2. "ФИЛОСОФИЯ ИМЕНИ** В АНТИЧНОСТИ.ПЛАТОН И АРИСТОТЕЛЬ

Как уже было отмечено выше, для этой философии характерны две основные черты: 1) взгляд на учение об имени как на учение о сущности, 2) иерархия.

Вфилософии языка Платона предполагается, что имя связано с сущностью вещи, ее идеей — "эйдосом" (el5oq) и в силу этого имя, будучи всегда чем-то общим, способно именовать отдельные проявления сущности — отдельные вещи, "соименные" с данной сущностью.

Прекрасно резюмированы эти взгляды Платона Аристотелем в "Метафизике" (I, 6): "...Платон, усвоив взгляд Сократа, доказывал, что такие определения относятся не к чувственно воспринимаемому, а к чему-то другому, ибо, считал он, нельзя дать общего определения чего-либо из чувственно воспринимаемого, поскольку оно постоянно изменяется.

Эта платоновская философия выражена в диалоге "Кратил": Сократ. ... Ясно, что сами вещи имеют некую собственную устойчивую сущность, безотносительно к нам и независимо от нас... И давать имена нужно так, как в соответствии с природой следует давать и получать имена, и с помощью того, что для этого природою предназначено" (386е—387d). Ясно, что в контексте этого рассуждения Сократа—Платона "в соответствии с природой" значит "в соответствии с сущностью вещи". Платон прекрасно понимает, что слова разных языков — греческого или варварских (эллины называли "варварскими" все языки, кроме своего собственного) все равно будут "даны правильно", несмотря на различные звуки, если они правильно относятся к сущности вещи (390а). Язык, который в своих словах имеет именно такое отношение к сущностям вещей, тем самым, по выражению Платона, "подражает" вещам (Платон использует термин цфг|аі<; 'под-ражание').

К концу жизни, в седьмом письме, Платон, не оставляя совсем своих взглядов кратиловского периода, все же стал с большим сомнением смотреть на возможность создания когда- либо и кем-либо такого "правильного" языка с совершенным отношением имени и сущности [см.: Перельмутер 1980, 145]. Однако можно сказать, что скептицизм Платона оправдан — и то лишь в известной мере — только по отношению к первичным, т.е. непроизводным, именам (см. гл. I, 1). Что касается имен производных, а также предложений, производимых, как и имена, по семантическим и синтаксическим правилам языка, то разве эти имена и предложения не реализуют платоновскую мечту о "совершенном" языке? И разве формализованный язык логики, в котором "концепт имени" (идея!) определяет и имя, указывая способ именования предмета, и тем самым сам предмет (денотат), а предложение рассматривается как особая разновидность имени, не является в еще большей степени по-платоновски "совершенным" языком?

Именно в таком виде платоновская идея совершенного языка получила развитие в средневековой схоластике, в "Великом искусстве" (Ars magna) Раймунда Луллия (ок.

Иерархия у Платона подробно исследована А.Ф. Лосевым. "Платонизм, — пишет Лосев, — есть всегда иерархия, и притом идущая сверху вниз; есть диалектика, идущая сверху вниз, от Единого, через Ум и Душу, к Космосу. Тут полная противоположность Гегелю, у которого диалектика есть эволюционное развитие по прямой линии, через все большее и большее обогащение" [Лосев 1930, 653]. В дальнейшем Лосев показал это в комментариях к последнему русскому переводу Платона [Платон 1968—1972 (об иерархии см. комментарий к т. 1)].

У Аристотеля нет развернутой концепции языка, но соответствующие идеи развиваются у него в плане учения о сущности и других категориях. Термин "сущность" (оиоіа, от глагола 'быть, существовать') на протяжении разных текстов Стагирита употребляется в вариативных значениях. Как указы-вает автор "Словаря Аристотеля" (Index Aristotelicus, 1870), Г. Бо- нитц, большое разнообразие значений этого слова у Аристотеля проистекает не только из того, что он обозначает им соответ-ствующие понятия в системах разных других философов в своем изложении, но «главным образом из того, что, по его собственному мнению, философия вообще состоит в исследовании сущностей, а поэтому не следует связывать это понятие с каким-либо одним родом вещей, исключая все остальные; напротив, по его мнению, следует некоторым различным образом приписывать ранг (dignitatem) сущности различным родам вещей; полностью обследовать использование Аристотелем термина „сущность" значило бы изложить всю философию Аристотеля» [Bonitz 1955, 544а, 5—51].

