с) ПОКАЗАТЕЛЬНОЕ ЗНАЧЕНИЕ ЮРИДИЧЕСКОЙ ГЕРМЕНЕВТИКИ  

Но в таком случае и теологическая герменевтика не может претендовать на самостоятельное систематическое значение. Шлейермахер вполне сознательно растворил ее во всеобщей герменевтике, рассматривая ее исключительно как специальный случай применения этой последней. Создается впечатление, что с тех пор способность научной теологии конкурировать с современными историческими науками основана как раз на той предпосылке, что при истолковании Священного писания действуют те же самые законы и правила, что и при понимании любого другого предания. Следовательно, специфически теологической герменевтики вообще не может быть.

Стремиться вопреки всему этому к реставрации старой истины и старого единства герменевтических дисциплин — значит, конечно, отстаивать весьма парадоксальный тезис. Представляется, что переход к современной методике наук о духе основывается как раз на освобождении от всякой догматической связанности. Юридическая герменевтика выпала из теории понимания именно потому, что она преследует догматическую цель, и наоборот, теологическая герменевтика растворилась в единстве историко-филологи&ческого метода, отказавшись от своей догматической свя&занности.

При таком положении дел нам следует обратиться к проблеме дивергенции юридической и исторической герме&невтики и рассмотреть те случаи, когда юридическая и историческая герменевтика занимаются одним и тем же предметом, то есть те случаи, когда правовые тексты, с одной стороны, истолковываются юридически, с другой, понимаются исторически.

То, что различие существует, очевидно. Юрист пости&гает смысл закона с точки зрения данного случая и ради этого данного случая. Напротив, у историка права нет никакого данного случая, из которого он исходил бы, он он стремится определить смысл закона, конструируя и охва&тывая единым взором всю сферу его применения целиком. Смысл закона конкретизируется лишь благодаря всем этим случаям его применения. Историк права не может, следо&вательно, довольствоваться первоначальным применением закона для определения его исконного смысла. Как исто&рик, он должен, скорее, учесть также и исторические изменения, через которые прошел закон. Понимая, он должен опосредовать первоначальное применение закона его современным применением.

Описывать задачу историка права так, как если бы он сделал свое дело, «реконструировав изначальное смысло- содержание законодательной формулы», кажется мне не&достаточным — точно так же, как недостаточно сказать о юристе, что он должен «еще и привести это содержа&ние в соответствие с жизненной актуальностью совре&менности». Подобное разграничение означало бы, что перед юристом стоит более широкая задача, включающая в се- бя также и задачу историка права. Тот, кто стремится привести смысл закона в соответствие с современностью, должен прежде всего знать его первоначальный смысл. Он сам, следовательно, должен мыслить как историк права. И дело лишь в том, что историческое понимание служит ему здесь исключительно средством для достиже&ния определенной цели. Наоборот, историка права как та&кового догматически-правовая задача совершенно не ка&сается. В своем качестве историка он подходит к истори&ческой предметности с целью понять и оценить ее исто&рическое место и значение, тогда как юрист еще и сбли&жает понятое таким образом с правовой современностью.

Вопрос, однако, в том, насколько исчерпывающим яв&ляется подобное описание отношения историка к своему предмету. Каким образом дело вообще принимает в нашем случае исторический оборот? Мы живем с естественным убеждением, что правовой смысл того или иного действу&ющего закона полностью однозначен и что современная нам юридическая практика просто следует его изначаль&ному смыслу. Если бы это всегда было так, то вопрос о смысле того или иного закона был бы как с юри&дической, так и с исторической точки зрения одним и тем же вопросом. В таком случае и для юриста герме&невтическая задача состояла бы не в чем ином, как в установлении изначального смысла закона и последующем применении его в качестве правильного смысла. Так, еще Савиньи в 1840 году в своей «Системе римского права» рассматривал задачу юридической герменевтики исключи&тельно как задачу историческую. Подобно тому как Шлей&ермахер не видит никакой проблемы в том, что интерпре&татор должен поставить себя на место первоначального читателя, точно так же и Савиньи игнорирует напряже&ние, существующее между первоначальным и современным юридическим смыслом 26.

То, что это юридически несостоятельная фикция, стало с течением времени совершенно очевидным. Эрнст Форст- хоф в своем весьма ценном исследовании показал, как из чисто юридических побуждений вытекает необходимость рефлексии по поводу исторических изменений, в силу, которых изначальное смыслосодержание закона и смысло- содержание, применяемое в юридической практике, отде&ляются друг от друга 27. Разумеется, юрист всегда имеет в виду сам закон. Однако его нормативное содержание должно быть определено с учетом того случая, к ко&торому его следует приложить. Чтобы точно установить ого содержание, требуется историческое познание перво&начального смысла, и лишь ради этого последнего толко&ватель-юрист принимает в расчет историческое значение,: сообщаемое закону самим законодательным актом. Он не может, однако, полагаться исключительно на то, к при&меру, что сообщают ему о намерениях и помыслах тех, кто разрабатывал данный закон, протоколы парламентских заседаний.

