В. И. ЛЕНИН О СООТНОШЕНИИ ТЕОРЕТИЧЕСКОГО И ЭМПИРИЧЕСКОГО УРОВНЕЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ ДИАЛЕКТИКИ

Общеизвестно, что эмпирическое и теоретическое яв-ляются двумя главными ступенями познания. Между ни-ми имеется переходная ступень— построение систем зна- Ния на недостаточном эмпирическом материале.

Сам термин «метафизика» означал первоначально группу трактатов Аристотеля, помещенных в издании Ан-дроника Родосского после «Физики». В этих трактатах излагалось учение о началах бытия, которые постига-ются не опытом, а умозрением, при помощи одного ра-зума. И затем в течение двух тысячелетий «метафизическое познание» противопоставлялось естественнонаучному. В новое время, в связи с развитием промышленности и науки, метафизика в известной мере подпала под их влияние. «Метафизика XVII века (Декарт, Лейбниц) была еще связана с положительным (positivem) содержанием. Она делала открытия в математике, физике и пр.» (Ленин, т. 29, с. 30). Но так продолжалось только до XVIII в. Развитие «позитивных наук» привело к тому, что «метафизика стала плоской» (там же). Уже в XVII в. она подвергается критике. Теоретически подорвал ме-тафизику XVII в. французский атеист Пьер Бейль. Французское просвещение и французский материализм были борьбой не только против существующих политических учреждений, но и против метафизики Декарта, Мальб- ранша, Спинозы и Лейбница. Целые сочинения были посвящены этой борьбе, например сочинение Кондилья- ка «Трактат о системах». Знание, основанное на опыте, противопоставляется спекулятивной «системомании». Даже в немецком идеализме конца XVIII—начала XIX вв., хотя этот классический идеализм, по мысли Маркса, был реставрацией побитой французским материализмом ме-тафизики, последняя меняет смысл.

Вся «Трансцендентальная диалектика» Канта есть систематическое опровержение псевдонаук, в каждой из них он вскрывает неустранимые противоречия: парало- гизмы — в психологии, антиномии — в космологии, идеал — в теологии. Поставив вопрос: «Как возможна метафизика как наука?», Кант пришел к выводу, что как теоретическая дисциплина она сама себя разрушает, ибо ее понятия (идеи) не соединяются с единственным материалом познания — чувственностью. Диалектика Канта имела негативный характер.

У Гегеля метафизика начинает уже становиться синонимом антидиалектики. Возникает учение о двух философских методах познания — диалектическом и метафи-зическом. Это превращение «метафизики» в аристоте-левском смысле в метафизику в гегелевском смысле (в антидиалектику) связано с тем, что первая рассматри-валась как наука о «первоначалах сущего», которые понимались изъятыми из-под власти противоречия, изменения и развития. Когда под воздействием положительного знания было развито диалектическое понимание действительности, оно пришло в противоречие с «первой философией».

В учении Гегеля, правда, метафизика как спекулятивная, сверхопытная наука не была полностью преодолена— учение о боге (абсолютной идее) он пытался развить на основе диалектического метода. Его учение есть поэтому соединение диалектики и метафизики, что при-вело, по характеристике Ф. Энгельса, к противоречию метода и системы. Конец философии в старом смысле слова, т. е. метафизике, положили К. Маркс и Ф. Энгельс. Они развили диалектику на основе конкретно-научного опытного знания, а не на основе одного умозрения. Таким образом, научная диалектика возникла в середине XIX в.

Диалектические открытия Аристотеля, Сократа, Ку- занского и других мыслителей имеют значение частных случаев, и в позднейшие системы эти открытия вошли как отдельные положения, категориальные «кусты»: «возможность — действительность», «материя — форма» (Аристотеля), «конечное — бесконечное», «минимум — максимум» (Кузанского), «свобода — необходимость» (Спинозы) и т.

