Женевский лингвистический круг0

Лингвисты все больше и больше интересуются генеалогией лингвистики. Восстанавливая историю или предысторию своей науки, они открывают многочисленных предшественников, подчас удивляясь своим находкам.

Именно в тот момент, когда проблемы происхождения языка выходят из-под запрета, наложенного лингвистами (в котором они пребывали с конца XIX в.), когда определенный генетизм или генеративизм вновь вступает в свои права, пробуждается интерес к происхождению лингвистики. Можно было бы показать, что встреча этих двух движений неслучайна. Эта историзирующая деятельность более не развивается только лишь на краю научной практики, и ее результаты уже вполне ощутимы. В частности, над нами уже не довлеет тот предрассудок, будто лингвистика как наука родилась в результате од- ного-единственного «эпистемологического разрыва» (это понятие считают принадлежащим Башляру, но сегодня им не только пользуются, но и злоупотребляют) — разрыва, который якобы случился совсем недавно. Более мы не думаем подобно Граммону , будто «все, что предшествует XIX веку, еще не относилось к лингвистике и может быть резюмировано в нескольких строках» . В статье, анонсирующей «Картезианскую лингвистику» и представляющей основные моменты понятия «генеративной грамматики», Ноам Хомский заявляет: «Моя цель здесь — не в оправдании этого исследования и не в описании его общего направления, но в том, чтобы подчеркнуть, что благодаря любопытному окольному пути оно скорее приводит нас к старой традиции мышления, а не задает новый отправной пункт или радикальное обновление в области лингвистики и психологии» .

Если встать в промежуток этого «любопытного окольного пути», на нем непременно столкнешься с «лингвистикой» Руссо. Тогда нужно было бы спросить, в чем размышление Руссо о знаке, языке, происхождении языков, отношениях между речью и письмом и т. д. предвещает (Но что значит здесь «предвещать»?)

то, что мы так часто стремимся рассматривать в качестве самой современности лингвистической науки, или даже современности как лингвистической науки, если учесть, столько других «гуманитарных наук» ссылаются на нее как на руководящий образец.

5 Мы с тем большим основанием готовы идти по этому окольному пути, что важные ссылки Хомского в «Картезианской лингвистике» отсылают нас к той «Логике» и «Общей грамматике» Пор- Рояля, которые Руссо хорошо знал и которые, как известно, много для него значили .

Например, он много раз цитирует коммен- 10 тарий Дюкло к «Общей и рациональной грамматике». На одной из таких цитат даже завершается «Опыт о происхождении языков». Так Руссо признает свой долг.

Жак Деррида flHB Поля философии

В «Картезианской лингвистике» только одна отсылка к Руссо, в примечании, которое, с одной стороны, сближает его с Гум- 15 больдтом, а с другой, отправляясь лишь от весьма общего суждения из второго «Размышления», представляет его как последовательного картезианца — по крайней мере в том, что касается понятий животности и человечности. Хотя в определенном смысле вполне можно было бы говорить о фундаментальном картези- 20 анстве Руссо в этом вопросе, кажется, что ему должно быть предоставлено более важное и более оригинальное место в подобной истории философии и лингвистики. Именно в этом направлении я собираюсь двигаться, предлагая в качестве предварительной схемы следующие положения.

25 Позволить себе говорить о лингвистике Руссо можно было бы только при двух условиях и в двух смыслах:

При условии и в смысле систематической формулировки, определяющей проект теоретической науки о языке, ее метод, ее предмет, ее собственное, жестко ограниченное поле; и такая фор-

зо мулировка должна была бы выполняться в жесте, который мы могли бы удобства ради назвать «эпистемологическим разрывом», не будучи ни в коей мере уверенными ни в том, что заявленное желание разрыва возымеет действие разрыва, ни в том, что такой разрыв вообще может быть уникальным фактом одного 35 произведения или одного автора. Это первое условие и этот первый смысл должны всегда подразумеваться тем, что мы называем открытием поля, если понимать, что такое открытие всегда означает и отграничение поля.

При условии и в смысле того, что Хомский называет «конс- 40 тантами лингвистической теории », т. е. в том смысле, что система

фундаментальных понятий, требований и норм, которые управляют так называемой современной лингвистикой, как она титулу-

ет себя и представляет себя в своей научности, как и в своей современности, уже задействована и вполне определима в начинании Руссо, в самом его тексте.