Совсем иначе поступает историк права. Его интересует, по видимости, лишь изначальный смысл закона, то, что имелось в виду и обладало правовой значимостью, когда закон был принят. Но как же он может познать этот изначальный смысл? Может ли он познать его, не осознав тех изменений, которые отделяют его эпоху от той, в ко&торую был принят закон? Не должен ли он, следова&тельно, поступить точно так же, как поступает судья, то есть провести различие между изначальным смысло- содержанием законодательного текста и тем правовым содержанием, в предпонимании которого он живет как человек своей эпохи? Герменевтическая ситуация историка и юриста совпадает, на мой взгляд, в том, что по отно&шению ко всякому тексту мы живем в непосредственном смыслоожидании. Невозможно непосредственное прибли&жение к историческому объекту, которое объективно устанавливало бы его историческое значение. Историк должен осуществить ту же рефлексию, которая направляет действия юриста.

В этом плане фактическое содержание того, что по&нимается как одним, так и другим способом, оказывается одинаковым. Следовательно, сделанное выше описание подхода историка к своему предмету остается неполным. Историческое познание может осуществляться лишь таким образом, что в каждом данном случае прошедшее рас&сматривается в непрерывной связи с настоящим,— что и делает юрист в своих практически-нормативных целях, если он действительно стремится «продолжить непре&рывную жизнь права и сохранить традицию правовой мысли» 28.

Теперь, однако, следует спросить себя, насколько ти&пичной для всеобщей проблемы исторического понима&ния является анализируемая модель. Моделью, из ко&торой мы исходили, было понимание закона, все еще остающегося, в силе. В таком случае историк и догматик рассматривают один и тот же предмет. Но не есть ли это лишь частный случай? Историк права, обращающийся к правовым культурам прошлого, в особенности же любой другой историк, стремящийся познать прошлое, уже не связанное с настоящим непосредственно, не узнал бы себя в приводимом нами случае сохраняющейся действенности закона.

В действительности соотношение кажется мне обрат&ным. Юридическая герменевтика могла бы напомнить нау&кам о духе об их подлинном образе действий. Мы нахо&дим здесь искомую модель отношений между прошлым и настоящим. Судья, который приспосабливает закон, дошед&ший до него из прошлого, к потребностям современности, стремится, конечно, решить некую практическую задачу. Однако это вовсе не значит, что он его произвольно перетолковывает. И в данном случае тоже понять и истол&ковать — значит познать и признать действующий смысл закона. Судья стремится здесь соответствовать «правовой мысли» закона, опосредуя ее современностью. Разуме&ется, речь идет при этом о юридическом опосредовании. Он стремится познать именно правовое значение закона, а не — к примеру — историческое значение законодатель&ного акта, которым этот закон был введен в действие, или какого-либо случая его применения. Он, таким обра&зом, подходит к истории вовсе не как историк — и тем не менее он подходит именно к своей собственной истории, которая и есть его современность. Поэтому он всегда может обратиться и как историк к тем вопросам, которые как юрист он уже затрагивал имплицитно.

Наоборот, историк, перед которым не стоит никаких юридических задач, но который со своей стороны стремится уяснить себе историческое значение данного закона — как и любого другого содержания исторического преда&ния,— не может не принять во внимание то обстоятель&ство, что он имеет здесь дело с правовым творчеством, которое изначально добивалось как раз юридического по&нимания. Он должен мыслить не только исторически, но и юридически. Историк, который рассматривает правовой текст, действующий еще и сегодня,— это, конечно, особый случай. Однако этот особый случай проясняет для нас то, что определяет наше отношение ко всякому истори&ческому преданию. Историк, стремящийся понять закон исходя из той исторической ситуации, в которой он возник, не может не учитывать его последующего правового воз&действия: оно дает ему в руки те вопросы, с которыми он обращается к историческому преданию.

Выше [см. с. 313J мы выделили принадлежность к пре&данию в качестве одного из условий понимания в науках о духе. Проверим теперь это утверждение, рассмотрев, как проявляется этот структурный момент понимания в случае юридической и теологической герменевтики. Ясно, что речь здесь идет не о таком условии, которое ограни1 чивает понимание, но о таком, которое создает саму его возможность. Принадлежность истолкователя тексту по&добна принадлежности оптического центра перспективе» заданной в картине. Речь идет не о том, что мы должны найти этот центр и занять его как некую позицию,— тот, кто понимает, не выбирает точку зрения по соб&ственному произволу, а находит свое место данным ему заранее. Так, для самой возможности юридической герме&невтики существенно, что закон одинаково обязателен для всех членов правовой общности. Где это не так, как, например, в случае абсолютизма, ставящего волю абсо&лютного монарха над законом, там герменевтика невоз&можна, «ПОСКОЛЬКУ ВерХОВНЫЙ ВЛаСТИТеЛЬ МОЖет ИСТОЛКО" вать свои слова также и вопреки общим правилам толко&вания» 29. Задача интерпретировать закон так, чтобы кон&кретный случай получил справедливое решение в право&вом смысле данного закона, здесь вообще не стоит. На&против, ие связанный законом монарх способен добиться того, что кажется ему справедливым, вообще не считаясь с законом, то есть не совершая никаких усилий по его истолкованию. Задача понимания и истолкования стоит лишь там, где законодательные положения полагаются неснимаемым и для всех обязательным образом.