Системы диалектики появляются впервые в Германии конца XVIII— начала XIX вв. (почему немецкая философия этого времени и названа «классической»). Антиномии Канта, «наукоучение» Фихте, «философия тождества» Шеллинга имеют подготовительный характер. В них осмысливается само пониятие системы. Но разработка самой системы еще крайне несовершенна. Даже у Гегеля система оказывается насильственно навязанной фактам. Вся немецкая диалектика имеет переходный характер. Это, так сказать, «метафизическая (спекулятивная) диалектика», в которой множество не-открытых связей конструируется умозрительным путем.

Высшая ступень—научная диалектика марксизма. На этой ступени вполне осознается и сама проблема взаимосвязи теоретического и эмпирического в конкретно-научном познании и философии.

Эмпирическая диалектика имела значительно боль-шую историю развития, чем теоретическая. Между тем необходимость обосновать познавательный процесс, происходящий в естествознании и обществознании, а особенно необходимость историко-материалистического диалектического анализа революционных преобразований самой действительности требуют именно разработки «ди-алектики как философской науки», а не как «суммы примеров». В «Философских тетрадях» В. И. Ленин многократно возвращается к этой теме. Хотя К. Маркс не оставил «Логики» (с большой буквы), но «логику «Капитала»», по мысли Ленина, «следовало бы сугубо использовать по данному вопросу» (т. 29, с. 301). Необходимость создания «диалектики как философской науки» — лейтмотив «Философских тетрадей». Собственно, главная цель конспекта гегелевских сочинений — исследование диалектики как науки. Некоторые довольно крупные теоретики недооценивали или не понимали значения данной проблемы. Ленин в этой связи указывал на такой историко-философский факт: «Плеханов написал о философии (диалектике), вероятно, до 1000 страниц...

как основной закон познания, Ленин замечает: «На эту сторону диалектики обычно (например, у Плеханова) обращают недостаточно внимания: тождество противо-положностей берется как сумма примера в...» (т. 29, с. 316). Проанализируем эту мысль и прежде всего по-пытаемся выяснить, какова роль примеров для науки вообще и для диалектики в частности.

О примерах речь идет тогда, когда уже есть некоторый закон, общее положение. Брать пример — значит «примерять» общее правило или закон к единичному явлению, т. е. доказывать истинность общего, или объяснять закон.

Имеются три пути объяснения:

один закон можно вывести из других законов, но этот путь чреват бесконечностью;

можно проследить историю, процесс становления искомого закона на определенной эмпирической базе. Для выявления «необходимости» открытия того или иного закона следует теоретически реконструировать процесс познания в данной науке, т. е. построить ее «феноменологию»;

так как обосновать закон указанными способами трудно, то его «выводят», уже имея его в виду и по нем ориентируясь. Приводимые при этом частные случаи и есть «примеры». Хотя этот способ играет определенную роль в познании, он не является, конечно, вполне доста-точным для обоснования теоретических положений.

97

7 - 6-37

В. И. Ленин обращал серьезное внимание на последний способ объяснения. В конспекте «Науки логики» он пишет: «По поводу приема некоторых наук (например, физики) брать для «объяснения» разные «силы» etc. и подтягивать (натягивать), подгонять факты etc., Гегель делает следующее умное замечание: «Так называемое объяснение и доказательство вводимого в теоремы кон-кретного материала оказывается отчасти тавтологией, отчасти искажением истинного положения вещей; отча-сти же это искажение служило тому, чтобы прикрыть обман познания, которое односторонне подбирало опыты, благодаря чему оно только и могло получать свои простые дефиниции и основоположения; а возражение, почерпнутое из опыта, оно устраняет тем, что понимает и толкует опыт не в его конкретной цельности, а как пример, и притом с благоприятной для гипотез и теорий

стороны.

Надо отдать, впрочем, должное таким рассуждениям, когда из частного стараются вывести общее . Ведь нельзя перебрать всех случаев; индукция, как известно, всегда незаконченна, из нее можно получить эмпирическое правило, а не закон. Но это и значит, что индукции тут мало, что прямо вывести закон из частных фактов нельзя, во всяком случае, это не будет всеобщий закон. В том и особенность данного приема, что, поскольку нельзя просмотреть всех случаев, то надо оборвать процесс, ограничиться немногими «примерами», но при этом само действие выведения отрицает этот шаг: оно основано на предпосылке, что общее есть сумма единичного, а поэтому для получения общего закона надо проверить все случаи.

