1. ПОНЯТИЯ ИМЕНИ И ИМЕНОВАНИЯ

Имя — это слово или, реже, сочетание слов, называющее, именующее вещь или человека. Собственно, проблемой философии языка является не столько имя, сколько процесс и отношение, завершаемые именем, — именование.

Имя противопоставляется словам других типов, другим частям речи.

Имя всегда представлялось людям загадочной сущностью, первоосновой еще более загадочного явления — языка. Маркс прав, говоря о положении имени в контексте науки: "Название какой-либо вещи не имеет ничего общего с ее природой. Я решительно ничего не знаю о данном человеке, если знаю только, что его зовут Яковом" [Маркс, Энгельс, т. 23, 110]. Тем не менее вне науки люди во все времена рассуждали как раз противоположным образом, полагая, что знание имени открывает путь к знанию сущности. Размышляя об имени Яков, они могли по крайней мере задаваться вопро.- сом, в честь кого назван Яковом данный человек, и из самого имени легко установить связь с библейской традицией.

С точки зрения семиологии этот обыденный образ мышления понятен: исторически наименование вообще тесно связано с именованием людей, а имя человеку никогда не дается вне связи с семьей и общественной традицией.

Наилучшей минимальной схематизацией именования является "семантический треугольник": 1) слово (имя) связано с 2) вещью, эта связь есть именование, и с 3) понятием о вещи, эта связь есть выражение — выражение понятия словом. Далее под "вещью" мы понимаем равно и предмет и человека, вообще индивид, т.е. более формально, нечто, что в данной системе рассуждений не является множеством или признаком множества.

Семантический треугольник — наилучшая схема потому, чтб он выражает предельно возможную минимизацию отношении именования, это схематизация минимальная, необходима я\ и достаточная. Неоднократно ее упрекали в неполноте, неох^ате всех возможных отношений, предлагали дополнить ее до "і^вадрата", "трапеции", "многогранника" и т.д. — во всех этих предложениях сквозит непонимание того, что необходима и достаточна именно минимальная схема, тогда как максимальным — нет числа. Лучшая неминимальная схема, созданная К.И. Льюисом, изложена в гл. VI, 2.

Итак^ имя именует вещь и одновременно выражает понятие о у вещи. Но является ли имя тем самым "именем понятия"^ Различение именования в собственном смысле слова и выражения (к чему пришла новейшая философия языка, например Рассел) тем не менее в истории не всегда признавалось. Очень часто под именованием понималось отношение имени к понятию предмета, неважно, называли ли его при этом идеей, эйдосом, сущностью вещи или как- нибудь иначе.

Для такого широкого понимания именования есть основания, и, может быть, даже сущность именования заключена как раз в этом двойном отношении к вещи и к понятию о ней. Первые философские размышления над именем шли как раз в этом .направлении. Такова философия имени у Платона, как мы увидим в следующем разделе.

Сущность именования ближе всего к указанию. Собственно, именование можно определить как указание со снятой наглядностью, т.е. не осуществимое указательным жестом, но зато закрепленное системой языка раз и навсегда (иначе имя не отличалось бы от предложения). Следовательно, в этом смысле собственные (индивидные) имена являются именами по преимуществу. Что касается общих (нарицательных) имен — "город", "человек", "книга" и т.д., то они удаляются от указания (причем, возможно, в разной степени, соответственно разным типам общих имен) и, следовательно, от именования.

Отмеченная черта общих имен обнаруживается в их структуре в виде явления функции. "Функция", заключенная в семантической структуре общих имен, есть по существу способ, каким мы, зная смысл имени, должны отыскать (выбрать, отличить) в действительности некоторый предмет, соответствующий этому смыслу. Зная, например, смысл слова дерево, мы можем применить (приложить) это слово к любому дереву, наблюдаемому в действительности. (Класс деревьев образует "денотат", или "экстенсионал", имени, в некоторых концепциях называемый также "значением".)

Это свойство имен, прежде всего общих имен, было обобщено в математической логике, начиная с Г. Фреге, как понятие функции. А. Черч выражает это так: "Если имя имеет денотат, то этот денотат бсть функция смысла имени, то есть если дан смысл, то этим определяется существование и единственность денотата, хотя он и не обязательно должен быть известен каждому знающему смысл" [Черч 1960, 20].

Слова "существование денотата" в данном контексте необходимо исключить, существование не вытекает из понимания общего имени как функции, и существование — совсем особый вопрос (Черч в этом отношении следует точке зрения Рассела, но в настоящее время есть и альтернативные ей [см.: Целищев 1976]).

