4.3. Стохастичность танки и хокку

Легенда гласит, что образец 5- и 7- сложных стихотворных строк японцам дал бог бури Сусаноо-но микото.

Якумо тацу Идзумо яэгаки Цума гоми-ни Яэгаки цукуру Соно яэгаки-о.

В о с емь о блако в встают . В Идзумо — восемь ярусов Возвожу для возлюбленной жены, Тянутся грядою ввысь Восемь ярусов дворца.

Якобы с этих пор и пошел обычай сочинять стихи в 31 слог: 5-7-5-7-7.

В японской культуре органично сплелись древняя религия синтоизм — культ обожествления природы и буддизм, проникший в Японию из Китая около тысячи лет назад. Согласно буддизму, жизнь — это страдание, связанное с нескончаемой цепью перерождений в соответствии с кармой (воздаянием за плохие и хорошие дела). Причина страдания в желаниях, привязанности к жизни, земным заботам. Поэтому избавление от страдания связано с отказом от жела-ний. Японцы трансформировали эту мысль на свой лад. Они воспели хрупкость и мимолетность быстротекущей жизни, красоту и неповторимость мгновения.

В понимании прекрасного по перенятой от китайцев традиции преобладало то ян (светлое, сильное, мужское начало), то инь (скрытое, слабое, женское начало). Примером мужского стиля является антология Манъёсю — собрание древней поэзии эпохи Нара (VIII в.). В Манъёсю стихи еще пишутся китайскими иероглифами, но уже присутствуют свои национальные традиции и особенности. В частности, японская поэзия не приняла рифмы, которая не соответствовала строю этого языка, хотя и сохранила метрические закономерности. Непревзойденным мастером ранней танки был Ямабэ Акахито (первая половина VIII в.):

Когда бы вишен дивные цветы

Средь распростертых гор всегда благоухали

День изо дня,

Такой большой любви,

Такой тоски, наверно, мы не знали!

Конечно, размеры стиха в слогах при переводе сохранить не удается, но его ритмику, впечатление и эстетику вполне возможно передать чередованием ударных и безударных слогов:

и - и - и - и - и - и и и - и - и - и - и - и и и и -

и - и - и - и - и - и - и - и - и

На смену Манъёсю пришла антология женского, грациозного стиля Кокинсю или Кокинвакасю (собрание древних и новых японских песен эпохи Хайан — X в.).

Да, сном, и только сном, должны его назвать!

И в этом мне пришлось сегодня убедиться:

Мир — только сон...

А я-то думал — явь,

Я думал — это жизнь, а это только снится...

Продемонстрируем еще раз соотношение порядка и беспорядка в танке на ее слоговой структуре:

и - и - и - и - и - и - и - и - и - и - и - и - и и - и - и - и - и -

и - и - и - и - и - и - и

Хокку (трехстишие) гораздо моложе, чем танка. Оно появилось в XVII в. путем отделения от танки верхних 17 слогов: 5 - 7 - 5, а затем превратилось в самостоятельный вид поэтической миниатюры. В хокку нашла свое отражение философия дзэн-буддизма, проникшего в Японию из Китая в XII в. Дзэн (кит. чанъ от санскр. дхьяна — созерцание, самопогруженность) — направление в буддизме, связывающее приход к нирване (состоянию божественного озарения, по яп. сатори) через мгновенную вспышку накопленной энергии, соединяющей Небо и Землю, Божество и человека, в состоянии рассредоточения.

Величайшим поэтом Японии является Мацуо Басё (XVII в.). Ба- сё для Японии, это то же, что Данте для Италии, Гёте для Германии, Пушкин для России. «Стихотворение должно появиться мгновенно, — говорит Басё, — как дровосек валит дерево, или как воин кидается на опасного противника, или как режут арбуз острым ножом, или откусывают большой кусок груши». В момент сатори ум озаряется, душа распахнута в мир, и все видится в неповторимости, даже самые обыкновенные вещи. Почувствуйте, как схвачено мгновение в знаменитом хокку Басё:

Фуруикэ я. Старый пруд.

Кавадзу тобикому. Лягушка прыгнула.

Мидзу-но ото... Всплеск воды...

Басё учил, что если хочешь создать хокку, нужно дать ему жизнь. Однажды он шел со своим учеником Кикаку по рисовому полю. Увидев стрекозу, Кикаку сложил:

Оторви пару крыльев У стрекозы — И получится стручок перца.

«Нет, — сказал Басё, — это не хокку.

Добавь пару крыльев К стручку перца — И появится стрекоза».

После этого пространного, но необходимого введения в истоки японской поэзии мы можем оценить ее отличие от европейской. Если для европейца гармония, красота — это, прежде всего, согласование частей целого, то для японца такой проблемы, как пропорции, вообще

62

не существует. Гармония — она каждый раз иная, неповторимая, как неповторимо само мгновение. Важно лишь, чтобы одно не мешало другому, дополняло его, чувствуя и помня единство целого. Разъединение целого, фиксация его частей — это его омертвление, а для японца красота существует только тогда, когда она живая, дышащая.

В японской поэзии динамизм жизни достигается ломкой стихо-творного метра в отдельных частях танки или хокку, внесением в них элемента асимметрии. Художественный вкус японца проявляется в осознании того факта, что никакая вещь не ищет подобия. Она таит в себе все разнообразие форм, самоподобна (фрактальна, как сказали бы мы). Таким образом, стохастичность и фрактальность — непременные атрибуты японской поэзии.