Однако не прекращается дискуссия о том, можно ли свести эти разные значения к некоторому общему значению, инварианту [см., например: Lalande 1972, 1049]. В.Ф. Асмус [1976, 353] и др., в частности А.И. Юрченко (в ряде докладов и устных сообщений), обосновали мнение, что существует разрыв между пониманием "сущности" в "Категориях" и в "Метафизике", восходящий к двум разным античным традици-ям, предшествующим Аристотелю, и в свою очередь давший на-чало двум разным течениям в средневековой философии.

В "Категориях" Аристотель разделяет сущности на "первые, или первичные, сущности" (ойоїа тгрйтті) и "вторые, или вторичные, сущности" (ойоїа 5еі)тєра). Первые сущности — это индивиды, индивидные существа или объекты, как, например, отдельный человек, отдельная лошадь; первая сущность "не сказывается ни о каком подлежащем и не находится ни в 26 каком подлежащем" (Катег., V, 2а) [Аристотель 1939, 7; далее цитируем по этому изданию]. Очевидно, что здесь термин "подлежащее" берется с современной точки зрения в двух разных значениях: в утверждении "не сказывается ни о каком подлежащем" в значении "субъект высказывания"; в утверждении "не находится ни в каком подлежащем" в значении "субстрат". Если же принять во внимание, что Аристотель здесь не разделяет грамматическое подлежащее и субъект предложения в логическом смысле, то присутствует и это третье современное значение. Очевидно, что для Аристотеля два первых современных значения термина "подлежащее" (итюкеїцвуоу) — одно. Возникает сложный вопрос о том, как из этих аристотелевских терминов путем сложных опосредо- ваний в философии языка вышли различные современные термины; ниже мы остановимся на нем особо.

Вторые сущности — это роды и виды; "вторичными сущностями называются те, в которых, как видах, заключаются сущности, называемые [так] в первую очередь, как эти виды, так и обнимающие их роды; так, например, определенный человек заключается, как в виде, в человеке, а родом для [этого] вида является живое существо" (Катег, V, 2а). Вторые сущности также могут быть подлежащим, в виде общих терминов "человек", "лошадь". Вторые сущности последовательным включением, подобно тому как "данный человек" или "данная лошадь" подводятся под вид "человек", "лошадь", включаются наконец в наивысший род "Сущность". Он есть категория Сущность.

Сущность существует сама по себе (кабаито, per se), не требует для своего существования никакой опоры в чем-либо другом.

В той мере, в какой они принимаются (явно или неявно) или во всяком случае адекватно интерпретируются, можно говорить об одной линии, которую мы будем именовать" концептуализмом" (условно, поскольку в собственном смысле так называется только особое течение в средневековой философии; но традиция восходит к глубокой древности, воплощается в "Категориях" Аристотеля и продолжается в измененной форме после "концептуализма в собственном смысле", т.е. концептуализма средних веков, в философии и логике нового времени и наших дней). Среди представителей этой линии: глава школы перипатетиков Андроник Родосский (I в. до н.э.), Плотин (III в. н.э., "Enneades», VI, 1), Порфирий (III в., «Введение к „Категориям"»), Боэций (V—VI вв.), Иоанн Дамаскин (VIII в., "Диалектика"), Фома Аквинский (XIII в., "Summa theologiae"), Петр Испанский (XIII в., "Summulae logicales"), Николай Кузанский (XV в.), Р.

Вторая линия в учении о сущности намечена, как это ни странно, также у самого Аристотеля, прежде всего в "Метафизике". Здесь он в одном месте резюмирует так: "Итак, получается, что о сущности говорится в двух [основных] значениях: в смысле последнего субстрата, который уже не сказывается ни о чем другом, и в смысле того, чтб, будучи определенным нечто, может быть отделено [от материи только мысленно], а таковы образ, или форма, каждой вещи" (Мет., V, 8, 23—26) [Аристотель 1976, 157]. В латинском переводе В. Мёрбеке (Moerbeke) XIII в., которым пользовались многие знаменитые схоласты, это место выглядит так: "Accidit itaque secundum duos modos substantiam dici: subiectum ultimum, quod non adhuc de alio dicitur: et quodcumque hoc aliquid ens, et separable fuerit. Tale verum uniuscuiusque forma et species" [цит. по изд.: Metafisica de Arist6teles 1982, 249].