Задача истолкования суть задача конкретизации за-

ЧГ)

кона в том или ином случае, то есть задача апплика&ции. Происходящее при этом продуктивное расшире&ние закона (Rechtserganzung) осуществляется, конечно, судьей, на которого, однако, данный закон распростра&няется точно так же, как и на любого другого члена правовой общины. Идея правопорядка предполагает, что приговор судьи основан не на непредсказуемом произволе, но на справедливом рассмотрении целого. На такое справедливое рассмотрение способен каждый, кто углубится в данное дело во всей его конкретно&сти. Именно поэтому в правовом государстве сущест&вует гарантия законности, то есть по идее всякий зна&ет, на что он может рассчитывать. Любой адвокат или юрисконсульт обладает принципиальной возможностью дать правильную консультацию, то есть правильно пред&сказать правовое решение на основе действующих зако&нов. Конечно, задача конкретизации не исчерпывается простым знанием параграфов. Чтобы вынести по данно&му случаю юридическое суждение, нужно, разумеется, знать также и правовые прецеденты. Однако для этого не требуется никакой иной принадлежности к закону, кроме той, что правопорядок признается обязательным для каждого, что нет никого, кто был бы исключен из это&го правопорядка. Поэтому всегда открыта принципиаль&ная возможность учесть весь существующий правопорядок в качестве такового, а это в свою очередь означает: догма&тически обработать любое уже совершившееся расшире&ние закона. Юридическая герменевтика и правовая догма&тика находятся, следовательно, в существенной связи друг с другом, причем герменевтика занимает здесь первен&ствующее положение. В самом деле, идея совершенной правовой догматики, которая превратила бы любой при&говор в простой акт субсумации, не выдерживает кри&тики 31.

Рассмотрим теперь с точки зрения нашей пробле&матики теологичекую герменевтику, в том виде, в ка&ком ее разрабатывала протестантская теология32. Мы находим здесь подлинное соответствие герменевтике, поскольку здесь догматика также не может претендо&вать на первенствующее положение. Действительная конкретизация благой вести осуществляется в пропо&веди, подобно тому, как конкретизация законопорядка осуществляется в приговоре. При этом существует, однако, значительное различие. В отличие от судебно&го приговора проповедь не является продуктивным расширением того текста, который она излагает. Про&поведь не добавляет к содержанию Евангелия ничего такого, что можно было бы сравнить со способностью судейского приговора к расширению закона. Дело об&стоит вообще не так, как если бы благая весть по&лучала свое ближайшее определение лишь благодаря тем мыслям, которые высказывает проповедник. Про&поведник, обращаясь к общине, не обладает тем догма&тическим авторитетом, с каким обращается к ней судья. Хотя в случае проповеди речь также идет об истолковании обязательной истины, однако эта истина суть благовествование, и вопрос о том, удастся ли это последнее, решают вовсе не мысли, высказанные проповедником, но сила самого Слова, которое, к при&меру, способно привести слушателей к религиозному обращению также и вопреки плохой проповеди. Бла&говествование не может быть оторвано от своего осу&ществления. Любая догматическая фиксация чистого учения носит вторичный характер. Священное писание суть Слово Божие, а это значит, что само Писание обладает решительным преимуществом перед учением тех, кто его излагает.

Истолкование никогда не должно упускать это из виду. Также и в качестве научного истолкования, осу&ществляемого теологом, оно должно все время помнить, что Священное писание есть божественная благая весть. Его понимание не может поэтому сводиться лишь к научному исследованию его мысли. Бультман пишет: «Интерпретация библейских текстов не нуждается в каких-то иных условиях понимания сравнительно со всей прочей литературой» 33. Однако утверждение это двусмысленно. Ведь речь идет как раз о том, не нуждается ли всякая литература еще в каких-то иных условиях понимания, кроме тех, которые с формальной всеобщностью должны быть выполнены по отношению к любому тексту. Бультман сам подчеркивает, что всякое понимание предполагает жизненное отношение интерпретатора к тексту, его предварительную связь с тем, что сообщается в тексте. Он называет эту герменевтическую предпосылку предпониманием, по&скольку очевидно, что это последнее не достигается в процессе самого понимания, но предполагается за&ранее данным. Так, Гофман, которого одобрительно цитирует Бультман, пишет, что библейская герменев- тика уже предполагает личное отношение к содержанию Библии.

Спрашивается, однако, что означает в данном слу&чае предпосылка? Дается ли она вместе с человеческой экзистенцией как таковой? Существует ли реальная предварительная связь с истиной божественного откро&вения у всякого человека, поскольку всякого человека как такового волнует вопрос о Боге? Или же следует сказать, что человеческая экзистенция познает себя в этой взволнованности вопросом о Боге лишь благодаря самому Богу, то есть благодаря вере? В таком случае, однако, становится сомнительным смысл предпосылки, заключающейся в понятии иредпонимания. Она уже не является всеобщей предпосылкой, но значима, оче&видным образом, лишь с позиций истинной веры.