Понимание имени как функции отражает, хотя и в предельно абстрактной форме, самую суть именования. В самом деле, легко увидеть теперь непрерывную линию филиации понятий: понятие именования у Платона — сигнификации у схоластов — общего имени как функции у Фреге и Черча. Можно добавить в конце этого ряда и возникшее в самые последние годы понимание собственного, индивидного имени как функции — "индивидуализирующей функции", например у 16

Я. кинтикки. Я думаю, что обобщенное понятие функции в математике в конечном счете опирается на устройство общих ймен естественного языка и, может быть, даже происходит от нвдх (мы вернемся к этому вопросу в гл. VI). Более полно\ сущность именования мы сможем уяснить по этой линии,\но не формально, после изложения "философии имени" А.Ф. Лосева.

В других отношениях общие имена до сих пор составляют нерешенную проблему, равно психологическую и логическую, — "Как возможны общие имена?" Впрочем, с некоторой переменой слагаемых тот же вопрос относится и к собственным именам: является, таким образом, вообще проблемой — "Как возможно иЬля?"

Современные исследования, даже весьма тонкие, оставляют его по существу без ответа [см.: Горский 1961; Уемов 1963; Яновская 1972, 235; Серебренников 1977]. Или же, в лучшем случае, рассматривают, каким образом общее понятие и имя извлекаются путем повторения человеческого опыта из единичных восприятий и их именований. Исключение составляет концепция А.Ф. Лосева, который основывается на диалектике Гегеля и некоторых положениях Э.

Именно Гуссерль, в рамках феноменологии начала XX в. (во втором из "Логических изысканий" 2-го тома), высказал существенное возражение против такой точки зрения. Критикуя теории абстракции Локка, Беркли и Юма, он справедливо указывал, что "подобие" индивидуальных предметов, на основе которого якобы создается общее понятие, не в состоянии объяснить само подобие, ибо выделение общего признака подобия предполагает подобие признака, подобие подобия признака и т.д. до бесконечности. "Различие между созерцанием красноты вот этого предмета и созерцанием какого- либо отношения подобия совершенно очевидно" [Husserl 1922, II, 196]. По Гуссерлю, необходимо различать акт узрения отвлеченных черт предмета и акт узрения рода как единой идеи. Когда мыслят, по терминологии Гуссерля "мнят" (vermeinen), несамостоятельные признаки (черты, содержания, моменты) какого-либо предмета, то тем самым лишь подчеркивают или выделяют индивидуальные признаки предмета. Настоящим же актом абстракции является только такой акт, которым человек "мнит" непосредственно само общее (общее понятие, общую идею, идеальное единство, род). При этом «не одно и то же, будет ли под такой абстракцией разуметься тот акт, который только связывает непосредственно общее имя с родовым единством и в котором общее имя является только предметом сигнификативной, т.е. обоз-

2. За к. 137 17 начительной, интенции, т.е., так сказать, „замышляется'?, или же тот же акт, в котором общее не только сигнификативно „задумано", но и осуществлено, т.е. „дано", „присутствует" с очевидностью. Лишь этот последний акт абстракций] представляющий собой идеирующую или генерализующую абстракцию, является характерной чертой логического мышления» [Яковенко 1913, 120]. Нам кажется, вышесказанное феноменологически освещает понятие сигнификации. К сожалению, в новейших работах об абстракции и именовании феноменологические соображения Гуссерля, а также А.Ф. Лосева и др. не только не учитываются, но и не критикуются и даже не упоминаются. / Однако в современной психологии находился хорошая параллель такому пониманию сигнификации имени. У. Найссер в специальной главе "Конкретные референты" в книге "Познание и реальность. Смысл и принципы когнитивной психологии" [1981] так рассуждает о первоначальном приобретении имен в языке ребенка. Во многих случаях мать не только воспринимает то же самое, что и ребенок,но еще и произносит соответствующее слово, например собачка. «Как же должен распорядиться ребенок предлагаемой ему таким образом информацией? В такой момент счастливый малыш реализует одновременно два перцептивных цикла. Он собирает информацию о матери (она говорит) и о собаке (она только что вошла в комнату). Можно предположить, что в данное время его больше интересует собака. Новая информация является акустической, а это значит, что она может быть без большого труда включена в каждый из двух начавшихся перцептивных циклов. Разве не является в таком случае вполне естественным, что ребенок относится к звуку как к своеобразному атрибуту собаки? Разумеется, это не стабильный атрибут: никто не произносит „собачка" с механической неизменностью часового механизма всякий раз, когда появляется это животное. Но в этом нет ничего необычного, поскольку большинство атрибутов пред-метов доступны для обозрения лишь спорадически. Хвост собаки нельзя видеть все время, ни одна собака не лает беспрерывно, тем не менее дискретность этой информации не мешает нам считать как то, так и другое неотъемлемой принадлежностью животного. Именно таким образом имена объектов, то есть те слова, которые чаще всего используются для их обозначения, включаются в состав предвосхищающих схем, посредством которых воспринимаются сами объекты» [там же, с. 177]. У. Найссер добавляет, что предлагаемая им гипотеза не нова и в литературе уже отмечалось, что дети обращаются с названиями предметов так, как если 18 бы они были неотъемлемыми свойствами этих предметов, и ссылается в этой связи на работы JI.C; Выготского.