В другом месте того же сочинения Аристотель говорит: "Формой я называю суть бытия каждой вещи и ее первую сущность" (Мет., VII, 7, 33). Таким образом, здесь "первая сущность" нечто совсем другое, чем в "Категориях". И это иное понимание близко к тому, что Аристотель говорит в своей "Физике": "материя близка к сущности и в некотором смысле есть сущность" (Физ., I, 9, 6 [Аристотель 1981, 80]). Применительно к каждой отдельной вещи, в реальных вещах, сущность в этом смысле есть непосредственное единство материи и формы, сущность = материя + форма. В этом значении понятие "сущность" в латинском языке передается термином essentia.

В этой линии идей, начиная уже с самой "Метафизики" и далее, вплоть до наших дней, появляются выражения, явно невозможные в первой линии. Важнейшие среди них такие: "суть бытия данной вещи" — греч. тЬ ті rjv fclvai, буквальный латинский перевод — quod quid erat esse; "суть данной вещи" — уже названное латинское essentia, кроме того, quidditas; и даже "сущность субстанции".

Термин essentia в начале этой традиции редок, он встречается у Цицерона и Сенеки, затем исчезает, появляется снова, и Августину (354—430) он кажется еще необычным. Августин часто отождествляет понятия "субстанция" (substantia) и "сущность" (essentia) и их оба с понятием "природа" (natura), при этом он считает, что, хотя все эти термины выражают одно и то же, natura — самый древний, substantia — более новый, a essentia — совсем новое слово [Майоров 1979, 414]. И. Дуне Скот (ок. 1266—1308) употребляет в значении essentia идущий от Ибн Сины (Авиценны) термин natura communis 'общая природа*. Греческий термин то ті f^v elvai как ответ на вопрос "Чем является?" (Quid sit) был передан на латинский язык (первоначально при переводе трудов Ибн Сины) как quidditas, чему в русской терминологии соответствует "чтойность" (от вопроса "Что есть?"). Термином quidditas широко пользуется Ч. Пирс в XIX—нач. XX в. в своих логических и семиотических трактатах. Термин essentia приобрел большое распространение с середины XIX в. в связи с развитием философии экзистенциализма как противопоставление термину existentia — "существование", ср. знаменитый тезис этой философии: "Существование (экзистенция) предшествует сущности (эссенции)".

У схоластов в этом ряду появляется еще один термин — entitas (от ens — "сущее"), означающий чаще всего entitas tota 'цельная реальность индивида (человека или вещи)', в проти-вопоставлении его (индивида) existentia и его haecceitas "этости", "этовости" (от слова haec 'эта1), совокупности признаков, создающих единственность, уникальность индивида. Термин entitas использует У. Оккам в критикуемом им значении "общая сущность", т.е. "природа индивида", — понятие, которое он отвергает. От этого латинского термина происходят современные англ. entity и франц. entite.

Следует отметить, что, так как оба главных термина — substantia и essentia — в латинской терминологии соответствуют также одному греческому "усия", они нередко смешиваются. Например, Рассел, не принадлежащий к сторонникам первой линии в понимании сущности, критикует их понятие субстанции в своей "Истории западной философии", иногда понимая его как "эссенцию".

Термин "вторые сущности" в "Метафизике" вообще не употребляется. Это имеет серьезные последствия для понимания всей категории Сущность. В трактате "Категории" первые сущности последовательно включаются в иерархию видов и родов. Если же вторые сущности, как это имеет место в "Метафизике", не признаются, то вся иерархия категории Сущность именно как единой категории перестает существовать и все ярусы включений становятся чем-то вроде качеств первых сущностей. Действительно, с развитием этой точки зрения все большее развитие получает категория Качество. Она поглощает все верхние ярусы иерархии Сущности (т.е. все, кроме первых сущностей) и все остальные категории, кроме Отношения (Соотнесенного). В "Метафизике" по большей части проводится именно такой взгляд, но как бы в его начальном виде — речь идет о трех основных категориях: Сущность, Свойство, Отношение (Соотнесенное). В таких логико-лингвистических системах XX в., как система Р. Карнапа, гипертрофия понятия "свойство" (а это видоизменение категории Качество) достигает предела: "класс" отождествляется со "свойством". Эту линию в трактовке категорий можно назвать номинализмом (условно, потому что номинализм в собственном виде формируется лишь в средневековой схоластике; но основания для такого называния всей этой линии с самого ее начала станут ясны после рассмотрения предикации).

