ЛИЧНОСТЬ, СВЯТОСТЬ, БОЖЕСТВЕННОЕ ВОПЛОЩЕНИЕ

Словам латинского происхождения в английском языке зачастую присущ налет интеллектуального, морального и эс-тетического превосходства — которого лишены, как правило, их англо-саксонские эквиваленты.

Слово «личность» (personality) имеет латинское происхож-дение и его оттенки предельно благопристойны. В силу старой филологической традиции саксонский эквивалент «лич-ности» практически не используется. А жаль. Поскольку, если бы мы его использовали так же часто, как говорим об «отрыжке», а не «извержении», — то вряд ли бы тогда возникла та почтительно-благоговейная возня вокруг этого понятия, которую не так давно устроили англоговорящие философы, теологи и моралисты. Нас постоянно уверяют, что личность — это высшая форма реальности, с которой мы знакомы. Однако, наверняка, люди бы дважды подумали перед тем как сделать или принять такое утверждение, если бы вместо «личнос-ти» использовался тевтонский синоним этого слова — «эгоизм». Поскольку, хотя «эгоизм» и обозначает в точности то же самое, он не несет ни одного из тех «благородных» смыс-ловых оттенков, которые связаны с «личностью»; напротив, его первичное значение вызывает у нас, если так можно выра- зиться, диссонанс, как, например» звучание треснувшего колоко-ла. Ибо, как постоянно напоминают выразители Вечной Философии, именно навязчивое и упорное осознание человеком себя.

как отдельной личности является последним и наиболее труд- иоодолимым препятствием для достижения знания Бога через единение с Ним. Согласно тем же воззрениям, отождествление себя с эго есть главный из всех возможных грехов, а «умирание эго» — в чувстве, воле, интеллекте — окончательная и всеобъемлющая добродетель.

Но сейчас ты меня спрашиваешь, как мог бы ты разрушить это голое знание и чувство твоего собственного бытия. Возможно, ты думаешь, что если бы оно было устранено, то исчезли бы и другие помехи; коли ш думаешь так, то мыслишь совершенно верно. А к сему добавлю: без полноты особенной благодати, свободно даруемой Богом, и без полноты соответствующего умения с твоей сто-роны эту благодать воспринять, голое разумение и чувствование тобой своего бытия не может быть разрушено никоим образом. А такое умение (воспринимать) суть не что иное, как сильная и глубокая духовная печаль... У всех людей есть повод для печали, но паче всего она одолевает того, кто знает и чувствует, что он есть. Все остальные печали в сравнении с оной не болос, чем игре в искренность. Ибо человек тогда печалится искренне, когда разумеет и чувствует не только, что он есть, но и что он есть. Если же никогда так печален не был, пусть попробует, ибо не испытал он еще совершенную печаль.

Печаль сия, коли она правильно понята, есть полнота святого чаяния; и еще: человек в этой жизни не способен сжиться или смириться с ней. Поскольку, если бы душа отчасти не утешалась благим труд ом человека, то он не смог бы перенести боль, приходящую от разумения и чувствования собственного бытия. Ибо чем чаще человек получает истинное знание и ощущение своего Бога в чистоте духа (насколько сие возможно), а после лишается этого опыта, вновь и вновь обнаруживая сеои чувства и разумение заполненными зловонными нечистотами самости, которую всегда надлежит ненавидеть, презирать и отвергать, то если сей человек является послушным учеником Господа, ведомым Им к вершине совершенства, он так терзается печалью, что близок к умопомрачению...

Сии печаль и чаяние должны сопровождать (описанным или иным способом) каждую душу в момент, когда Господь нисходит наставлять своих духовных учеников по своему благоволению и в меру их готовности телом и душой, постепенно или без промедления, воспринял» это учение, доколе не наступит время, когда они смогут совершенно слиться с Богом в искреннем (насколько сие возможно) милосердии, если будет на то воля Божьи.

•Облаю незнания? Какова же природа этих «зловонных нечистот самости», или личности, наличия которых следует столь стыдиться и которые надо так тщательно умертвлять в себе, чтобы стало возможным «истинное знание Бога в чистоте духа»? Наиболее общо и уклончиво на этот вопрос отвечает Юм. «Человек, — говорит он, — есть не что иное, как мешанина восприятий, сменяющих друг друга с невероятной скоростью и находящихся в постоянном движении». Почти аналогичный ответ дают буддисты, чье учение анатты является отрицанием существования постоянной души за пределами потока сменяющихся впечатлений и сочетания различных психофизических скандх (соответствующих юмовской «мешанине»), представляющих из себя более устойчивые элементы личности.

Что бы могло отршщть «я», если бы в человеке не было шчего отличного от «я»?

Вильям Лй

Что есть человек? Ангел, зверь, пустота, мир, ничто, окруженное Богом, нуждающееся в Боге, способное вместить Его, наполненное Им - если пожелает.

Берюль*

Частная тварная жизнь - как противоположность жизни в союзе с Богом - есть всего лишь жизнь различных потребностей, желаний и чаяний, и ничем иным быть не может.

Вильям До

О человеческих существах в Писании сказано, что существует человек внешний, а рядом с ним есть человек внутренний.

К внешнему человеку относятся вещи, зависящие от души, но нераздельно соединенные с плотью, а также сообщающиеся функции различных частей тела, например, глаз, ушей, языка, рук и так далее.