Что, впрочем, не следовало бы интерпретировать только — да и, несомненно, вообще — как гениальное предвидение мыслителя, который таким образом пред- 5 сказал и предопределил современную лингвистику. Не идет ли, напротив, речь о весьма общей почве возможности, на которой проявляются все подчиненные разрывы и все вторичные периодизации? Не идет ли речь об общей принадлежности Руссо и современной лингвистики к определенной конечной системе поня- 10 тайных возможностей, общему языку, запасу противоположностей в знаках (означающих/понятий), который исходно является не чем иным, как древнейшим основанием западной метафизики? Последняя в своих различных эпохах артикулируется в соответствии со схемами импликаций, структура и логика которых не is поддаются столь простому освоению, как можно порой подумать, — отсюда иллюзии разрыва, миражи нового, смешение или разрушение слоев, уловки выборки или вырезки, археологическая иллюзия. Закрытие понятий — вот заглавие, которое мы хотели бы предложить для этого второго 20 условия и этого второго смысла.

Эти два условия кажутся выполненными; и кажется, что в этих двух смыслах можно законным образом говорить о лингвистике Руссо. Здесь мы хотим отметить это лишь несколькими указаниями. 25

Открытие поля

Женевский лингвистический круг

Руссо заявляет о разрыве, желает его — по крайней мере, заявляет о своем желании порвать с любым сверхъестественным зо объяснением происхождения и функционирования языка. Теологическая гипотеза, если она и не устраняется полностью, никогда не вмешивается под своим собственным именем, со своим теоретическим основанием в объяснение и описание. Этот разрыв обозначается, по крайней мере, в двух пунктах и в двух текс- 35 тах — во втором «Рассуждении» и в «Опыте о происхождении языков».

Ссылаясь на Кондильяка, которому, как он признает, он многим обязан, Руссо ясно выражает свое несогласие относительно приема, использованного в «Опыте о происхождении человече- 40 ских знаний».

Кажется, что Кондильяк и в самом деле принимает в качестве данного уже сформированное — и созданное Богом — общество в тот момент, когда он ставит вопрос языка, его генезиса и его системы, отношений между естественными знаками и установленными. А Руссо хочет объяснить само возникновение 45

договоренности, т. е., по его мнению, одновременно общества и языка, из «чистого природного состояния». Поэтому он должен заключить в скобки все то, что Кондильяк принимает в качестве данного, и он и в самом деле намеревается это сделать.

5 Понятие природы, таким образом, несет здесь груз научности — как в требовании естественного (а не сверхъестественного) объяснения, так и в предельной ссылке на чисто природное (до- социальное, предысторическое, долингвистическое и т. д.) состояние. Как таковое поле анализа, генеалогической регрессии, объ- 10 яснения функционирования открыто в требовании природности. Мы не хотим сказать, что именно Руссо открыл это поле и это требование. Мы только хотим по некоторым признакам распознать, что он включен в это открытие, историю и систему которого еще надо будет создать. Сложность задачи такова, и таково is затребованное теоретическое и методологическое обновление, что эта фиксация знаков может привязать, приписать, расположить их только в качестве вешек.

Жак Деррида шШЛ Поля философии

Прежде чем задаваться вопросом, не являются ли естественная природность и естественное происхождение все еще теологи- 20 ческими функциями в дискурсе Руссо — и вообще в любом дискурсе, — уточним критику, адресованную Кондильяку. Можно было бы показать — но здесь это не входит в мои цели, — что метод Кондильяка в его основании не настолько сильно отличается от метода Руссо и что теологическая ссылка вполне согласуется 25 со стремлением к естественному объяснению: «Адам и Ева не были обязаны опыту отправлением действий своей души, и, выходя из рук Бога, благодаря сверхъестественной помощи они оказались в состоянии думать и сообщать друг другу свои мысли.

Но я предполагаю, что через какое-то время после потопа два разнопо- зо лых ребенка заблудились в пустыне, прежде чем познакомились с использованием того или иного знака. Право на такое предположение у меня есть благодаря приведенному мной факту. Да и кто знает — нет ли какого-нибудь народа, который был бы обязан своим происхождением только такому событию? Да будет мне 35 позволено сделать такое предположение; вопрос в том, как такой рождающийся народ создал себе язык...» И далее, в конце примечания: «Я предполагаю наличие двух детей, испытывающих необходимость придумать даже самые первые знаки языка, именно потому, что я решил, что недостаточно философу сказать, будто 40 что-то случилось сверхъестественным путем, и что его долгом является объяснение того, как это могло бы случиться естественными путями » . Я выделяю курсивом это сослагательное наклонение, которое поддерживает всю научность заданного плана.