К этой линии (явно или неявно) принадлежат: крайний "номиналист до номинализма" Антисфен, глава школы киников (V—IV вв. до н.э.), Мартиан Капелла ("Семь свободных искусств", вок. 430 г. н.э.), Росцелин из Компьеня (XI в.), У. Оккам (XIII—XIV вв.), Спиноза (XVII в.), Соломон Маймон ("Категории Аристотеля", 1794), Ф.А. Тренделенбург ("История учения о категориях", 1846), М.Н. Касторский (перевод на русский язык и комментарии "Категорий", 1859), А.И. Введенский ("Логика как часть теории познания", 1909), П.С. Попов ("Теория восприятия Аристотеля", 1922), Г.Ф. Алек-сандров (комментарии к "Категориям", 1939), Р. Карнап ("Значение и необходимость", 1947), А.С. Ахманов ("Логическое учение Аристотеля", 1960), В.Ф. Асмус ("История античной философии", 1965; "Античная философия", 1976).

В дальнейшем развитии учения Аристотеля немаловажную роль сыграло, по-видимому, одно историческое обстоятельство. С раннего средневековья до середины XII в. продолжается первый период схоластической логики, так называемая старая логика (logica vetus), основанная на идеях "Категорий" Аристотеля, Порфирия и Боэция, а это, как мы старались подчеркнуть, — в известной мере отдельная традиция [ср. также: Майоров 1979, 373]. Позднее, в середине XII в., после знакомства с другими частями "Органона" Аристотеля — "Топикой", "Аналитикой", "О софистических опровержениях", оживает до какой-то степени иная традиция и начинается период Новой логики (logica nova), в которой центр тяжести переносится на проблемы предикации, суждения и умозаключения. Именно с этим переломом, отвечающим потребностям становления по-зитивных наук, совпадает усиление номиналистической линии вообще и в трактовке категорий в частности.

Подводя итог, следует сказать, что, несмотря на различия и даже, возможно, на некоторые противоречия в трактовке категорий в разных сочинениях Аристотеля, его логико-лингвистическая концепция представляет собой единое целое. (А.Н. Ча- нышев тоже считает возможным соединить обе концепции категорий — в "Категориях" и в "Метафизике", но в конечном счете находит все же в концепции категорий у Аристотеля неразрешимые противоречия [Чанышев 1981, 295].)

Единство всей системы Аристотеля обнаруживается еще и в другом отношении: мы хотим подчеркнуть единство учения о категориях, как оно изложено в "Категориях", с силлогистикой Аристотеля. В этой связи мы хотим вновь обратить внимание на две редко упоминаемые работы — книгу Г. Пат- цига "Аристотелевская силлогистика" [Patzig 1959] и рецензию П.С. Попова на эту книгу.

Сравнивая книгу Патцига с известной работой Я. Лука- севича [1959] о силлогистике Аристотеля, Попов отмечал, что при всех достоинствах последней в ней "утрачивается историческая перспектива и система оказывается неправомерно модернизированной". Патциг же, превосходный знаток текстов Аристотеля и греческих .текстов вообще, сумел выявить те исходные положения, которых недостает в анализе Лукасевича. В частности, Патциг показал, что "силлогистика Аристотеля при- ложима лишь к той системе родо-видовых отношений, где для каждого рода существует еще более высокий род и для каждого подчиненного понятия существует еще другое понятие, в свою очередь ему подчиненное" [Попов 1961, 178].

Итак, Сущность, "усия" (оиа(а) как фундаментальный термин философии имени утверждается, в линии "Категорий" Аристотеля, в следующем смысле: 0) Сущность как таковая, сама по себе; 1) сущность выступает в отношении различных переменных качеств вещи как их основа, как постоянство вещи, как субстрат (итюкеііієуоу); 2) в языке сущность, или субстрат, выступает как грамматическое подлежащее (Ьпо- КЄ(|ІЄУОУ); 3) в мысли сущность выступает как субъект (ияокєіцєуоу) простого категорического ассерторического суждения. Все три признака Сущности взаимосвязаны, это не

три значения одного слова, а три аспекта бытия Сущности и три аспекта понятия о ней.

Специальный аспект (1), выраженный греческим термином 6ЯОКЄ(|ІЄУОУ, на латинский был переделан словом suppositum, которым широко пользовались схоласты (от него произошли англ. supposite, франц. suppot, оба впоследствии вышли из употребления), схоласты произвели от него свой важнейший термин "суппозиция" (suppositio). Кроме того, тот же греческий смысл стал передаваться латинским substratum, букв, 'подстеленное' (англ. substrate, франц. substrat), русским (из латин-ского) "субстрат". Но в переводах Аристотеля и других древне-греческих авторов на русский язык в этом смысле употребляется тоже "подлежащее", что, конечно, сильно мешает современному читателю.

Аспекты (2) и (3), выраженные по-гречески также термином (ШОКЄІЦЄУОУ, были переданы буквальными переводами на латинский — sub-jectum и на русский — "под-лежащее"; в русском употребителен также термин "субъект" (из латинского).