Что касается Ветхого завета, то это старая герме&невтическая проблема. Какое истолкование Ветхого за&вета правильно: христианское, рассматривающее его сквозь призму Нового завета, либо иудейское? Или же они оба оправданны, то есть существует нечто общее между ними, что, собственно, и понимается при истолковании? Иудей, понимающий библейский текст Ветхого завета иначе, чем христианин, исходит из единой с этим последним предпосылки: его также волнует вопрос о Боге. Тем не менее, столкнувшись с высказыванием христианского теолога, он будет ут&верждать, что тот понимает Библию неправильно, ог&раничивая истины его Священной книги точкой зрения Нового завета. Таким образом, предпосылка взволно&ванности вопросом о Боге в действительности уже содержит в себе притязание на знание истинного Бо&га и его откровения. И даже вопрос о том, что та&кое неверие, решается с точки зрения искомой веры. Экзистенциальное предпонимание, из которого исходит Бультман, само может быть христианским.

Впрочем, можно сделать попытку уклониться от этих выводов, утверждая, что достаточно лишь знать, что религиозные тексты следует понимать исключитель&но как такие тексты, которые дают ответ на вопрос о Боге. В таком случае интерпретатора и его рели&гиозную взволнованность можно оставить в стороне. Что, однако, скажет на это марксист, полагающий, что понять высказывание религиозного характера — зна&чит разглядеть в нем отражение общественных интересов и отношений? Ясно, что он не согласится с предпосыл&кой, гласящей, что человеческое бытие как таковое взволновано вопросом о Боге. Подобная предпосылка приемлема, очевидным образом, лишь для того, кто уже признает здесь альтернативу веры и неверия по отношению к истинному Богу. Поэтому герменевтиче&ский смысл теологического предпонимания сам являет&ся, на мой взгляд, теологическим. Ведь уже история герменевтики показывает, что вопросы, обращенные к текстам, определяются в высшей степени конкретным нредпониманием. Очевидно, что современная герменев&тика, разработанная протестантизмом, в своем качестве искусства толкования Писания полемически соотнесена с догматической традицией католической церкви. Она сама носит догматически-конфессиональный характер. Это не значит, что подобная теологическая герменев&тика страдает догматической предвзятостью и вычиты&вает из текста то, что сама туда вложила. Напротив, она действительно ставит на карту самое себя. Однако она исходит из предпосылки, что слово Писания и в самом деле потрясает и что лишь потрясенный им способен — веруя или сомневаясь — его понять. Постоль&ку на первом плане стоит здесь аппликация.

Итак, мы можем считать общим для всех форм герменевтики следующее: подлежащий пониманию текст обретает конкретность и завершенность лишь в истол&ковании, и тем не менее это последнее крепко дер&жится за смысл самого текста. Ни юрист, ни теолог не смотрят на задачу аппликации как на некую сво&боду по отношению к тексту.

Представляется, однако, что задача конкретизации и аппликации всеобщего имеет, в рамках исторических наук о духе, совсем иную функцию. Если мы спросим себя, что означает здесь аппликация и как она проис&ходит в том понимании, которое осуществляют науки о духе, то придется, во всяком случае, признать, что существует определенный тип исторического предания, к которому мы подходим таким же апплицирующим образом, как юрист к закону и теолог к благой вести. Подобно тому как судья ищет справедливости, а про&поведник стремится возвестить о спасении и подобно тому как смысл самой вести впервые обретает полное ноту и завершенность лишь благодаря им обоим, бла* говести д благовествованию,—точно так же и о фило&софском или поэтическом тексте можно сказать, что они требуют от читающего и понимающего такие тек&сты самостоятельного усилия и что мы не вольны сохранять по отношению к ним историческую ди- станцию. Мы признаем, следовательно, что понимание здесь всегда включает в себя аппликацию понятого смысла.

Однако является ли эта принадлежность аппликации к пониманию существенной и неизбежной? Тот, кто стоит на позициях современной науки, ответит на этот вопрос от&рицательно: подобная аппликация, которая, так сказать, ставит интерпретатора на место первоначального адреса&та данного текста, вообще не имеет отношения к науке. В рамках исторических наук о духе она в принципе иск&лючена. Ведь научность современной науки состоит как раз в том, что она объективирует предание и методиче&ски элиминирует всякое влияние современной интерпре&татору эпохи на осуществляемое им понимание. Часто бывает очень трудно достичь этой цели, и как раз тексты с неопределенным адресатом, тексты, притязающие на значимость для всех, кто вообще причастеи к преданию, с трудом выдерживают подобное разделение историческо&го и догматического интереса. Пример тому — проблема&тика научной теологии и ее отношения к библейскому преданию. Здесь может возникнуть впечатление, что рав&новесие между историко-научными и догматическими уст&ремлениями должно быть найдено в частной сфере лич&ности. Нечто подобное происходит и при чтении работ того или иного философа, а также в том случае, когда наше художественное сознание чувствует себя взволно&ванным тем или иным произведением. И все же наука благодаря своей методике претендует на независимость от всех субъективных аппликаций.