Но дело здесь не только в количестве случаев. Они могут быть качественно различны, даже противоположны. Тогда они исключаются из рассмотрения; так как выбираются примеры по имеющемуся закону, то случаи, ему противоречащие, игнорируются или просто не осознаются. Откуда возникает это ограничение?

Прежде всего ясно, что те примеры, которые приводятся для обоснования закона, уже его обосновали: они были исторически первыми и наиболее яркими случаями, которые натолкнули мысль на само существование закона. Так, химические элементы, музыкальные тона, вода (пар, лед), роды и смерть и т. д., короче, то, что приводится Гегелем в параграфе «Примеры таких узловых линий; о том, что якобы в природе нет скачков» (см. Ленин, т. 29, с. 111 —112), было первоначальным эмпирическим материалом, на котором и из которого возник закон перехода количествейных изменений в качественные. Отдельные случаи полярности (электричество, магнетизм и т. д.) также привели к возникновению закона единства и борьбы противоположностей. Шеллинг, например, сделал «принцип полярности, или магнетизма» всеобщим принципом мира, а сам мир представлял в виде гигантского магнита.

Приведение примеров есть поэтому повторное, вновь и вновь совершающееся воспроизведение этого свершившегося перехода. И это повторение есть иная форма известного закона познания. Движение от примеров к законам, теории есть особенный случай совпадения филогенеза и онтогенеза в познании. Бывшее воспроизводится снова каждым новым поколением, осваивающим науку: оно снова и снова повторяет совершившийся переход от эмпирической ступени познания к теоретической. Как уже отмечалось, такой переход очень труден для понимания и исследования. Но если учесть, что выводить закон уже и не надо (он уже открыт), то проще использовать противоположный метод сведения теории к примерам. Отношение обернулось: теория не выводится, а сводится. Соединенная с примерами, фактами жизни, она возвращается к своему источнику и перестает быть строгой системой, становится «суммой примеров».

Таким образом, ясно, что описанный прием покоится, так сказать, на прочном фундаменте и из литературы вряд ли устраним. В силу этого закона эмпирический источник знания не исчезает, как бы далеко ни ушла от него теория. Он сохраняется, но становится «суммой примеров». Пример есть, следовательно, эмпирическое знание, продолжающее существовать при теории и ее «обосновывающее». Он отчасти объясняет происхождение теории, ее первоначальный материал, в снятом виде представленный в ней. Без него невозможна популяри-зация науки. Наконец, он необходим для практической деятельности; практика имеет дело не с «домом вообще», а с отдельными домами, с особенными вещами и явлениями. Поэтому и воплощение теории в жизнь всегда «примерно» (именно в прикладной математике, скажем, господствуют «приближенные методы»).

Но плохо, если на этом останавливаются, если свыкаются с тем, что диалектика преподносится как сумма примеров, взятых из природы, общества и мышления. Такого рода сведение и критикует В. И. Ленин.

В этом отношении любопытно сравнение «Большой логики» Гегеля с «Малой». Необходимо, писал Ленин, «отметить, что в маленькой Логике (Энциклопедия) очень часто яснее, с конкретными примерами, излагается то же. Ср. idem Энгельс и Куно Фишер» (т. 29, с. 141). В. И. Ленин ссылается на письмо Ф. Энгельса К. Марксу (от 21 сентября 1874 г.), в котором он пишет о большинстве естествоиспытателей своего времени, что они могут «...использовать только отдельные места большой логи-ки, хотя она значительно глубже проникает в диалекти-ческую сущность вещей; напротив, изложение в «Энциклопедии» как будто создано для этих людей, иллюстрации берутся в значительной степени из их области и очень убедительны, притом ввиду большей популярности изложения более свободны от идеализма; а так как я не могу и не хочу избавить этих господ от наказания изучать самого Гегеля, то здесь настоящий клад; тем более что старик выдвигает для них еще и сегодня достаточно головоломных проблем, над которыми придется потрудиться» (Маркс, Энгельс, т. 33, с. 105).