В соответствии с различными аспектами аристотелевского понятия (не слова!) "сущность" мы будем употреблять: Лат.

substantia, essentia

suppositum, substratum

subjectum

subjectum

Греч. 0. обта

). илокєцієуоу

Рус.

йлокєіцєуоу

(moKsijisvov

—сущность (в 2-х значениях) — субстрат

подлежащее

субъект

(Английские и французские термины являются производными от латинских)

Другие категории. Полный список категорий Аристотеля таков (слева направо дается греческий термин, его перевод на русский язык, его соответствие в традиционной — начиная со средних веков — латинской терминологии категорий, его соответствие в русской терминологии категорий): Substantia Сущность

1'Оистіа 'Сущность' 'Сколь многий?1 Quantitas

Qualitas Relatio

Ubi

Постоу

Поюу

Про<; ті

Пои

'Какой?' 4В отношении чего? Тде?' (Субстанция)

Количество

Качество

Отношение

(Соотнесенное)

Где? (Место) Quando

Situs

Habitus

Actio Passio

Потє

КєТабаї

"E^eiv

Поієіу

Паа^єіу 'Когда?'

'Находиться'

'Иметь(ся)'

'Делать' 'Претерпевать'

Когда? (Время)

Положение

Обладание

(Состояние)

Действие

Претерпевание

(Страдание) Сущность стоит на первом месте; все другие девять категорий, по Аристотелю, суть то, что самостоятельно вне вещей не существует. Только Сущность называется у Аристотеля именем существительным, "усия", и только на эту категорию приводятся примеры в виде имен существительных (древнегреческого языка). Все остальные категории именуются или вопросами и иллюстрируются разными частями речи, но не именами существительными (категории 2—6), или словами, которые являются просто представителями, элементами соответствующего класса слов (категории 7—10). Название всех категорий в форме имен возникло только в латинских переводах Аристотеля и было заимствовано в русской традиции [лингвистический анализ категорий см.: Степанов 1981, 121 и след.]. Таким образом, уже сам перечень категорий по существу связан с языком и чреват отношениями предикации: имя есть по преимуществу подлежащее, все остальное — по преимуществу сказуемое или определение в составе неких возможных высказываний.

Сама Сущность называется иначе вопросом "Что это есть?" — ті єаті (Топика, 103b 22). Все другие категории, отвечая на другие вопросы, раскрывают сущности через их атрибуты.

Но категория Сущности имеет, как показал Порфирий, иерархическое строение — "дерево Порфирия". Устроены ли другие категории таким же образом? Вопрос этот очень важен для понимания всего остального: предикации, именования, сущности языка у Аристотеля и у схоластов. Но именно этот вопрос в истории логики не получил освещения или, вернее, в предположительной и неясной форме на него давались два различных ответа,

Как первый ответ предполагается, что каждая из категорий устроена подобно Сущности и имеет иерархическое строение. Иными словами, например, "данный, этот желтый цвет" составляет нижний ярус иерархии, подобный ярусу "отдельный человек" в категории Сущность; далее он включается в вид "желтый цвет", последний — в род "цвет", а он в свою очередь в наивысший род — в категорию Качество.

Однако такой ответ наталкивается на большие трудности.

Дело в том, что иерархия Сущности ("дерево Порфирия") — это не только схема родо-видового соподчинения понятий (и не только схема строгой дихотомии деления объемов понятий, как она иногда рассматривается в логике), а система логико- лингвистической иерархии, обладающая целой совокупностью взаимосвязанных языковых и логических свойств [о них подробнее см.: Степанов 1981, 74 и след.].

В какой мере свойства категории Сущность, а следовательно, и свойства "дерева Порфирия" применимы к классификации явлений, подводимых под другие категории? Иными словами, являются ли другие категории изоморфными категории Сущность? Мнения исследователей на этот счет расходятся. У.Д. Росс [Ross 1930], А.И. Юрченко (в ряде докладов и устных сообщений) и др. отвечают на этот вопрос положительно. А.И. Юрченко прямо считает, что, вполне подобно Сущности, Качество имеет такую иерархию: например, "этот, данный белый цвет" (индивид)—"белый цвет"—"цвет"->"свойство" (впрочем, он допускает, что эта промежуточная ступень необязательна или, напротив, может быть разбита на несколько)—Качество. Подобно этому, хотя несколько сложнее, могут быть, по его мнению, иерархизированы и все остальные категории.