Примерно таков будет ход рассуждений того, кто стоит на позициях современной науки. Он сошлется, далее, на показательное значение тех случаев, где непосредственная подстановка интерпретатора на место адресата вообще невозможна. Например, там, где у текста есть вполне определенный адресат, скажем парт&нер по переговорам или тот, кто получает счет или приказ. При этом мы можем, чтобы понять до конца смысл текста, поставить себя, так сказать, на место адресата, и поскольку такая постановка должна обес&печить полную конкретизацию текста, это тоже можно считать неким актом интерпретации. Однако подобная .постановка себя на место первоначального читателя (Шлейермахер) есть нечто совсем иное по сравнению с аппликацией. Она перескакивает как раз через за&дачу опосредования «тогда» и «теперь», «Ты» и «Я», которую мы имеем в виду, говоря об аппликации, и которую признаёт своей задачей юридическая гермей невтика.

Возьмем, к примеру, понимание приказа. Приказ возможен лишь там, где есть кто-либо, обязанный ему следовать. Понимание является здесь, следовательно, моментом отношений между двумя личностями, одна из которых должна приказывать. Понять приказ — значит апплидировать его к той конкретной ситуации, к которой он относится. Хотя приказ и может быть повторен с целью проконтролировать его правильное понимание, однако это ничего не меняет в том, что его истинный смысл определяется лишь конкретностью его «смыслосообразного» выполнения. В силу этого возможен и ясно выраженный отказ повиноваться, ко&торый не является простым неподчинением, но обос&новывает себя, исходя из смысла приказа и его конк&ретизации, возложенной на того, кто отказывается по^ виноваться. Не желающий повиноваться приказу уже понял этот приказ; он отказывается именно потому, что, апплицируя приказ к конкретной ситуации, по&нимает, что означало бы его выполнение. Очевидно, что понимание меряет себя здесь такой меркой, кото&рую нельзя найти ни в дословном тексте приказа, ни в фактическом мнении приказывающего, но исключи&тельно в понимании ситуации и ответственности того, кто повинуется. Даже если приказ, с целью сделать его понимание и исполнение доступным контролю, отдается или получается в письменном виде, никто не считает, что он тем самым содержит в себе все необходимое для этого. Типичная хитрость: исполнять приказы, следуя их буквальному тексту, а вовсе не их смыслу. Таким об&разом, не подлежит сомнению, что тот, кто получает при&каз, должен проделать определенную продуктивную рабо&ту по пониманию его смысла.

Представим теперь себе историка? который находит в предании и пытается понять подобный приказ. Хо&тя его положение совсем иное, нежели у первоначаль ного адресата,— ведь приказ имеет в виду не его, и он никак не может отнести его к себе самому,— тем не менее, чтобы действительно понять этот приказ, он должен проделать idealiter ту же работу, которую проделывает его предполагаемый получатель. Также и этот последний, относя приказ к себе самому, вполне способен провести различие между пониманием приказа и. следованием приказу. Он располагает воз&можностью приказу не последовать, даже если (более!

того, именно если) он его понял. Пытаясь со своей стороны реконструировать ту ситуацию, в которой был отдан рассматриваемый приказ, историк, может столк&нуться со сложностями. Но и он полностью поймет его лишь тогда, когда решит эту задачу конкретиза&ции. Таково ясное герменевтическое требование: понимать сказанное текстом исходя из той конкрет&ной ситуации, в которой было сделано высказывание.

Таким образом, если следовать самопониманию науки, для историка безразлично, имеет ли текст определенного адресата или же он был задуман как «вечное достояние». Всеобщность герменевтической задачи основана скорее на том, что всякий текст следует понимать под таким уг&лом зрения, который ему соответствует. Но это значит, что историческая наука стремится прежде всего понять текст «в себе» и оставляет открытым вопрос об истин&ности тех мнений, которые в нем содержатся. Понима&ние, конечно же, есть акт конкретизации, однако такой, который может быть совмещен с соблюдением подобной герменевтической дистанции. Понимает лишь тот, кто сам не участвует в игре. Таково требование науки.

Если придерживаться этой методологической само&интерпретации наук о духе, то можно в принципе ут&верждать, что интерпретатор примысливает ко всякому тексту его адресата, независимо от того, обращался ли сам текст к такому адресату или не обращался. Этим ад&ресатом во всех случаях является первоначальный чита- тель,^ от которого интерпретатор отличает себя самого. Особенно явно это выступает в негативном аспекте. Тот, кто стремится понять какой-либо текст как филолог или как историк, во всяком случае, не относит сказанное в тексте к себе самому. Он хочет выяснить мнение авто&ра. Поскольку он стремится к пониманию, фактическая истинность этого мнения его не интересует, даже тогда, когда сам текст притязает на возвещение истины. В этом историк и филолог сходятся.