С логической стороны сигнификация была по-новому освещена \К.И. Льюисом [1983]. Он, в частности, показал, что предло\кение (пропозиция) не именует положение дел, а сигни-фицирует его. Тем самым Льюис присоединился к указанной выше схоластической (не номиналистической) традиции. Мы продолжим обсуждение именования при изложении его идей (гл., VI, 2). К настоящему времени термин "сигнификация" заАял прочное место и стал совершенно необходимым.

В развитых языках, как естественных, так и искусственных, в имя может быть превращено — путем особой трансформации, так называемой номинализации — выражение любого типа: глагол — например, бежать —> бег; любой предикат вообще — например, "— больше, чем —" трансформируется в "тот факт, что больше, чем —"; в имя трансформируется особая разновидность предикатов естественного языка, предикатив, например: рус. В комнате холодно-^ В комнате холод; прилагательные красный-*краснота, сверхпрово- димый-^ сверхпроводимость; целое предложение: Я опаздываю-^ Тот факт, что я опаздываю... или То, что я опаздываю... В этом смысле предложение иногда рассматривается как "имя факта или события".

На этом пути трансформаций могут возникать имена 2, 3, 4-го и т.д. порядка, например: рус. здоровый1 —• здоровье2-^ оздаравливать — оздаравливаемыи — оздаравливаемость , где оздаравливаемость может рассматриваться как "имя 5-го порядка" (т.е. результат пятикратной языковой трансформации). Однако имена в собственном смысле слова не являются результатом никаких трансформаций, они именуют вещи прямо и непосредственно, они — "первичные", или "базовые", имена. Ниже рассматриваются только они, и, собственно, они-то и составляют проблему.

Является фактом — в известном смысле загадочным — естественных языков то, что первичные имена, даже когда они именуют объекты с явно выраженной в объективном мире функцией действия, признака, состояния, в языке никогда не отражаются в виде глагольной или предикатной функции, никогда не являются производными ни от глагола, ни от предиката, ни от "имени признака" — они действительно первичны. Имя руки не бывает производным от названия действия "хватать", "брать" или "подбирать" (хотя слав, рука и лит. ranka стоят в явной связи с названием действия "собирать", лит. rinkti, но этот глагол не источник имени, перед нами две равно первичные и параллельные формы одного корня);

имя глаза не бывает производным от глаголов "видеть" или "смотреть", имя носа — от глаголов "нюхать" или "обонять", имя уха — от глаголов "слышать" или "слушать" и т.д. (здесь и далее кавычки, в которые заключены слова-примеры, означают, что мы рассуждаем не о словах русского или иного одного какого-либо языка, а о значениях, выраженных в данном случае словами русского языка, но имеющихся в любом естественном языке в формах его собственных слов). И также соответствующие глаголы, хотя б/Ы, к примеру, названные выше, никогда не обозначаются производными от имен — это столь же "первичные" глаголы.