Обо всем этом в Писанин говориіся как о ветхом человеке, человеке мире сего, враге или слуге.

Но внутри нас во» есть и другая /тюсть - внутренний человек, которого Писание называет новым человеком, не от мира сего, юношей, другом, аристократом.

Захарі

В каждом из нас есть семя Бога. В руках умного и трудолюбивого работника оно буйно расцветает и стремится к Богу, чьим семенем является; соответственно и плоды его будут иметь божественную природу. Из семени груши вырастает груша, из семени ореха - орешник, а из божественных семян вырастет Бог.

Змарі

Воля свободна, и мы свободны выбирать, идентифицировать ли свое существо исключительно со своим «я» и его интересами» считая себя независимыми от существующего внутри Духа и от трансцендентного Божества (случай, когда человек просто подонок или активный сатанист); либо исключительно с божественным внутри и вне нас (путь к святости); либо, наконец, в зависимости от ситуации то с «я», то с духовным «не-я» (путь обычного гражданина, достаточно обращенного к Богу, чтобы не пропасть совсем, и слишком эгоцентричного, чтобы достичь просветления и полного освобождения). Поскольку чаяния человеческие можно удовлетворить лишь знанием единения с Богом и поскольку душа-тело способны к огромному количеству переживаний, мы вольны отождествлять себя почти с неограниченным числом объектов, например: с удовольствиями обжорства или несдержанностью в спиртном, с чувственными наслаждениями; с деньгами, властью или сла-вой; со своей семьей, рассматриваемой как собственность или как продолжение и проекция нашего «я»; с нашими вещами и скарбом, увлечениями и хобби; с нашими художественными или научными способностями; с избранной областью науки или увлекательной «особой темой»; с нашими профессиями, партиями, вероисповеданиями; болями и недомоганиями; воспоминаниями об успехах и неудачах; страхами, надеждами и планами на будущее; и, наконец, с вечной Реальностью, в которой и благодаря которой все обретает свое бытие.

И мы, конечно, вольны идентифицировать себя более, чем с одним из этих понятий, как последовательно, так и одновременно.

Человек, родившийся с одним набором психофизических особенностей, будет стремиться идентифицировать себя с одними интересами и страстями, тогда как персону с другим темпераментом будут притягивать искушения совершенно иного рода. Но все эти соблазны (возможно, предельно сильные, когда врожденные склонности ярко выражены) не должны считаться непобедимыми; люди могут сопротивляться и сопротивляются им, они могут отказаться и отказываются идентифицировать себя с тем, что было бы для них слишком естественно и просто; могут стать и становятся лучше, чем их собственные «я».

В этом контексте интересны факты, изложенные в короткой статье «Как люди ведут себя в экстремальных ситуациях», опубликованной в недавнем выпуске «Харперз Мэгэзин».

МОЛОДОЙ психиатр, принимавший участие в качестве медицинского наблюдателя в пяти боевых вылетах восьмой эскадрильи британских ВВС, говорит, что реакции людей в минуты стресса и большой опасности существенно унифицируются, становятся одинаковыми, даже если в обычных условиях эти люди значительно отличаются своей индивидуальностью друг от друга. В одном из боевых вылетов В-17, на котором он находился, попал в такую ситуацию, что гибель казалась неизбежной. К тому времени он уже успел изучить на земле членов экипажа и пришел к выводу, что их характеры сильно отличаются между собой. Вот его репортаж о поведении экилажа в критической ситуации.

«Их реакции были поразигельно сходны. В тяжелом бою и в критических ситуациях все разговоры по селектору (внутрен-ней связи) были предельно точны, а действия решительны. Хвостовой и правый борговой стрелок были серьезно ранены в начале боя, но оставались на своих месгах и работали с предельным напряжением до конца полета. Вся тяжеегь непредвиденных обстоятельств легла на первого пилота, инженера и верхнего стрелка, а их работа отличалась быстротой, профессионализмом и отсутствием лишних /движений. Отвегственность за все решения в течение боя и после его окончания лежала на первом пилоте и — во второстепенных деталях — на втором пилоте и бомбардире. И эти решения принимались быстро, были точны, исполнялись безоговорочно, и, кик выяснилось на земле, были безукоризненными. В моменты, когда смерть казалась неминуемой, обязательно находилось единственно правильное решение, диктуемое одной мыслью — о спасении всего экипажа. В такие моменты все были спокойны, ненавязчиво веселы и готовы ко всему. Ни у одного из них не было даже временного оцепенения, паники, нечеткости в мышлении, ошибочных или необоснованных оценок ситуации, боязни за себя. Из их поведения невозможно было заключить, кто из них неуравновешен, кто робок или неуверен в себе — всем было присуще спокойствие, точност ь мышления и быстрота действий.

Такое поведение характерно для экипажа, члены которого хорошо знают, что такое страх, а потому могут, не теряя голову, пользоваться сопутствующими ему психологическими возможностями; хорошо тренированы и потому могут согласованно действовать; и еще до конца верят друг другу, как это бывает в сплоченной команде.

Мы видим, что в критической ситуации каждый из этих молодых людей забыл о своей личности, состоящей из элементов наследственности и среды воспитания: один подавил в себе почти непреодолимое искушение отождествить себя с настро-ением данного момента, другой освободился от идентифика-ции себя со своими повседневными грезами, и так далее — все они вели себя удивительно сходным и замечательно адекватным образом. Как будто под воздействием критической ситуации, наложившейся на соответствующую подготовку, каждый из них поднялся со своего индивидуального на более высокий уровень, единый для всех».