Очевидно между тем, что герменевтика и историче&ская наука не совпадают. Углубившись в методологиче&ские различия между обеими, мы сможем разобраться в их мнимой общности, а также выявить их истинную общность. Историк подходит к переданным ему тек&стам иначе, чем филолог, поскольку он стремится представить через этот текст тот или иной фрагмент ^прошедшего. Поэтому он пытается дополнить и про&контролировать текст, обращаясь к другим преданиям. ;0н "признает своего рода слабостью филолога то, что этот последний рассматривает свой текст как произве&дение искусства. Ведь произведение искусства — это целый мир, замкнутый самим собою, самодовлеющий. Но исторический интерес не знает подобной самоудов&летворенности. Так, уже Дильтей с упреком говорил о Шлейермахере: «Филолог хотел бы видеть повсюду завершенное в себе бытие» 34. Если, к примеру, до&шедшее из прошлого стихотворение производит силь&ное впечатление на историка, это не имеет в его гла&зах никакого герменевтического значения. Он в прин&ципе не способен считать себя адресатом текста и позволить ему оказать на себя воздействие. Напротив, он ставит в связи со своим текстом вопросы, относя&щиеся к чему-то такому, о чем сам по себе текст молчит. Это относится даже к таким преданиям, ко&торые сами по себе уже излагают историю. Автор исторических сочинений тоже подвергается историче&ской критике.

В этом плане историк дает как бы некое завыше&ние герменевтической задачи. Соответственно и поня&тие интепретации получает здесь новый смысл и но&вую остроту. Оно означает теперь не просто экспли&цитное понимание данного текста в том виде, в каком его должен осуществить филолог. Скорее понятие исторической интерпретации соотносится с понятием выражения, которое историческая герменевтика берет не в его классическом и традиционном понимании, то- есть не как термин риторики, касающийся отношения языка к мысли. То, что выражение выражает, есть здесь как раз не только то, что в нем должно быть выражено, что под ним разумеется, но прежде всего то, что находит свое выражение в этом разумении и выска&зывании, хотя это вовсе не стремятся выразить, следо&вательно, то, что выражение как бы «выдает». В этом широком смысле понятие «выражение» охватывает нечто! гораздо большее, чем просто языковое выражение. Оно ох&ватывает все то, за что следует заглянуть, если мы хотим понять, что же вообще здесь кроется, и вместе с тем все • то, что дает нам эту возможность заглянуть за себя са&мое. Интерпретация, следовательно, имеет при этом в ви&ду не разумевшийся самим автором, а скрытый и под&лежащий раскрытию смысл. В этом отношении всякий текст не просто предстает доступным пониманию смыс&лом, но нуждается в многообразных толкованиях. Преж&де всего он сам является феноменом выражения (Aus- drucksphanomen). Ясно, что историка интересует имен- но эта сторона. Ведь ценность какого-либо сообщения, к примеру, фактически зависит также и от того, что оно представляет собой в качестве феномена выражения. Ис&ходя из этого, можно судить о том, к чему стремился ав&тор, не говоря об этом открыто, к какой партии он при&надлежал, с какими убеждениями подходил к своему предмету и даже какую степень недобросовестности и не&правдивости мы можем в нем предполагать. Эти субъек&тивные моменты достоверности должны быть, очевидным образом, учтены. Но помимо и прежде всего, содержа&ние предания, даже если его субъективная достоверность не подлежит сомнению, само подвергается интерпрета&ции, то есть текст рассматривается как документ, под&линный смысл которого следует искать за пределами его буквального смысла, например путем сравнения с други&ми данными, позволяющими определить его историческую ценность.

Таким образом, историк мог бы выдвинуть следую&щее положение: предание следует интерпретировать в ином смысле, чем тот, который предлагается самими текстами. Историк всегда стремится заглянуть за тексты и за то представление о смысле, которое они выражают; он всегда ставит вопрос о той действитель&ности, невольным выражением которой они являются. Тексты ставятся на одну плоскость со всем прочим историческим материалом, то есть с так называемыми остатками прошлого. Они также должны быть прежде всего истолкованы, то есть поняты не только в том, что они говорят, но и в том, что в них и через них свидетельствует о самом себе.

Понятие интерпретации как бы приходит здесь к своему завершению. Интерпретировать следует там, где смысл какого-либо текста не может быть понят непосредственно. Интерпретировать следует всюду, где мы не можем доверять непосредственности явления. Так интерпретирует психолог, оценивающий очевидный смысл жизненных проявлений и высказываний, чтобы решить вопрос о том, что происходит в бессознатель&ном. Точно так же интерпретирует данности предания историк, стремящийся добраться до истинного смысла, который они одновременно выражают и скрывают.