Эта идея восходит к глубокой древности. У Иоанна Дамаскина читаем: "...Нужно знать, что остальные девять сказуемых (т.е. категорий. — Ю. С.), исключивши сущность, хотя случайные, впрочем (здесь в значении 4но\ — Ю.С.) каждое из них имеет как установляющие, так и разделяющие различия, и каждый род есть самый общий род и равным образом имеет подчиненные виды и частнейшие (самые частные. — Ю.С.) виды: ибо где есть род, там необходимо есть и виды и разделяющие различия" (Диалектика, гл. 37 [Иоанн Дамаскин 1862, 61]). Однако в главах, трактующих о девяти остальных, кроме Сущности, категориях, приводится совсем другое по типу соотношение родов и видов, чем в Сущности (где повторяется известная схема "дерево Порфирия"). Так, в гл. 51 о Качестве говорится: "...Иные у качеств принадлежат телам одушевленным и одаренным разумом; так познания и добродетели, болезни и здоровье, и сии качества называются имением и расположением. А иные принадлежат одушевленным и неодушевленным; так теплота, холод, форма, фигура, сила и бессилие; и они заключаются частию в возможности, частию в действии. Ежели в возможности, то производят силу и бессилие; ежели в действии, то или проникают предмет совершенно, так жар проникает весь огонь, белизна совершенно молоко и снег, и тогда производят состояние и качество страдательное; или только на поверхности, и тогда производят фигуру и форму. И так четыре вида качеств: имение и расположение, возможность и невозможность, состояние и качество страдательное, фигура и форма" [там же, с. 79]. Дальше дается деление внутри каждого из этих четырех видов, имение отличается от расположения, возможность — от невозможности и т.д.

Таким образом, и у Иоанна Дамаскина иерархия остальных категорий не показана, и сомнительно, чтобы она была возможна. Ведь классификация Сущности, как она показана Порфирием, единственным и неизбежным образом, алгоритми-чески, подводит к наинизшему виду "человек", если идти "сверху", от вопроса "Что это есть?", или, напротив, столь же однозначно и алгоритмически подводит к категории Сущность, если идти "снизу", от "данного человека". При этом все остальные виды Сущности: животные, растения, неодушевленные тела (например, минералы), бестелесные предметы (например, знаки) — классифицируются столь же алгоритмически, но каждый вид на иной ступени деления. Иными словами, каждый вид в этой иерархии получает иную глубину определения — тем меньшую, чем он ближе к вершине иерархии. И эта различная глубина соответствует различной степени бытия, о чем было сказано выше.

Очевидно, что в других категориях в этом отношении все обстоит иначе. От понятия "данный желтый цвет" (в предполо-жении, что такое понятие может существовать, для простоты рассуждения примем, что может) можно иерархически взойти до категории Качество. Но будут ли промежуточные ступени — виды и роды — естественными и единственными, как они естественны и единственны в категории Сущность? Если "данный желтый цвет" естественно подводится под "желтый цвет", а последний под "цвет", то под какой род подвести "цвет" до того, как мы подведем его под наивысший род — Качество? Точно так же будет обстоять дело со "звуком". Имеется ли какой-нибудь общий род (до наивысшего рода Качество) у "цвета" и, например, у "звука"? Положим, что этот вопрос можно как-нибудь, с натяжкой, разрешить, опираясь на то, что цвет и звук — это качества, устанавливаемые естественными органами восприятия (что само по себе является весьма сложной логико-лингвистической проблемой [см.: Wierzbicka 1980]). Но как естественным, единственным и алгоритмическим путем совершить нисхождение от верхнего яруса — Качество — к нижним? На одном из промежуточных ярусов деления мы неизбежно придем к тому, что качества восприятия — цвет, звук, температура и т.д. равно соподчинены одному и тому же высшему роду и образуют в этом ярусе не древовидное, не дихотомическое, а зонтичное 36 членение. То же положение будет встречаться при других качествах, хотя, возможно, на других ярусах иерархии.

Можно избежать зонтичного членения, сведя его к дихотомическому, скажем, путем такого деления: Цвет — Не цвет (т.е. звук и прочие качества), затем Не цвет поделим на Звук и Не звук (прочие качества, кроме цвета и звука) и т.д. (Можно, конечно, то же дихотомическое деление провести иначе, поделив сначала Звук—Не звук, т.е. цвет и все прочее, а затем Не звук — на Цвет и Не цвет и т.д.) Но тогда возникает иной вопрос: на каком основании приписывать звуку (при первом делении) ббльшую степень бытия, чем цвету? Или цвету (при втором делении) ббльшую степень бытия, чем звуку? Ведь, как мы видели выше, степень бытия по Аристотелю и по Порфирию тем больше, чем ближе стоит сущность в иерархии к первой сущности Это же надо предположить и для других категорий, если считать, что они устроены изоморфно Сущности. Так же, если только не еще сложнее, обстоит дело с другими категориями, например с категорией Место, поскольку здесь соотнесение места с местонахождением самого говорящего образует не объективную, а субъективную и относительную характеристику места.