Иногда одной только критической ситуации без какой бы то ни было предварительной подготовки оказывается достаточно, чтобы заставить человека забыть о привычном «я» и стать на некоторое время кем-то совершенно другим. Так, самые разные, непохожие друг на друга люди в чрезвычайных ситуациях внезапно превращаются в героев, мучеников или бескорыстных тружеников на общее благо. Очень часто к подобному результату приводит ощущение близости смерти. Например, Сэмюэль Джонсон большую част ь жизни прожил совершенно однотипно, но его поведение разительно изменилось во время последней болезни. Фантастически сложная личность, описанием которой наслаждались шесть поколений читателей Босвелла,5—образованный наглец и чревоугодник, добродушный хвастун, суеверный интеллектуал, убежденный христианин и фетишист, отважный человек, панически боящийся смерти, стал на смертном одре простым, цельным, умиротворенным и богоустремлснным. Как ни парадоксально, но для большинства людей намного проїде вести себя самоотверженно в кризисные времена, чем когда их жизнь течет по накатанной колее ничем не нарушаемого покоя. Когда все легко, ничто не вынуждает нас забыть о себе, любимых, ничто (кроме нашего собственного стремления к смирению и постижению Бога) не отвлекает нашего ума от отвлеченных понятий, выбранных им в качестве объекта самоидентификации; мы совершенно свободны барахтаться в луже нашего эгоизма в свое полное удовольствие. И с каким наслаждением мы занимаемся этим! Именно поэтому учителя духовной жизни обращали такое внимание на важность мелочей.

Бог нуждается, скорее, в безукоризненном выполнении самых незначительных заданий, поручаемых нам, чем в самом страстном вдохновении в делах, к которым мы не призваны.

Св. Франциск Сальский*

В мире нет человека, который не мог бы достичь высшего совершенства, с любовью и незаметно выполняя свои обычные, повседневные обязанности.

Ж П. де Коссад

Некоторые люди меряют ценность добрых дел только естественными свой-ствами последних или же трудностью их выполнения, отдавая предпочтение тем, которые привлекают внимание или вызывают восхищение. Такие люди забывают, что христианские добродетели, являясь божественным вдохновением, должны рассматриваться в свете благодати, а не их естественных свойств. Благородство и трудность добрых дел, естественно, затрагивают то, что может быть названо их случайной ценностью. Вся же их сущностная ценность имеет своим источником любовь.

Жан Пьер Камю (цитируя св. Франциска Сапъсхого)

Святой — это тот, кто знает, что каждый миг человеческой жизни есть миг критический, поскольку каждое мгновение мы призваны принимать определяющее решение: выбирать между дорогой, ведущей к смерти и духовной темноте, и путем, приводящим к свету и жизни; меж интересами преходящего и вечного; между нашей волей, образуемой одной из проекций нашей личности и волей Бога. Чтобы подготовиться к всгрсче с непредвиденными ситуациями своего жизненного пути, святой тренирует свои душу и тело подобно солдату. Но в то время как цели военной тренировки очень ограниченны и просты, а именно: добиться мужества, хладнокровия и эффек-тивного взаимодействия в совместном убийстве других людей, с которыми они лично никогда не ссорились, — цели духовной тренировки намного менее конкретны. Здесь главная задача — привести человека в состояние, в котором—в силу отсутствия богозатмевающих факторов, отделяющих от Реальности — он был бы способен непрерывно осознавать Божественную природу в себе самом и во всех других существах. Вторая задача и средство достижения первой — принимать все, даже наиболее тривиальные обстоятельства повседневной жизни без злобы, жадности, самоутверждения и не -закрывая глаз, с постоянной любовью и пониманием. Ввиду ограниченности целей и поскольку для любящих Бога каждый миг жизни критичен, духовная тренировка неизмеримо сложнее и глубже военной подготовки. Солдат-то хороших много, а святых — раз, два и обчелся.

Мы видели, что в критических ситуациях солдаты, специально обученные действовать в подобных обстоятельствах, склонны «забывать» о врожденных и приобретенных чертах характера, с которыми они обычно отождествляют свое бытие, и, поднимаясь над своим «я», вести себя одинаковым, одно-направленным, «лучше-чем-личностным» способом. Справед-ливое для солдат справедливо и для святых, но с тем важным отличием, что целью духовного обучения является достижение самоотверженности при любых обстоятельствах, тогда как в воинской подготовке — эта же задача ставится только для определенных, очень специфических обстоятельств и по отно-шению лишь к заданным группам человеческих сушеегв. Ина-че и быть не могло, поскольку все, чем мы являемся, чего хотим и что делаем, зависит в конечном итоге от того, какой согласно нашим представлениям, должна быть Природа вещей. Философия, рационализирующая политику с позиций силы, оправдывающая войну и подготовку к ней, всегда является глубоко не реальной доктриной национального, расового или идеологического идолослужения, порождающей в качестве своих неизбежных следствий представления о «Herrenvolb> (раса господ, нем.) и «низших расах скотов, находящихся вне Закона».