Поэтому существует естественное напряжение меж&ду историком и филологом, стремящимся понять текст ради его красоты и истины. Историк интерпретирует с прицелом на что-то иное, в самом тексте не выска&занное и лежащее, может быть, в совсем ином направ- лении, чем то, по которому движется разумеемый тек&стом смысл. По сути дела, историческое и филологи&ческое сознание вступают здесь в конфликт: Между тем это напряжение практически отсутствует с тех пор, как историческое сознание изменило также и установку филолога, с тех пор, как он отказался от своего при&тязания на то, что его тексты обладают для него нор&мативным значением. Он уже не смотрит на них как на образцы высказывания и в свете образцового ха&рактера самого высказанного — он также рассматривает их с прицелом на что-то такое, чего они сами вовсе не имели в виду; он, следовательно, рассматривает их как историк. Это значит, что филология преврати&лась во вспомогательную историческую дисциплину. В случае классической филологии это стало очевидным, когда она начала называть себя наукой о древности, например у Виламовица. Филология оказывается те&перь разделом исторической науки, предметом которого являются в первую очередь язык и литература. Филолог становится историком, поскольку, рассматривая свои источники, он обретает особое историческое измерение. Понять означает для него в таком случае отвести дан&ному тексту соответствующее место в истории языка, литературных форм, стилей и т. д. и в таком опосре&довании ввести его наконец в целокупность исторической жизни вообще. Но временами его истинная природа все же прорывается сквозь это. Так, при оценке ан&тичных историографов он склонен больше верить этим замечательным писателям, чем то кажется правильным историку. В той идеологической доверчивости, с какой филолог преувеличивает историческую ценность свиде&тельств, даваемых его текстами, виден слабый след преж&них притязаний филолога: быть другом «прекрасных ре&чей» и посредником классической литературы.

Однако верно ли, спросим себя теперь, это описа&ние методов, подхода наук о духе — описание, в ко&тором современный историк сходится с современным филологом,— и оправданны ли универсальные притяза&ния, выдвигаемые здесь историческим сознанием? Преж&де всего это кажется сомнительным при взгляде на филологию 35.

В конечном счете филолог, этот друг прекрасных речей, заблуждается на свой собственный счет, пытаясь подогнать себя под масштаб исторической науки. Преж&де всего образцовый характер, которым обладают для него его тексты, связан более всего с формой. Старый пафос гуманизма сводился к тому, что в классической литературе все сказанное сказано образцово. Однако в действительности то, что сказано образцово, есть нечто большее, чем просто формальный образец. Пре&красные речи называются прекрасными не только по&тому, что сказанное в них прекрасно, но и потому, что в них сказано нечто прекрасное. Сами они вовсе не хотят быть простым краснобайством. Целиком и полностью относится это к поэтическому преданию народов; мы восхищаемся в них не только поэтической силой, богатством фантазии и искусством выражения, но также и прежде всего той возвышенной истиной, которая здесь высказывается.

Если, следовательно, в действиях филолога еще живо что-то от взятия-за-образец (Vorbildnahme), то значит, что в действительности он соотносит свои тексты не про&сто с неким реконструированным адресатом, но также и с самим собою (правда, не желая этого признавать). Он позволяет образцовому служить образцом. Однако во вся&ком взятии-за-образец уже присутствует понимание, ко&торое больше не оставляет вопрос открытым, но которое уже сделало свой выбор и сознает свои обязательства. По&этому такое соотнесение себя с образцом всегда носит ха&рактер преемства. Подобно тому как преемство есть неч&то большее, чем простое подражание, так и понимание, им осуществляемое, является всегда новой формой встре&чи и само носит характер свершения, именно потому, что оно уже не оставляет просто-напросто вопрос открытым, но включает в себя аппликацию. Филолог словно бы про&должает плести великую пряжу предания и традиции, вплетая в нее и наши судьбы.

• Признав это, мы убеждаемся, что филология скорее возвратит себе свое подлинное достоинство и достиг&нет правильного понимания себя самой, если мы осво&бодим ее от истории. А между тем это кажется мне лишь половиной истины. Пожалуй, следует спросить себя, не искажен ли также и тот характер историче&ского отношения, которым мы здесь руководствовались. Возможно, отношение к своему предмету не одного лишь филолога, но также и историка следует ориен&тировать не столько на идеал методов естественных наук, сколько на ту модель, которую предлагает нам юридическая и теологическая герменевтика. Правда, исторический подход к текстам специфически отличает&ся от исконной связанности филолога со своими тек&стами. Правда также, что историк стремится заглянуть за тексты, чтобы добиться от них сведений, которых они давать не хотят и сами по себе дать не могут. И действительно, если пользоваться масштабом, зада&ваемым отдельным текстом, все это выглядит именно так. Историк относится к своим текстам так же, как судебный следователь при опросе свидетелей. Между тем простая констатация фактов, которые историк словно выманивает хитростью у предвзятых свидетелей! еще не делает его историком, для этого требуется по« нимание того значения, которое имеет эта констатация; В этом смысле с историческими свидетельствами дело обстоит так же, как и со свидетельскими показаниями на суде. Не случайно и там, и здесь употребляется одно слово. В обоих случаях свидетельство является вспомогательным средством для установления фактов. Однако эти последние не есть подлинный предмет расі смотрения, но представляют собой лишь простой мате&риал для решения подлинной задачи: в случае судьи—| найти справедливое решение, в случае историка — опре&делить историческое значение какого-либо события в рам&ках его целостного исторического самосознания.

Таким образом, все различие есть, возможно, лишь вопрос масштаба. Масштаб не должен быть слишком узким, если мы хотим понять подлинно существенное. Мы уже показали, что традиционная герменевтика шё кусственно сузила пропорции герменевтического феномен на; то же самое, по-видимому, можно сказать и об исто&рическом отношении. Что, если также и здесь подлинно решающие моменты предшествуют всякому применению исторических методов? Если историческая герменевтика не ставит в центр всего сущность исторического вопро&са и не задумывается о тех мотивах, которые побуждают историка обратиться к преданию, то это значит, что она утратила свою подлинную сердцевину.