Поэтому в качестве второго ответа на поставленный вначале вопрос напрашивается следующее: все остальные категории, кроме Сущности, не имеют иерархического строения, во всяком случае такого родо-видового иерархического "древовидного" строения, как Сущность.

Общее основание этого различия заключается в том, что только Сущность существует независимо и сама по себе, тогда как все другие категории — только через Сущность. Поэтому отвлечение от индивидов по степени иерархии вверх приобретает два различных качества. Движение по иерархии Сущности, если понимать ее в смысле трактата "Категории", является отвлечением одновременно и логическим, т.е. происходит в понятии, и онтологическим, т.е. отвлекаемые ступени не перестают существовать онтологически, вне познающего рассудка, как присущие объективной действительности. Движение же вверх по иерархии, например категории Качество (если признать, что таковое может иметь место), является отвлечением лишь логическим, но не онтологическим, поскольку, по определению, другие категории, кроме Сущности, не имеют самостоятельного бытия. Следовательно, такая иерархия, как "этот, данный белый цвет"—"белый цвет"—"цвет"—и т.д является лишь логической иерархией понятий. Онтологически же ей должна соответствовать иная иерархия, в которой на каждой ступени качество выступает качеством какой-либо Сущности, а именно соответствующей ступени Сущности. Таким образом, эта вторая иерархия Должна, скорее всего, иметь такой вид: "этот белый цвет, существующий в данном белом цветке" (или в любом другом непосредственно наблюдаемом белом предмете)—"белый цвет, существующий в группе однородных белых предметов"-' "цвет как свойство окрашенных предметов, т.е. как свойство класса цветных предметов"—и т.д. Но такое подведение под категорию Качество не является категориальным подведением, а процессом иного рода — субсумпцией.

По субсумпцией (от лат. subsumere 'подчинять*) традиционно (и справедливо) понимается подведение типа: желтые цветы, желтые платки, канарейки, золото, бронза и т.п.—Желтое. Сравнение субсумпции с категориальным подведением очень четко обнаруживает черты того и другого. С одной стороны, субсумпция отличается от категориального, родо-видового обобщения тем, что не требует рассудочного обобщения, усмотрения общего. Она, выражаясь феноменологически, не требует интенционального акта усмотрения общего, как его требует именование (см. гл. I, 1). Здесь необходимо лишь обобщение на уровне восприятия: объединяется все желтое. Субсумпция является эмпирическим собранием индивидов в класс. Именно поэтому обобщение субсумпцией, как правило, не приводит к имени, не является актом именования. Класс, созданный субсумпцией, взятый как множество содержащихся в нем индивидов, т.е. поэлементно, обладает таким же максимумом бытия, как вообще всякий индивид, всякая "первая сущность".

С другой стороны, класс, созданный субсумпцией, как целое, т.е. именно как класс в целом, обладает минимумом бытия, как, например, совместное бытие желтых предметов. В этом пункте видно главное отличие категориального обобщения типа категории Сущность: в нем на каждой ступени иерархии соответствующий вид или род обладает максимумом возможного для этой ступени бытия. Например, совместное бытие канареек, или золотых предметов, или желтых цветов — каждой группы в отдельности — несомненно больше, чем совместное бытие всего желтого — канареек вместе с золотыми предметами и вместе с желтыми цветами. С точки зрения языка — не только древнегреческого, но Языка вообще — это различие соответствует тому, что категория Сущность отражает нечто "естественно предметное", естественные субъекты языка ("подлежащие", сказал бы Аристотель), а все остальные категории — нечто "естественно непредметное", естественные предикаты. Мы подошли, следовательно, к проблеме предикации, которая, как уже и было сказано, коренится в скрытом виде в самом существе категорий.