Это письмо дает превосходный сравнительный анализ двух гегелевских Логик и вскрывает, что «Большая логика», написанная в теоретическом плане, проникает в суть вещей намного глубже, нежели популярная «Малая логика», хотя последняя имеет перед первой преимущество большей ясности и понятности, так как используются знакомые примеры. Это надо иметь в виду, ибо часто примеры из гегелевской «Малой логики» и берутся как чуть ли не единственно разумное, а остальное, на распутывание чего необходим труд, отбрасывается. В учении о сущности — труднейшем отделе — Ф. Энгельс находит «настоящий клад», который можно извлечь на свет только силой абстрактного мышления.

Поучительна и ссылка В. И. Ленина на Фишера. Из нее ясным становится отрицательное отношение Ленина к фишеровскому изложению логики Гегеля. В «Науке логики» действительно «развитие всеобщего, особенного (Besonderes) и отдельного (Einzelnes) в высшей степени абстрактно и «abstrus» [«темно».— Ред.]». (Ленин, т. 29, с. 158).

Иногда такая оценка гегелевского текста («лучшее средство для получения головной боли!», как отмечал Ленин «en lisant»), воспринимается как чисто отрицательная. А между тем у В. И. Ленина речь идет о трудности темы и стиля Гегеля, а не просто о «плохом» содержании. Тут же оценивается «популяризация» Гегеля

Фишером: «Куно Фишер излагает эти «абструзиые» рассуждения очень плохо, беря более легкое — примеры из Энциклопедии, добавляя пошлости (против французской революции...) etc., но не указывая читателю на то, как искать ключа к трудным переходам, оттенкам, переливам, отливам гегелевских абстрактных понятий» (там же). Таким образом, В. И. Ленин критикует Фи-шера за недостаток теоретической глубины в изложении Гегеля, за то, что он не вскрывает диалектики понятий. Для Фишера это естественно. Он педантически анализирует тексты Гегеля, но переходы, как правило, оставляет в тени. В. И. Ленин указывает на необходимость глубже проникнуть в абстрактные рассуждения Гегеля, а не просто отбросить их. Здесь уместно отметить, что многие места, в которых стоят ленинские пометки: «темна вода», «до того темно, что ничего не поймешь» и т. п., имеют тот же подтекст. В таких случаях подчеркивается: «Вернуться!» (например, Ленин, т. 29, с. 107).

Как видим, Ф. Энгельс и В. И. Ленин единодушны в данном вопросе: энциклопедическая «Логика» (с ее примерами, иллюстрациями) уступает по теоретической глубине «Науке логики». Они предостерегают против увлечения примерами и иллюстрациями, против сведения к ним диалектики.

Мысли Ф. Энгельса и В. И. Ленина по поводу гегелевских «Логик» интересно сравнить с решением данной проблемы самим автором, который излагает логику как теоретическую дисциплину. Но понимая трудность ее и необходимость предварительных ступеней для ее понимания, он ко многим параграфам (в «Энциклопедии» почти ко всем) пишет примечания. Они имеют не формальный характер. Из соотношения эмпирического и те-оретического ясно, что эмпирическая диалектика, будучи для «Науки логики» пройденной (исторически и логически) ступенью, в то же время сохраняется на высшей ступени — в снятой форме в самой теории и «как сумма примеров». Изучение последних каждым человеком есть возврат к менее развитым ступеням диалектики с целью понять диалектику теоретическую. Без такого повторного прохождения нельзя понять происхождения, а значит и сущности логики. В системе Гегеля предлогическая ступень выступает поэтому двояко: в той (Ьорме, как она переживалась в истории мысли, в богатстве ее определе- ний,— этому посвящена «Феноменология духа», образующая путь к логике; и в той форме, как она наличествует в сформировавшейся логике — как система примечаний. Гегель не вводит примеров в основной текст, а выделяет их особо, т. е. внутри самой работы различает эмпирическое и теоретическое . Ленин подчеркивает эту особенность работы: «В примечании у Гегеля, как и всегда, фактическое, примеры, конкретное (Фейербах поэтому смеется однажды, что Гегель природу сослал в примечания...)» (Ленин, т. 29, с. 112).