Биографии святых недвусмысленно свидетельствуют, что духовная тренировка приводит к преодолению личности не только в специфических обстоятельствах боя, но и при любых условиях и по отношению ко всем существам. Так что святой «любит своих врагов», а если он буддист, то не только признает право на существование врагов, но и относится ко всем чувствующим существам — от человека до существ низших уровней — с одинаковым сочувствием, бескорыстием и доброй волей. Те, кто достиг знания Бога через единение с Ним, начинали все по-разному. Мужчины и женщины, от рождения активные и прирожденные созерцатели, — среди них не найдется хоть одного совпадения темпераментов и физической конституции; их жизни протекали в совершенно разных мате-риальных, моральных и интеллектуальных условиях. Тем не менее, поскольку они стали светгыми и обрели знание едине-ния, сделавшее их совершенными, «как их Отец, который в совершенстве пребывает на Небесах», все они удивительно друг на друга похожи. Их деятельность носит одинаково самоотреченный характер, они постоянно собранны, так что каждый момент знают, кто они есть и каково их отношение ко вселенной и к божественной Первооснове.

Если о самых простых, обыкновенных людях можно сказать, что имя им легион7, то это в еще большей степени применимо к исключительно сложным личностям, идентифицирующих себя с широким спектром настроений, страстей и убеждений. Святые, напротив, не обладают двоедушием, не способны чувствовать половинчато—они целостны и.—сколь бы велики ни были их интеллеетуальные дарования — предельно просты. Всеохватность легиона сменяется у них сосредоточенностью на одной цели — но не дьявольской сосредоточенностью честолюбия, жадности, сгяжания власти и славы; как впрочем и не более благородной, но все еще слишком человеческой сосредоточенностью искусства, эрудиции и науки, полагаемых самодостаточными, но высшей, «более-чем-чело- веческой» сосредоточенностью, заключающей в себе само бы-тие тех душ, что осознанно и настойчиво преследуют конеч-ную цель человеческого существования — постижение вечной Реальности. В одной из палийских рукописей есть замечательная история о брахмане Дроне, который, созерцая Благословенного gg ОЛДОС ХОКСЛИ

Одного, сидящего у подножия дерева, спросил у него: «Ты дэв?», на что Благородный Один отвечал: «Нет». «Тогда ты гандхарваЪ — «Нет». «Значит, йокшаЪ — «Нет». «Так, может, ты человек?» — «Я не человек». На вопрос брахмана, чем же все-таки Он является, Благословенный Один ответил: «Те дьявольские воздействия и страстные желания, неучтожение которых могло бы индивидуализировать меня как дэва, ганд- харву, йокшу (три вида сверхъестественных существ) или человека, я полностью устранил. Так что знай, что Я — Будда».

Здесь можно заметить, что только человек, сосредоточен-ный на одной цели, действительно способен поклоняться одному Богу. Монотеизма, как теории, могут придерживаться даже лица, имя которым легион. Но когда мы переходим от теории к практике, от дискурсивного знания о Боге к непосредственному единению с Ним, монотеизм возможен лишь в целостном сердце. Знание в познающем соответствует состоянию последнего. Если познающий многодушен, то и вселенная, которую он непосредственно воспринимает, политеисгична. Будда уклонялся от каких бы то ни было утверждений относительно предельной божественной Реальности. Самое большее, он говорил о нирване—так именуется переживание, возникающее у полностью самоотверженного и сосредоточенного на чем-то одном человека. Это же состояние другие называли соединением с Брахманом, с аль-Хакком, с имманентным и трансценден-тным Божеством. Придерживаясь в этом отношении позиции строгого «операционализма»8, Будда говорил только о духов-ном опыте, а не о метафизическом бытии, в котором, как полагали богословы других религий, а также буддисты более позднего периода, сливаются объект (поскольку в созерцании познающий, познаваемое и знание едины) и в то же самое время субъект и субстанция этого опыта.

Когда человек не в должной степени наделен проницательностью (способно-стью различать), его воля начинает метаться из стороны в сторону в погоне за бесчисленными щелями. Те, кому недостает проницательности, могут цитировать букву Писания, но, в действительности они отрицают его внутреннюю суть. Они полны мирских желаний и жаждут награды небес. Они изъясняются прекрасным языком, учат изысканные обряды, которые, как считается, дакгг удовольствие и

впасть тем, кто их практикует, но реально они не знают ничего, кроме закона Кармы, приковывающей людей к перерождениям.

Те, кто благодаря подобной деятельности, лишается проницательности вовсе, всё сильнее привязываются к удовольствиям и власти и, таким образом, становятся неспособны к сосредоточению воли на одной цели, которое ведет человека к погружению в Бога.

Бхагдвадгш*

Среди культурной и образованной публики настоящего времени жизнеописания святых являются весьма непопулярным видом литературы. Эго не удивительно. Такие люди обычно ненасытны ко всему новому, яркому, разнообразному. Что же касается святых, то, как бы ни были внушительны их способности и вид профессиональной деятельности, они неизменно поглощены одним единственным предметом — духовной Реальностью и средствами, при помощи которых они сами и другие люди могли бы прийти к знанию единения с Нею. Поведение же их так же монотонно-однообразно, как и их мысли: при любых обстоятельствах они самоотверженны, терпеливы и неис-тощимо милосердны. Потому не удивительно, что биографии этих мужчин и женщин никто нс читает. На одно образованное лицо, хоть что-нибудь слышавшее о Вильяме Jloy, приходятся две или три сотни читателей, знакомых с боссвеловским описанием жизни его младшего современника. Почему? Да потому, что до самого смертного одра Джонсон наслаждался примери- ванием самых необычных личин, в то время как Л о, несмотря на неоспоримое превосходство способностей, был до абсурдного прост и предан лишь одному делу. Леї ион предпочитает читать о легионе. Именно по этой причине во всем разнообразии жанров лшчграгуры едва ли можно найти изображение истинно богонаправленного святого.