Предикация. Само общее название категорий, употребленное Аристотелем, говорит об их связи с предикацией. Понятие предикации как активного процесса, как акта приписывания признака субъекту, как акта создания пропозиции и высказывания в философии имени не было развито. Эта ущербность как раз и свидетельствует о подчинении синтактики семантике в общих представлениях о языке. Предикация понималась и описывалась статично, как перечень возможностей и классификация результатов.Эти понятия покрывались тремя терминами:

катг|уоріа — praediamentum — категория, род предиката

катг|у6рг||іа —praedicatum — предикат, сказуемое

к:атг|уоро6|ієуоу— praedicabilium — предикабилия,

тип предиката

Греческие и латинские термины сохраняют единство, будучи производными от одного корня, но современные английские, французские и особенно русские термины этой группы расходятся, и поэтому нужно подчеркнуть их первоначальное единство. 1. Категория (от греч. катгіуорєіу 'сказывать, говорить, утверждать*) — это единица ("таксон" в современном смысле) классификации предикатов по содержанию; тип, или род, предиката по содержанию и термин "род" предиката здесь надо понимать в его аристотелевском смысле "Категорий" — как обозначение того, что объективно существует в действительности как нечто общее — род или вид — самих вещей. 2. Предикат понимается как данный, конкретный предикат того или иного предложения, в противопоставлении предиката субъекту. 3. Предикабилия, тип предиката, — это единица ("таксон") классификации предикатов по логической форме.

Классификация предикатов по объективному основанию (категории) и классификация предикатов по логической форме (предикабилии) — две разные, независимые одна от другой классификации. Но в некоторых пунктах они пересекаются. Выделение этих пунктов пересечения, или совпадения, очень важно: в них фиксируются те виды предикации, где язык отражает объективные свойства действительности (по крайней мере по мнению философов имени), и они противопоставлены Другим видам предикации, где язык отражает лишь логические или внутриязыковые абстракции. Это важно поэтому и для понимания теории суппозиций.

Впервые классификация предикатов по логическому типу, как предикабилий, дана Аристотелем в "Топике" (Топика I, 4, 101Ь, 17—25 [Аристотель 1978, 350]), где 'установлены четыре класса: "собственный признак" (i5iov, proprium), "опре- деление" (Яро<;, definitio), "род" (yevo<;, genus), "привходящий признак" (аи|іРєРг|к6(;, accidens). Что касается "различительного признака" (бшфора, differentia), то Аристотель здесь по каким-то причинам не считает необходимым упоминать его особо.

Предикабилии Аристотеля могут быть классифицированы, как это сделано З.Н. Микеладзе, по двум признакам: 1) "взаимозаменяемость—невзаимозаменяемость*, т.е. простая обратимость—необратимость сказуемого с подлежащим; 2) "существенность—несущественность" сказуемого как признака подлежащего [Микеладзе 1978, 646]:

Взаимозаменяемые: существенные — 1. Определение; несущественные — 2. Собственный признак; Невзаимозаменяемые: существенные — 3. Род; несущественные — 4. Привходящий признак.

Примеры Аристотеля таковы (при этом надо иметь в виду, что для Аристотеля суждение имеет вид "S есть Р", поэтому наиболее адекватной языковой формой суждения будет, по Аристотелю, "Нечто есть нечто"):

Человек есть живое существо, двуногое, живущее на суше.

Человек есть способное научиться читать и писать (= Человек способен научиться читать и писать).

Человек есть живое существо.

Человек есть сидящее (= Человек сидит).

В обеих классификациях общим термином является "род", и это центральное звено всей философии имени. Роды существуют не только в предикации языка, но и объективно — как сущности (еще раз подчеркнем, что это точка зрения "Категорий", а не "Метафизики"), и именно в силу их объективного бытия предикация рода — центральный тип предикации; все остальные типы определяются, "центрируются" по отношению к роду.

Позднее, в средневековой западной традиции, учение о "предикациях-категориях" стало подразделяться на три раздела: учение о "предкатегориях" (antepraedicamenta), в качестве какового стало рассматриваться "Введение" Порфирия; учение о самих категориях (praedicamenta); учение о "посткатегориях" (postpraedicamenta) — о способах обозначения предметов и о словах (сложных, определенных, неопределенных, о суще-ствительном и глаголе). Так у Абеляра, Петра Испанского и др. [Владиславлев 1881, Прил., 75].

Но нам кажется естественнее рассматривать классификацию Порфирия в том же ряду, что и учение о "посткатегориях", поскольку в обеих частях идет речь о языковом выражении предикации. Для этого имеются, как мы увидим, и фактические основания в текстах: "Введение" Порфирия — по существу первое изложение учения о "подстановках (суппозициях)". Итак, все, что следует — в логическом отношении —за "Категориями" Аристотеля: его собственная классификация предикабилий, ее развитие у Порфирия и средневековое учение о "подстановках терминов" — это последовательные этапы одного и того же общего учения о "суппозициях". И одновременно это — различные аспекты его содержания.