Напротив, в искусственных языках, даже в воровском арго, это происходит сплошь и рядом: в русском арго ноги — подставки, подставочки; глаза — гляделки; теплушка — это изба, где можно обогреться, где тепло; печка — место, где можно погореть; пожар — результат того, что уже погорели, т.е. арест, и т.п. И эти черты универсальны, они присущи любому арго — русскому, английскому, французскому [см.: Лихачев 1935]. Это, следовательно, черты платоновского совершенного языка, в котором сущность прямо соотносится с именем (см. гл. I, 2). То же самое имеет место и в более искусственной части естественного языка, т.е. в сфере производных слов, благодаря тому, что смысл слова (или выражения) складывается из смыслов компонентов, по крайней мере в основной, базовой части: налад-чик 'мужчина, который налаживает (механизмы)', сверхпроводимость 'свойство проводить нечто (электричество) сверх меры' и т.п. Еще нагляднее в языке науки: глаз там — орган зрения, нос — орган обоняния, рука — верхняя конечность и т.п. (Положение производного слова в естественном языке, проливающее свет на некоторые проблемы и формализованных языков, охарак-теризовано в книге: [Кубрякова 1981, 5—21].)

Но, повторим, в базовой части естественного языка все обстоит иначе — так, как если бы смыслы слов связывались с их формой чисто условно и как если бы естественный язык соответствовал нашей модели "Язык-1", с двумя классами слов (см. гл. VII, 1).

Это обстоятельство (в числе многих подобных) привело к возникновению проблемы в форме следующего вопроса: имеется ли какая-либо действительно естественная, внеязыковая, онтологическая причина к тому, чтобы одни какие-то явления объективного мира всегда, в любом естественном языке назывались как вещи, т.е. именами, а какие-то другие явления всегда — как глаголы, признаки, предикаты, т.е. не именовались бы, а "выражались" иным способом?

Еще не так давно — но, правда, это была эпоха расцвета враждебной к философии имени "лингвистической философии", философии предиката — наметился полностью отрицательный ответ на этот вопрос. Э. Бенвенист, лингвист, в известной статье "Именное предложение" (1950) писал:«Проти- вопоставление „процесса" и „объекта" не может иметь в лингвистике ни универсальной силы, ни единого критерия, ни даже ясного смысла. Дело в том, что такие понятия, как процесс или объект, не воспроизводят объективных свойств действительности, но уже являются результатом языкового выражения действительности, а это выражение не может не быть своеобразным в каждом языке. Это не свойства, внутренне присущие природе, которые остается лишь регистрировать, это категории, возникшие в некоторых языках и спроецированные на природу. Различие Жежду процессом и объектом обязательно только для того, кто рассуждает, исходя из классификаций своего родного языка, которые он превращает в универсальные явления; но даже такой человек, если его спросить, на чем основано это различие, вынужден будет скоро признать, что если „лошадь" — это объект, а „бежать" — процесс, то это потому, что первое — имя, а второе — глагол» [Бенвенист 1974, 168]. (Отдельные — но именно отдельные — примеры привести нетрудно: скажем, русскому восклицанию Дождь], где происходящее обозначено как объект, в английском и французском языках соответствуют известные глагольные обозначения процесса.)

В сущности, в утвержении Бенвениста нет чего-то радикально нового. Эта мысль начиная с определенного времени, соответствующего упадку философии имени и утверждению философии предиката, постоянно возникала у философов языка. Так, в России уже Г.Г. Шпет писал: «Под „вещью" (ens) мы разумеем, с точки зрения языка, все, что может быть названо» [Шпет 1927, 94].

В контексте современной логики У.О. Куайн утверждает: "...любая теория по существу признает те, и только те объекты, к которым должны иметь возможность относиться связанные переменные, для того, чтобы утверждения теории были истинными" [Quine 1953, 13]; "быть — значит быть значением квантифицированной переменной" [там же]. (В специальном смысле тезис Куайна направлен против квантификации интенсиональных контекстов, и в частности против понятия "индивидные концепты" [см. гл. VI, а также: Семантика модальных и интенсиональных логик 1981, 252].)

Рассел привел, как ему казалось, окончательный довод в пользу той же мысли (независимо, конечно, от названных авторов), указав, что понятие "субстанция" является производным от понятия подлежащего предложения, а понятие "отношение" — от предиката предложения (подробнее см. гл. III, 2 и гл. IV, 3).

Никто не будет отрицать, что имеется определенная связь, или корреляция, между субстанцией (вещью) и субъектом (подлежащим), между отношением и предикатом. Но все это не снимает вопроса о том, имеется ли какое-либо внеязыковое, объективное, онтологическое различие между теми явлениями, которые тяготеют к тому, чтобы в любом языке всегда выражаться естественно и преимущественно предикатами, и другими явлениями, которые столь же естественно тяготеют к тому, чтобы всегда, естественно и преимущественно выражаться "вхождениями в предикат", именами. И почему тогда не считать, в противоположность Расселу, Куайну и Бенвенисту, что не "вещь" является проекцией субъекта предложения, а, напротив, субъект предложения является объективным отражением вещи? Проблема именования предстает сегодня в конечном счете снова как проблема различения "вещей", "качеств (свойств)", "отношений".