О, Друг, надейся на Него, пока ты жив, познавай, пока жив, и понимай, пока жив, поскольку освобождение обитает в жизни.

Бели твои оковы не сброшены при жизни, какая же надежда

на освобождение в смерти?

Это лишь пустая мечта, что душа сольется с Ним, когда покинет тело.

Если Он найден сейчас. Он будет и тогда;

Если же нет, мы только переселимся в Город Смерти.

Кабир

Это изображение в форме солнца (описывается гравюра с обложки первого издания книги «Правило совершенства») представляет собой волю Бога. Лица на солнце представляют души, живущие в божественной воле. Эти лица размещены в трех концентрических окружностях, соответствующих трем уровням этой божественной воли. Первый, или внешний уро-вень, соответствует душам активной жизни, второй—душам, пребывающим в созерцании, третий — живущим высочайшей жизнью. Вне первого круга много инструментов: щипцов, молотков — предназначенных для активной жизни. Но вне второго круга ничего этого нет, имеется в виду, что в созерцательной жизни нет места никаким другим рассуждениям или практикам. Здесь необходимо следовать направляющей воле Бога. Орудия размещены на земле и в тени, поскольку все внешние работы сами по себе полны мрака. Эти приспособления озарены, однако, лучами солнца, чтобы показать, что и работа может быть просветлена и освящена волей Бога.

Лица первого круга лишь незначительно освещены божественной волей. Второго - намного больше. Лица же третьего круга ослепительно сияют. Черты лиц из первого круга наиболее четки, из второго - менее, из третьего - едва заметны. Это обозначает, что души первого уровня в большей степени находятся в самих себе, второго - меньше в себе и больше в Боге. Те же, кто в третьем круге, почти не пребывают в себе, а целиком принадлежат Богу, поглощение Его всевышней волей. Глаза всех этих лиц устремлены к воле Бога.

Бене Кенфипдский

Благодаря своей расгворенносги в Боге и потому, что свя-той не отождествляет себя с унаследованными и приобретен-ными элементами своего «я», он способен совершенно непри-нудительно и поэтому крайне благотворно воздействовать на индивидуума и даже на целое общество. Или, выражаясь бо-лее точно, именно потому, что он очистился от самого себя, божественная Реальность способна использовать его, как ка-нал благодати и силы. «Я живу, и даже не я, а Христос — веч-ный Логос—живет во мне». Истинное по отношению к свято-му должно быть тем более истинно для Авагары, или воплощения Бога. Если, будучи святым, св. Павел был «не-я», ВвЧНОЯ фИЛОСОфИЯ

то наверняка «не-я» был Христос; и говорить, как это делают многие либеральные священники сегодня, о почитании «личности Иисуса»—абсурд. Поскольку, очевидно, если бы Иисус удовольствовался рамками личности, как все мы, он бы никогда не смог оказать на мир такого воздействия, какое оказал в действительности; и никому бы и в голову не пришло считать его божественным воплощением и отождествлять с Логосом. Мы думаем о нем, как о Христе, потому, что он превзошел пределы своего «я», став телесным и духовным ложем, через которое нечто бол ьшее, чем личность—сверхъестественная жизнь— излилась на землю.

Души, пришедшие к знанию единения с Богом, по словам Бене Кенфилдского, «почти не пребывают в себе, а целиком принадлежат Богу». Наличие этого исчезающего остатка самости связано с тем, что эти души в самой незначительной степени все-таки идентифицируют свое бытие с некоторыми врожденными психофизическими чертами, приобретенными привычками мысли и действия, как и некоторыми условностями, т.е. не- анализируемыми предрассудками, неизбежными в социальном окружении. Иисус был почти полностью поглощен всеобъемлющей волей Бога, но, тем не менее, у него могли оставаться некоторые элементы самости. Было ли у него и до какой степени это личное «я», связанное с надличным божественным «не- я», судить на базе имеющихся данных весьма трудно. Например, объяснял ли Иисус свои переживания божественной Реальности и спонтанпо возникающие из этого опыта умозаключения в терминах тех захватывающих апокалиптических понятий, что доминировали в тогдашних иудейских кругах? Некоторые выдающиеся ученые доказывают, что доктрина неминуемого конца света была центральным звеном его учения. Другие, не менее заслуженные исследователи, придерживаются мнения, что эта идея была приписана ему авторами синоптических евангелий, и что сам Иисус не увязывал своих переживаний или теологических воззрений с общепринятыми представлениями современников. Кто из них прав, одному Богу известно. На этот вопрос, как и на многие другие, существующие сведения ие позволяют дать однозначного и определенного ответа.

Мораль сказанного проста. Количество и качество сохранившихся биографических документов не позволяют узнать, что представляли из себя в действительности остатки личности Иисуса. Но хотя евангелия говорят нам крайне мало о «я» Иисуса, они компенсируют этот недостаток обширной информацией — в косвенной форме иносказаний и рассуждений — о том духовном «не-я», явное присутствие которого в смертном человеке стало основанием для учеников Иисуса называть его Христом и идентифицировать с вечным Логосом.