Характерно отношение к данному вопросу Фейербаха, на которого ссылается В. И. Ленин. «В Предварительных тезисах к реформе философии» Фейербах писал* «Философ должен включить в состав самой философии ту сторону человеческого существа, которая не философ-ствует, которая скорее стоит в оппозиции к философии, к абстрактному мышлению, словом, то, что Гегелем ни-зведено до роли примечания. Только таким способом философия становится универсальной, свободной от противоречий, неопровержимой, непреодолимой силой. Следовательно, философия должна начать не с себя самой, но со своей антитезы, с того, что не есть философия. Эта наша сущность, от мышления отличная, не философская, абсолютно враждебная схоластике сущность, сводится к принципу сенсуализма» (Фейербах, т. 1,с. 124).-

Это требует известных уточнений. «Надо начинать не с себя» — но у Гегеля «Феноменология духа» (начало его системы) начинается с чувственной достоверности. Гегель правильно считал, что философия не появляется как выстрел из пистолета, а требует предварительного обоснования. Фейербах хочет ввести в философию то, «что настроено против философии», т. е. ввести нефилософские истины, скажем, в логику. «То, что сведено к примечаниям, внедрить в текст», т. е. ввести эмпирическое в теорию. Справедливо критикуя Гегеля за недооценку эмпирического знания, обобщенное содержание которого, действительно, входит в теорию, Фейербах, однако, недостаточно различает их специфику, поскольку требует непосредственно внедрять эмпирический материал в теорию. Однако мера такого внедрения существует. «Необ- ходимо,— писал Маркс,— избегать всяких деталей, а когда их надо вносить, то вносить их лишь там, где они теряют свой элементарный характер» (т. 46, ч. 2, с. 303). Противоположный подход не характерен для теоретического познания.

Л. Эйлер во «Введении в анализ бесконечно малых» после теоретического параграфа дает «пример», чтобы пояснить теорему, но нигде не старается примером доказать теорему. При этом безразлично, разумеется, где помещать примеры и примечания: внутри текста, после каждого параграфа, вынести их в конец или вообще напечатать отдельно («сборники задач»), речь идет о том, что в саму теорию как таковую нельзя их вводить, нельзя доказывать теорему Пифагора измерением отдельных случаев. Геометрия когда-то, на эмпирической ступени, была «землемерием», но сейчас это не землемерие.

Перефразируя известные слова К. Маркса, можно сказать, что Фейербах здесь много напирает на природу и чувственность и недостаточно на мышление и логику. Для диалектической логики, науки о наиболее общих законах природы, общества и мышления, отдельные яв-ления природы, действительно, выступают как примеры (вода, магнит и пр.), но не могут «Магнетизм» или «Учение о воде» быть главами логики. И если сложить, суммировать все эти диалектические случаи, тоже не будет логики — «диалектики как философской науки» (Ленин).

Что же такое теоретическая диалектика? Здесь мы можем описать лишь основные ее черты. Прежде всего, это — система знания. Одно из определений ее гласит: диалектика есть наука о всеобщих законах движения и развития. На вопрос «в чем состоит диалектика?» Ленин отвечает: «Взаимозависимость понятий всех без исключения, переходы понятий из одного в другое всех без исключения». И на полях: «NB: каждое понятие на-ходится в известном отношении, в известной связи со всеми остальными» (т. 29, с. 179). В таком понимании диалектика есть не сумма, не ряд законов, а система их.

Но не любая связь есть диалектика, а лишь та, которая называется диалектическим противоречием. «Вкратце диалектику можно определить, как учение о единстве противоположностей. Этим будет схвачено ядро диалектики, ио это требует пояснений и развития» (Ленин, т. 29, с. 203). Благодаря именно этому возникает не случайная, не внешняя (в виде ряда), а «необходимая связь всего мира... взаимоопределяющая связь всего» (Ленин, т. 29, с. 95).