Следовательно, Кондильяк не отказывается ни от естественного объяснения, ни от того, чтобы связывать вопрос происхож-дения языков с вопросом о происхождении обществ. Теологическая достоверность совмещается с естественным объяснением согласно достаточно классической схеме, в которой понятия 5 природы, опыта, творения и падения абсолютно неразделимы. (Наиболее замечательный пример подобной «системы» — это, несомненно, система Мальбранша, которого я здесь вспоминаю только по причине его хорошо известного влияния на Руссо.) Событие потопа, аналогию которого мы найдем и у Руссо, вы- ю свобождает здесь функционирование естественного объяснения.

Женевский лингвистический круг

Это не мешает Руссо размежевываться с Кондильяком тогда, когда он упрекает его в том, что тот принимает в качестве данного как раз то, что требуется объяснить, «а именно некое уже is установленное между изобретателями языка общество...». Руссо не столько упрекает Кондильяка в отвержении любой модели естественного объяснения — что было бы несправедливо, — сколько в том, что тот не радикализировал понятие природы: Кондильяк будто бы не спускается К ЧИСТО Природному СОСТОЯ- 20 нию, отправляясь от которого можно было бы анализировать возникновение языка: «Да будет мне позволено на мгновение обратить внимание на затруднения происхождения языков.

Я мог бы удовлетвориться здесь цитированием исследований, сделанных в этой области г-ном аббатом де Кондильяком, которые пол- 25 ностью подтверждают мое ощущение и которые, быть может, составили мое первое представление об этих затруднениях. Но поскольку то, как этот философ разрешает придумываемые им самим трудности относительно происхождения установленных знаков, показывает, что он предположил то, что я ставлю под зо вопрос, а именно некое уже установленное между изобретателями языка общество, я считаю необходимым, отсылая к его размышлениям, присовокупить к ним мои...»

Получается, Кондильяк допустил то, что Руссо чуть далее называет «ошибкой тех, кто, рассуждая о Природном Состоянии, 35 переносит в него идеи, заимствованные в Обществе...».

Следовательно, чисто научное стремление отмечалось бы решением использовать только естественные причины. Таков мотив, которым открывается «Опыт о происхождении языков» в своем первом параграфе: «Чтобы ответить, необходимо дойти до 40

какой-то причины, которая связана с местными особенностями и которая предшествовала бы самим нравам: поскольку речь является первым общественным установлением, своей формой она обязана только естественным причинам». Итак, даже не вдава- 5 ясь в содержание естественной генеалогии, предлагаемой Руссо, отметим, что указанный выше «эпистемологический разрыв» парадоксальным образом соответствует разрыву в поле естественной причинности. Если «речь», «первое общественное установление, своей формой обязана только естественным причинам», ю последние сами действуют как силы разрыва с природой, таким образом, естественно устанавливая порядок, радикально гетерогенный естественному порядку. Так были бы выполнены два внешне противоречивых условия задания научного поля и научного предмета, в данном случае языка, — естественная причин- 15 ность, непрерывно естественная, и разрыв, обнаруживающий неустранимую автономию и оригинальность определенной области. Вопрос происхождения как бы подвешивается сам собой, не требуя больше непрерывного генеалогического описания, реального и естественного, оказываясь теперь уже только указате- 20 лем внутреннего структурного описания.

Жак Деррида шВШ Поля философии

Все это, конечно, не обходится без некоторых сложностей и некоторого видимого несоответствия, в котором Руссо не преминули обвинить. Сделать это было тем более легко, что, как кажется, он и сам много раз отказывается от естественного объяснения 25 и допускает некоторое силовое — катастрофическое — вторжение в сцепление естественной причинности. Произвольное вторжение, вторжение произвола. Решение, только благодаря которому произвол и договоренность смогли установиться; его необходимость можно найти везде, где удостоверяется понятийность, зо организованная вокруг противоположности природа/произвол и т. д. Прежде чем определять необходимость этого разрыва и этого — по крайней мере, внешнего — провала, прежде чем подчеркивать научную и эвристическую мотивацию, которая здесь

совмещается со своей противоположностью, напомним вкратце хорошо известные места их проявления.