Биоірафия святого или Аватары ценна лишь постольку, поскольку она проливает свет на средства, при помощи кото-рых в условиях обычной индивидуальной жизни удается от-бросить отдельное «я» и, таким образом, освободить место для божественного «не-я». Авторы синоптических евангелий не удосужились написать такую биографию, и никакая критика или остроумные предположения не могут ничего поделать с этим. В течение последних ста лет были приложены огромные усилия в попытках выжать из документов более того, что они фактически содержат. Как ни прискорбно отсутствие у синоп-тиков интереса к биографии Иисуса, и какие бы возражения ни выдвигались против теологии Павла и Иоанна, все-таки не вызывает сомнений, что они обладали безошибочной интуи-цией. Каждый из них по-своему описал вечное «не-я» Христа, отдав ему предпочтение перед «я» историческим и выделив ту часть жизни Иисуса, которая в силу ее надперсональности может быть разделена всеми людьми. (Природа «я» такова, что никакой человек не может стать частью другого человека. «Я» может вмещать нечто большее или меньшее, чем «я», но не равное ему. Поэтому оно никогда не может вместить в себя другое «я» или само уместиться в чужом «я».)

Учение о способности Бога воплощаться в человеке присутствует в большинстве исторических реализаций Вечной Философии: индуизме, буддизме Махаяны, христианстве и суфийском исламе, в котором Пророк отождествляется с вечным Логосом.

Когда истощается добро, Когда прирастает ало, Я делаю себе тело.

Я возвращаюсь в каждую эпоху, Чтобы освободить святость, Чтобы уничтожить грех грешников, Чтобы восстановить справедливость.

Тот, кто знает природу

Моей цели и моего святого рождения,

Не рождается вновь

После того, как покидает свое тело,

Он приходят ко Мне.

Улетая от страха, От покоти и гнева. Он находит во Мне Свое прибежище и безопасность. Очищенные огнем моего существа, Во Мне многие находят дом.

Бхагэващгитё*

Затем Благословенный Один остановился и сказал: «Знай, Вашетха, что время от времени Татхэгата - полностью Просветленный, благословенный и достойный, преисполненный мудрости и доброты, счастливый пониманием миров, непревзойденный водитель заблудших смертных, учитель богов и людей, Благословенный Будда - рождается в этом мире. Он досконально понимает эту вселенную, как если бы видел ее насквозь... Истина, проповедуемая им в Писаниях и в духе, прекрасна у истока, восхитительна в развитии и непревзойденна в достижении. О высшей жизни Он дает нам знать во всей ее чистоте и совершенстве.

ТевиггаСупв

Кришна является воплощением Брахмана, Гаутама Будда —того, что махаянисты называют Дхармакайей, Таковосгью, Разумом, духовной Первоосновой всего сущего. Доктрина воплощения Божест ва в человеке отличается от аналогичного учения Индии и Дальнего Востока утверждением о возможности существования только одного Аватары в истории человечества.

То, что мы делаем, в значительной степени зависит от того, что мы думаем, и если наши деяния злы. то имеется достаточное эмпирическое основание предположить, что наши «мыс- леформы» не соответствуют материальной, ментальной или духовной Реальности. Поскольку христиане верили, что был только один Аватара, христианская история оказалась запят-нана крестовыми походами, межконфессиональными война-ми, преследованиями за веру в значительно большей степени, чем история индуизма и буддизма. Сюда же относятся импер-ские методы насаждения миссионерства. На Востоке не мень-ше, чем на Западе, бушевали бесчисленные политические вой-ны, порождаемые идолопоклонническими доктринами, настаивавшими на чуть ли не божественной природе государств и их правителей, но поскольку восточные люди не верили ни в исключительность божественного откровения, которое может случиться лишь единожды, ни в квазибожественность устройства церкви, они избежали массовых убийств на религиозной почве, столь ужасающе частых в христианском мире. И в то время, как в этом важном отношении уровень общественной морали на Западе был ниже, чем на Востоке, уровень святости и нравственности отдельных лиц — насколько можно судить по доступным источникам — был примерно таким же. И если дерево познается по плодам, то отклонение христианства от норм Вечной Философии, представляется, не имеет философского оправдания.

Логос переходит из вечности во время лишь для того, чтобы помочь существам, телесную форму которых он принимает, перейти из времени в вечность. Необычайная важность появления на исторической сцене Аватары заключается в том, что своим учением он указывает, а своим существованием в качестве канала благодати и божественной силы фактически демонстрирует средство, при помощи которого человек может преодолеть исторические ограничения. Автор Четвертого евангелия утверждает, что Слово становится плотью, а в другом отрывке добавляет, что от плоти нег пользы — нет, так сказать, в ней самой но себе, но в ней есть, конечно, огромная польза как в средстве для соединения с имманентным и трансцендентным Духом. В этом контексте очень интересно рассмотреть развитие буддизма. «Под формой религиозных и мистических образов, — пишет Р. Е. Джонстон в своем «Буддийском Китае», — Махаяна выражает всеобщность, в то время как Хинаяна не может освободиться от господства исторического факта»; а по словам выдающегося ориенталиста Аманды Кумарасвами: «Последователи Махаяны предупреждены, (так же, как почитатели Кришны предупреждены вайш- навитскими рукописями о том, что Кришна Лила — это не история, а процесс, извечно разворачивающийся в сердцах людей), что материя исторического факта лишена религиозного содержания» (кроме, добавим мы, тех случаев, когда она указывает на средство или сама является средством — косвен-ным или непосредственным, политическим ли, этическим или духовным, — позволяющим людям прийти к освобождению от «я» и преходящего).