Диалектика есть система понятий, связанных друг с другом посредством полярности, развивающихся друг из друга и, тем самым, отражающих развитие всего мира. «Логика,— говорит Гегель,— есть чистая наука, т. е. чистое знание во ВСЕМ объеме его РАЗВИТИЯ». Подчеркнутые слова Ленин называет «гениальными» (т. 29, с. 92). Сила, которая развертывает всю систему, есть противоречие; в известном сравнении метафизической и диалектической концепций развития Ленин говорит, что при первой концепции остается в тени «само движение, его двигательная сила, его источник, его мотив (или сей источник переносится во вне — бог, субъект etc.). При второй концепции главное внимание устремляется именно на познание источника «с а м о» движения» (т. 29, с. 317). Суть диалектики — в противоречивости, в самодвижении всего. В метафизике все движет внешний толчок, в идеализме — бог. У Фихте, в силу незрелости диалектики, источником движения понятий является внешняя деятельность, субъективная рефлексия. Гегель считал, что понятия развертываются имманентно, обла-дают самодвижением. На этой характерной черте диа-лектики надо остановиться подробней. Самодвижение понятий — особенность диалектики. Из других наук к этому наиболее близко подходит ма-тематика. Желая оттенить своеобразие диалектического метода познания, Гегель ввел различие «доказательства» и «диалектики». Первое характерно для математики, которая, по его мысли, остается в пределах внешней рефлексии. Различие это состоит в следующем. Главное содержание математической теории составляют теоремы, положения, требующие доказательства. Доказательство каждой теоремы, в зависимости от места, занимаемого ею в системе, опирается или непосредственно на аксиомы, или на другие уже доказанные теоремы. В философии также каждая последующая категория вытекает из предыдущей. Но существенная разница между этим вы-ведением категорий и математическим доказательством состоит в том, что, хоть доказательство новой теоремы опирается на предыдущие, и в этом смысле вытекает из них, но сама новая теорема формулируется независимо от них. Если анализ денег известен нам до «особенной формы стоимости», то диалектика этой формы сама ведет к следующей «всеобщей форме». Если же мы доказали десятую теорему, то из нее не видно, какой будет одиннадцатая. Только зная новую теорему независимо от предыдущих, мы можем установить связь между нею и последними. Возникновение различий в диалектике имманентно, в математике оно дело внешней рефлексии. Об этой черте и говорил В. И. Ленин.

О положениях математики Гегель писал: «На каждом из них можно прервать изложение; каждое последующее начинает для себя сначала, причем первое само не переходит ко второму, и между ними, таким образом, не возникает необходимой связи, вызываемой природой самой вещи (Sache)» (т. 4, с. 23). Эта особенность математики объясняется тем, что она базируется на принципах формальной логики, а это, в свою очередь, тем, что ее материал — количество и т. п.— имеет внешний характер. Яркой особенностью внешности является чертеж: «Прежде всего не видна необходимость чертежа. Он не вытекает из понятия теоремы, а навязывается, и мы слепо должны повиноваться этому предписанию — провести именно данные линии, вместо которых можно было бы провести бесконечное множество иных,— ничего бо-льше не зная, имея лишь уверенность в том, что это це-лесообразно для ведения доказательства. И впоследст-вии действительно обнаруживается эта целесообраз-ность» (Гегель, т. 4, с. 22). Так же и новая теорема не вытекает из предыдущих, лишь впоследствии оказыва-ется, что ее поставили на надлежащее место.

Хотя различие диалектического метода и метода до-казательства существенно, и в целом Гегель правильно его описывает, его мысли нуждаются в двух уточнениях. Во-первых, сведение последующих теорем к предыдущим не мешает тому, что именно математика достигает высочайшей степени доказательности. Против Гегеля можно было бы сказать: если Лиувилль доказал существование трансцендентных чисел, то никому не приходит в голову это опровергать, ибо его доказательство совершенно необходимо,— тогда как многие переходы в «Науке логики», многие выведения последующих категорий из предыдущих являются искусственными.