В этой связи нужно упомянуть известные опыты исследования этих различий А.И. Уемовым. Отметив общепринятое различие "смысла" и "денотата, референции" (например, выражения "Вальтер Скотт" и «Автор „Веверлея"» имеют один денотат, но разные смыслы), Уемов пишет: «Мы не претендуем на опровержение общепринятой точки зрения. Но все же хотелось бы, хотя бы для того, чтобы читатель лучше понял суть проблемы, посеять некоторое сомнение... Считается, что слова „Вальтер Скотт" и «Автор „Веверлея"» обозначают один и тот же предмет... Но зададим такой вопрос: один и тот же предмет — Вальтер Скотт и голова Вальтера Скотта? Несмотря на то, что Вальтера Скотта мы не мыслим без головы, все же большинство скажет, что это, несомненно, различные предметы. Один из этих предметов часть другого. Имея всего Вальтера Скотта, мы имеем и его голову, но не наоборот. Здесь речь идет об отношении в пространстве, то есть об отношении тел. Но если иметь в виду Вальтера Скотта как систему всех тех качеств, которые его образуют, то к ним будет относиться как их часть и тот набор свойств, который мы называем «автором „Веверлея"». Имея Вальтера Скотта во всей цельности его качеств, мы имеем и автора „Веверлея". Но не наоборот. Вряд ли имело бы смысл называть новорожденного автором „Веверлея", разве что только будущим. Но каждый знает, что быть будущим, например, доктором — это совсем не то, что быть настоящим... Поэтому не является ли требование обязательного различия смысла и значения выражений, восходящее к Фреге, результатом недоразумения, связанного со слишком узким пониманием вещи, отождествляющим ее с неким объемом, занимаемым в пространстве, то есть с телом?» [Уемов 1975, 457—459].

А. И. Уемов прав, связывая различение "смысла" и "значения" (денотата, референции) с "узким пониманием вещи". На наш взгляд, однако, все дело в гом, что это узкое понимание и есть самое лучшее (наиболее верное из всех известных).

Еще раз язык прмогает пролить свет на трудную проблему. Понятие "вещь", как об этом свидетельствует язык, — не только понятие системы именования, существующее в лексиконе, в "номенклатуре" явлений, это еще и понятие, связанное с субъектом предложений. Но в отличие от Рассела я не ограничиваюсь этой чисто языковой (и, следовательно, чисто относительной) характеристикой, а связываю ее с дальнейшей. Субъект, т.е. имя вещи, естественнее всего мыслится в терминах пространства, протяженности, тогда как предикат — в терминах длительности. Вот эти различия я склонен считать первичными. Они соответствуют и двум основным типам восприятия внеязыковой действительности — пространственному и временному. И наконец, последние находятся в причинной связи с двумя фундаментальными свойствами самой материи — пространством и временем (разумеется, также и с двумя типами координат, как физических, так и лингвистических: тремя координатами пространства и одной координатой времени).

Психологические наблюдения, например У. Найссера, хорошо совмещаются с этой идеей: "Звуки информируют нас о происходящих событиях. В то время как зрение и осязание позволяют нам обследовать стационарную среду, слух сообщает нам только о движении и изменении" [Найссер 1981, 166].

Как бы то ни было, отличное от понятий предиката и отношения, понятие имени как имени вещи и именования как отношения имени к вещи, к субстанции и к ее "сущности" (понятию, идее) — необходимое понятие при освещении философских проблем, связанных с языком, в их истории. Это понятие возникло и всесторонне оформилось в философии имени, и, только осознав его в контексте этой парадигмы, можно понять, почему враждебная к ней следующая парадигма, "философия предиката", отбросила понятие имени и понятие сущности, а вместе с ними и понятие о самой вещи и начала переписывать историю этих проблем, прежде всего категории Сущность, со своей точки зрения — прежде всего под углом зрения категории Отношение. Этот пересмотр был начат Кантом и последовательно проведен Расселом (см. гл. IV, 3).

Но мы в следующем разделе описываем эту парадигму, "фило-софию имени", с ее собственных позиций.

Формализованное логически (как терм в составе предиката и как функция), но все еще не определенное по существу, имя по-прежнему мерцает загадочным светом перед исследователями языка.