г.