Мистики Запада проделали большой путь, чтобы освободить христианство от его достойной сожаления порабощеннос- ти историческим фактом (точнее сказать, от добавлений к исходному материалу разнообразных выводов и фантазий, которые в последующие эпохи стали считаться фактом исторической действительности). Благодаря работам Экхарта, Тауле- ра, Рейсбрука, Бсме, Вильяма Ло и квакеров появилась возмож-ность выработать одухотворенное и универсализированное христианское учение как последовательность событий, относя-щуюся не к истории, какой она была или какой, по мнению некоторых, ей надлежало быть, а к «процессу, извечно разворачивающемуся в сердцах людей». К сожалению, воздействие мистиков никогда не было достаточно сильным, чтобы произвести радикальную, в духе махаяны, революцию на Западе. Вопреки их усилиям, христианство осталось религией, в которой над чистой Вечной Философией взяло верх — в чем то более, в чем то менее — языческое преклонение пред исто-рическими событиями и явлениями, рассматривавшимися не просто как полезные средства, но как цели — святые и дей-ствительно божественные. Более того, подобные «улучшения» истории, происходившие на протяжении веков, стали — весьма опрометчиво — считаться действительными историческими событиями, что вложило могучее оружие в руки протестантов, а затем и в руки охочих до полемики рационалистов. Насколько разумнее было бы принять совершенно признанный факт, что неправомерное подчеркивание непреклонности Христа как Судии побудило верующих к персонификации божественного сострадания в новом облике—в результате на первый план выдвинулась фигура Богородицы как посредницы посредника. А когда через некоторое время царица Небес стала внушать уже благоговейный страх, сострадание было ре- персон ифицировл но в по-домашнему простом образесв. Иосифа, который, таким образом, стал посредником посредницы посредника. Точно так же почитатели Будды почувствовали, что исто-рический Шакьямуни — сего насгойчивыми призывами к со-средоточению, различению и тотальному умиранию «я» как главному средству освобождения—был слишком непреклонен и интеллектуален. В результате любовь и сострадание, также культивировавшиеся Шакьямуни, стали персонифицироваться в Амида Будде и Майтрейе—божественных персонажах, пол-ностью отделенных от истории, поскольку их время появления располагалось либо в отдаленном прошлом, либо в далеком будущем. Здесь можно заметить, что огромное количество будд и бодхисаттв, о которых говорят теологи махаяны, соиз-меримо с безбрежностью их космологии. Время для них без-начально, и бесчисленные вселенные (каждая из которых обеспечивает существование всевозможных чувствующих существ) рождаются, развиваются, угасают и умирают, только чтобы повторить, в который раз, один и тот же цикл на пути к достижению окончательного, непостижимо отдаленного совершенства, когда все существа во всех мирах достигнут освобождения от времени и войдут в вечную Таковость, или природу Будды. Космологический фундамент буддизма, похоже, согласуется с картиной мира современной астрономии, особенно с предположением, выдвинутым в недавно опубликованной теории д-ра Вайзакера, описывающей образование планет. Если гипотеза Вайзакера справедлива, формирование планетарной системы является обычным эпизодом в жизни каждой звезды. В одной только нашей галактике насчитывается сорок миллионов звезд, а количество галактик за пределами нашей галактики — неопределенно велико. Если духовные законы, управляющие сознанием, единообразны во всей вселенной, содержащей планеты и предположительно пригодной для жизни (мы можем только надеяться, что так оно и есть, то в ней, определенно, есть достаточно места и одновременно существу-ет отчаянная необходимость для тех бесчисленных и спасительных инкарнаций Таковости, среди спящего многообразия которых так любят обитать махая нисты.

Что касается меня, то, думаю, главной причиной, побудившей невидимого Бога стать видимым во плоти и поддерживать отношения с людьми, было желание привести тварного человека, который способен любить только по-плотски, к здоровой любви своего тела, а затем, мало-помалу, к духовной любви.

Св. Берна?

Учение св. Бернара о «плотской любви к Христу» прекрасно изложено профессором Эгьеном Жильсоном в книге «Мис-тическая теология се. Бернара«Знание себя, однажды вы-лившись в социальном аспекте в плотскую любовь к ближнему (возлюби ближнего как себя самого в несчастье), выливается затем в плотскую любовь к Христу — образцу сострадания, поскольку для нашего спасения Он стал Человеком Скорби. Как раз эту тему используют мистики-цистерцианцы для ме-дитации на видимой человечности Христа. Это только начало, но начало абсолютно необходимое... Милосердие, конечно, в сущности своей духовно, но плотская любовь всегда остается плотской. Она слишком привязана к чувствам, если только мы не научимся использовать ее осмотрительно, опираясь на нее, как на промежуточную ступень. Выражаясь таким образом, Бернар просто подытожил собственный опыт, ибо, как следует из его записей, он много упражнялся в этой чувственной любви в начале своего «преображения»; затем он подошел к необходимости выхода за ее пределы, — не в том смысле, чтобы забыть о ней, а в смысле перехода к более силь-ному чувству, «перевешивающему» плотскую любовь так же, как рациональное и духовное «перевешивают» плотское. Как бы то ни было, такое начало уже досттокение.