Усвоив это, мы видим, как отношения между фи&лологией и историей внезапно оказываются совсем ины&ми. Засилье истории в филологии, о котором мы гово^ рили,— это еще не решающий аспект проблемы. Скорее проблема аппликации, о которой нам пришлось напом* нить филологу, кажется мне определяющей также и в бо&лее сложном случае исторического понимания. П-о-видиз мости, конечно, все говорит об обратном, поскольку как жется, что историческое понимание в принципе отвергает, притязание на аппликацию, выдвигаемое преданием. Мьґ видели, как в своеобразном смещении интенции оно лиша* ет значимости собственную интенцию текста и рассмат- ривает его как исторический источник, то есть достигает благодаря ему познания чего-то такого, что в самом тек&сте не разумелось и что выражается в нем лишь для нас и с нашей точки зрения.

И все же если присмотреться повнимательнее, то встает вопрос, действительно ли между пониманием историка и филолога существуют структурные разли&чия. Конечно, историк рассматривает тексты в ином отношении, однако это изменение интенции касается лишь отдельных текстов как таковых. Ведь отдельные тексты вместе с другими источниками и свидетельствами объединяются для историка в единство предания в целом. Единство этого целого и есть его подлинный герменевтический предмет. И этот предмет он должен понимать так же, как филолог понимает свой текст в единстве высказанного в нем мнения. Он также должен производить аппликацию. Историческое пони&мание оказывается своего рода филологией в крупных масштабах.

Это не значит, однако, что мы разделяем герме&невтическую точку зрения исторической школы, проб&лематику которой мы рассматривали выше. Там мы го&ворили о господстве филологических схем в историче&ском самосознании (Selbstauffassung) и, в первую оче&редь на примере дильтеевского обоснования наук о духе, показали, как и почему не могло претвориться в действи&тельность подлинное стремление исторической школы по&знавать историю как реальность, а не как простое раз&вертывание идейных комплексов. Мы со своей стороны менее всего утверждаем, в духе Дильтея, что всякое ис&торическое свершение является таким же совершенным смысло-образом (Sinngestalt), как поддающийся проч&тению текст. Если мы называем историю филологией в крупных масштабах, то история не должна пониматься при этом как история духа.

Наша мысль движется скорее в противоположном направлении. Наше понимание того, что такое чтение текста, кажется нам более верным. Поистине не су&ществует читателя, перед которым лежала бы раскры&той великая книга мировой истории. Но точно так же не существует читателя, который, держа свой текст перед глазами, просто читал бы то, что там написано. Напротив, во всяком чтении уже совер&шается аппликация, так что тот, кто читает, сам находится как бы внутри воспринимаемого им смысла. Он тоже принадлежит тому тексту, который он пони- мает. Всегда будет так, что смысловая линия, кото&рая раскрывается ему при чтении текста, неизбежно; обрывается где-то в неопределенной открытости. Он может и, более того, он должен сознаться себе в том, что грядущие поколения поймут иначе то, что он про&чел в своем тексте. То, что относится ко всякому читателю, относится и к историку. Отличие лишь в том, что для историка речь идет об историческом предании в целом, которое, если он хочет понять его, он должен опосредовать настоящим своей собственной жизни и которое он раскрывает тем самым для буду&щего.

Итак, мы тоже признаем внутреннее единство фи&лологии и истории; мы усматриваем его, однако, не в универсальности исторического метода, не в объекти&вирующей подмене . интерпретатора первоначальным чи&тателем и не в исторической критике предания как такового — напротив, мы усматриваем его в том, что и история, и филология должны совершить апплика&цию, которая различается лишь масштабами. Если филолог понимает данный текст, а это значит, в указанном смысле: понимает в нем себя самого, то также и историк понимает великий, угадываемый им текст мировой истории — в котором всякий данный текст есть лишь буква, лишь обломок смысла,— и он точно так же понимает в этом великом тексте себя самого. Оба, как филолог, так и историк, возвращают&ся тем самым на свою истинную родину из того изгна&ния, того забвения себя самих, в котором держало их мышление, ориентирующееся исключительно на ме&тодологический идеал современной науки. Та общая почва, на которой они сходятся как на своем истин&ном основании, есть действенно-историческое сознание.

Таким образом, модель юридической герменевтики действительно оказалась плодотворной. Юрист, который, исполняя свои судейские обязанности, сознает свое право на расширение закона по сравнению с первоначальным смыслом законодательного текста, делает именно то, что само собою происходит при всяком понимании. Старое единство герменевтических дисциплин вновь вступает вг свои права, если мы распознаем действенно-историческое, сознание во всей той герменевтической работе, которую проделывают как филолог, так и историк.

Теперь проясняется смысл той аппликации, которая; имеет место во всех формах понимания. Аппликация — это, не приложение к конкретному случаю некоего всеобщего, которое было изначально дано и понято само по себе, но аппликация и есть действительное понимание самого все&общего, которым является для нас данный текст. Понима&ние оказывается родом действия (Wirkung) и познает себя в качестве такового.