Во-вторых, здесь необходимость выступает как особенность развития. Диалектическое выведение последующих определений из предыдущих свидетельствует о том, что речь идет о развивающихся предметах. Главное здесь — это понимание необходимости как формы развития.

В отличие от метафизики и механицизма, которые причины движения усматривали во внешнем толчке (бог, другой предмет, «Я» и т. п.), диалектика есть теория самодвижения действительности. Но как может самодвижение реальности выразиться в понятиях? Это выражается в виде имманентного превращения понятий. «Сумма» понятий не может отобразить самодвижения реальности. Здесь они находятся во внешнем отношении, вместе их удерживает философ, сами они не переходят друг в друга. В этом обычном представлении отсутствует «переход от одного к другому, а это самое важное» (Ленин, т. 29, с. 128). Лишь связанные посредством противоречия, они «приобретают ту негативность, которая является внутренней пульсацией самодвижения и жизненности» (там же). В отдельном предложении негативность может лишь называться, когда просто говорится, что так обстоит дело («все в мире движется и развивается», «противоречие есть источник движения» и т. д.). Все это так, все эти утверждения правильны, они фиксируют факты, но диалектики в них еще нет. Если говорится: «В мире все совершается диалектически», то это надо показать и на мышлении, потому что кроме мышления иного средства схватить диалектику вещей нет.

Приведенные же нами формы утверждений суть не изображение, невыражение в диалектике понятий диалектики вещей, а описание, констатация ее. Остается невыраженной «пульсация» и «жизненность», отрицательность и подвижность вещей. А самое главное, что не схватывается сущность всего происходящего. Так, мы созерцаем движение вещей. Но это созерцание не есть понимание. «Понять — значит выразить в форме понятий» (Гегель). Созерцание, наблюдение, описание не может дать этого. Нельзя, разумеется, отрицать их значимость. Внешность, являемость, поверхность вещей, «кажимость» их также объективны, как и сущность. И познание диалектики должно начинаться с них, ибо чувственность—начало вся- кого познания. Но более глубокая ступень — теория. «Теоретическое познание должно дать объект в ого необходимости, в его всесторонних отношениях, в его противоречивом движении an und fur sich («в себе и для себя».— Ред.)» (Ленин, т. 29, с. 193). Но «отдаление» от чувственности не означает отдаления от истины. «Стоимость есть категория, которая лишена вещества чувственности, но она истиннее, чем закон спроса и предложения» (Ленин, т. 29, с. 154). Система понятий диалектики проникает в суть действительности глубже, чем чувственность.

Но потребовалось длительное время, прежде чем была создана теория диалектики в систематическом виде, причем создание это прошло, как мы видели, несколько этапов. В «Философских тетрадях» обосновывается не-обходимость ее дальнейшего развития. В. И. Ленин ча-сто противополагает «диалектику как философскую науку» диалектике «эмпирической» («сумме примеров»). Однако это ни в коем случае не означает игнорирования последней. Если бы она была необходима только на стадии возникновения теории, то ее можно было бы рассматривать как дело прошлого, поскольку теоретическая диалектика уже возникла. Но диалектическое понимание самой диалектики как формы мышления, которая исторически развивается, требует признания, что ее эмпирическое основание не только продолжает существовать, но и развивается дальше, захватывает новые области действительности и знания, углубляется и т. д.

Общепризнано, что для развития материалистической диалектики необходимо исследование и обобщение социально-исторической практики и общественных и естественных наук, эту практику отражающих и обусловливающих. Но дело не только в этом. Сознательный, целенаправленный показ того, как развивается диалектическая философия, требует создания научной теории эмпирического базиса философского знания. В этом отношении философия еще значительно отстает от других наук. Устранение этого недостатка в соединении с всесторонним изучением самой действительности есть непременное условие развития марксистско-ленинской фи-лософии.