Эта чувственная аффектация по отношению к Христу всегда представлялась св. Бернару как любовь сравнительно не-высокого порядка. Это действительно так, поскольку это чув-ство основано на ощущениях, а милосердие есть чисто духовная субстанция. Благодаря своей духовной силе благая душа должна быть способна непосредственно соединиться с Богом, который есть чистый дух. Более того, вочеловечивание божье следует рассматривать как одно из следствий прегрешения человеческого, так что любовь к личности Христовой по существу связана с историей грехопадения, вовсе не бывшего необходимым или желательным. Св. Бернар подчеркивает, что данную аффектацию небезопасно предоставлять самой себе, а необходимо подкрепить «наукой». Ему были известны примеры отклонений, на которые оказались способны даже неистово верующие, у которых неистовость веры не подкреплялась здравой теологией и не направлялась ею».

Могут ли многочисленные фантастические и взаимно не совместимые теории отпущения грехов и искупления, пересаженные на почву христианской доктрины божественного воплощения, рассматриваться как необходимые элементы «здравой теологии»? Трудно представить, как можно, ознакомившись с историей этих понятий в изложении, например, автора «Послания к евреям», Афанасия и Августина, Ансельма и Лютера, Кальвина и Гроция, ответить на этот вопрос положительно. В данном контексте будет достаточно обратить внимание на одну из самых горьких превратностей исторической судьбы. Согласно Евангелиям, законники казались для Христа более удален-ными от Царства Небесного, более безнадежно отгороженны-ми от Реальности, чем любое другое сословие того времени за исключением богачей. Однако христианская теология, особен-но теология западной церкви была создана умами, пропитан-ными древнеиудейским и римским правом. Слишком уж час-то прозрения Аватары и обращения к Богу святых сводились в рациональную систему не философами, а теоретизирующи-ми адвокатами и юристами от метафизики. Почему проблема, названная аббатом Джоном Чепменом «проблемой примире-ния (не просто объединения) мистицизма и христианства», оказалась такой сложной? Да потому, что протестантское мышление, как и мышление римской церкви, было в значительной степени сформировано теми законниками, которых Христос считал абсолютно не способными постичь истинную Природу вещей. «Аббат (Чепмен, по-видимому, ссылается на аббата Мармиона) сказал, что Сан Хуан де ла Крус, как губка, пропитан христианством, — выжмите его, и останется чистая мистическая теория (иными словами, чистая Вечная Философия).

Поэтому в течение пятнадцати лет или что-то околотого я сторонился Сан Хуана де ла Крус и называл его буддистом. Мне нравилась св. Тереза, и я читал ее снова и снова. Прежде всего, она христианка и только потом мистик. Впоследствии я понял, что потерял эти пятнадцать лет, по крайней мере в том, что касается моих молитв».

Теперь рассмотрим значение этих двух изречений Хржла. Первое: «Никто не прикопит к Отцу, как только чрез меня», то есть, через мою жизнь. Второе: «Никто не может прийти ко мне, если не привлечет его Отец» [Иоанн. 14:6 и 6:44], то есть ни один человек не примет мою жизнь и не последует за мной, если его не будет направлять Отец, или Простое и Совершенное Д обро, о котором св. Павел говорит: «когда придет совершенное, половинчатое должно будет уступить».

*Немецсая теология»

Иными словами, перед тем, как станет возможным отож-дествление с Отцом, непременно должно произойти уподоб-ление Христу, а для того, чтобы идея уподобления земного поведения воплощенному Божеству вдруг появилась в чьем- либо уме, необходимо наличие существенной тождественно-сти или сходства между человеческим духом и Богом, кото-рый есть Дух. Христианские теологи говорят о возможности «обужения», но отрицают идентичность субстанции духовной Реальности и человеческого духа. В Веданте же, в буддизме Махаяны и у суфиев дух и Дух считаются одной и той же суб-станцией: Атман есть Брахман, «ТО есть ты».

Всякий будда да просветления не более, чем обыкновенное существо, после же просветления всякое обыкновенное существо сразу превращается в будду.

Хуэй'Нэн (Эно)

Таким образом, каждое человеческое существо может стать Аватарой через, гак сказать, усыновление Богом, но это не-возможно, если его усилия никто не направляет. Ему нужно показать путь, и ему нужна помощь божественной благодати. Чтобы дать это знание людям и помочь им, Божество прини-мает облик обыкновенного человека, который должен «зара-ботать» просветление и освобождение предписанным боже-ственной Природой Вещей способом — милосердием, тотальным умиранием «я» и совершенным единонаправлен- ным осознанием. Достигнув таким путем просветления, Ава- тара открывает дорогу просветления другим и помогает им в действительности стать теми, кем они потенциально являются. Tal qu en Lui-meme en/in I eiernite' le change (та ким, каков Он Сам, под вечности влияньем когда-то станешь ты, фр.). И. ко-нечно» вечность, трансформирующая нас в Нас, — это не про-сто опыт сохранения существования после физической смерти. Но и в потустороннем мире не будет восприятия вневременной реальности, если человек не пришел к этому или подобному знанию, пока пребывал в мире времени и материи Своими заповедями и примером следования им Авагара учит, что это преобразующее знание возможно, что все чувствующие существа к нему призваны и что рано или поздно, тем или иным способом все они должны, в конечном итоге, к нему прийти. IV