Попробовав в вымышленной истории вывести язык из пер-вичного рассеяния в чисто природном состоянии, из биологического ядра, объединяющего мать и ребенка , Руссо должен отсту- 5 пить и представить «эту первую трудность побежденной»: «Обратить внимание также на то, что, поскольку Ребенок должен объяснять все свои нужды и, следовательно, ему нужно сказать Матери больше, чем Матери ему, именно он должен приложить больше усилий к изобретению, а используемый им язык в значи- ю тельной степени должен быть его собственным творением; что увеличивает количество языков настолько, сколько существует людей, чтобы на них говорить, чему также способствует бродячая и кочевая жизнь, которая не позволяет ни одной идиоме закрепиться; ведь утверждение, будто мать диктует своему ребенку 15 слова, которыми он должен будет пользоваться, чтобы попросить у нее ту или иную вещь, хорошо подходит, чтобы показать, как обучают уже образованным Языкам, но ничего не сообщает о том, как они образуются. Положим эту первую трудность побежденной — освободим на мгновение огромный промежуток, 20 который должен был обнаружиться между чисто природным состоянием и потребностью в Языках; и предполагая их необходимыми, будем искать, как они могли начать устанавливаться. Новая трудность еще хуже предыдущей: поскольку, если люди нуждались в речи, чтобы научиться мыслить, они еще больше is нуждались в умении мыслить, чтобы найти искусство речи...» (курсив мой. — Ж. Д.).

Женевский лингвистический круг

И далее, когда в предположении он принял за данное «огромный промежуток, который должен был обнаружиться между чисто природным состоянием и потребностью в Языках» и реше- 30 ние круга, требующего наличия речи до мысли и мысли до речи, Руссо здесь должен снова, в третий раз, отступить перед третьей сложностью; на этот раз он даже вынужден притвориться, будто отказывается от естественного объяснения, дабы использовать гипотезу божественного установления. Верно, однако, ЧТО 35 в интервале между предположением и видимым отступлением он предложит целую теорию языка — функциональную, систематическую, структурную теорию, развитую по случаю и под предлогом генетического вопроса, фиктивной проблематики происхождения. 40

Следует сблизить формулировку внешнего отступления, данную в «Рассуждении» в момент появления третьей сложности («Что касается меня, испуганного умножающимися сложностя-

ми и убежденного почти доказанной невозможностью того, чтобы Языки могли родиться и установится чисто человеческими средствами, я предоставляю любому желающему предпринять обсуждение этой сложной проблемы: что было более необходи- 5 мо — наличие уже согласованного Общества для установления Языков или наличие уже изобретенных Языков для установления Общества» [р. 151]), с той формулировкой из «Опыта», в которой, столкнувшись с необходимостью признать необъяснимое и непредвиденное вторжение при возникновении языков (при пе- 10 реходе от неартикулированного крика к артикуляции и соглашению), Руссо цитирует, не критикуя ее, но и не принимая, а просто чтобы проиллюстрировать сложность естественного объяснения, теологическую гипотезу отца Лами: «Во всех языках наиболее живые восклицания являются неартикулированными; крики, сто- is ны — это просто изменения голоса; немые, т. е. глухие, издают

только неартикулированные звуки. Отец Лами даже не может представить, что люди когда-либо смогли бы изобрести другие звуки, если бы Бог специально не научил их говорить»1.

-е-

Три трудности имеют одну и ту же форму — круг, в котором 20 традиция (или передача) и язык, мысль и язык, общество и язык предшествуют друг другу, постулируют существование друг друга и взаимно производят друг друга. Но эти внешние и внешне 8 признанные затруднения обладают изнанкой, эквивалентом ко-

| торой они в каком-то смысле являются. Дело в том, что круг —

-6- 25 как порочный и логический круг — в то же самое время задает

| строго ограниченную, закрытую и оригинальную автономию

— поля. Нет входа в этот круг, он закрыт, мы всегда уже установи

лись в нем, он всегда уже начал увлекать нас своим движением, в какой бы точке в него ни войти, — именно потому, что он посред- зо ством движения непрерывной причинности формирует совер-

8: шенно не выводимую ни из чего фигуру чего-то, отличного от са-

о_ о_ о.

1 «Опыт», гл. IV. По вопросу отца Лами я отсылаю к исследованию Женевьевы Роди-Леви (Rodis-Lewis, Genevieve. Un th6oricien du langage au XVIIе si?cle; Bernard * Lamy// Le Frangais modeme, janvier 1968, p. 19-50). В «Исповеди» Руссо напоминает

о том, чем он обязан отцу Лами: «Один из моих любимых авторов, произведения которого я по-прежнему с наслаждением перечитываю» (р. 238). И немного выше: «Вкус к нему [г-ну Саломону] распространился на рассматриваемые им темы, и я начал искать книги, которые могли бы мне помочь лучше его понимать. Больше всего мне подходили те, что соединяли благочестие с науками; в числе таких книг особенно выделялись Оратория и Пор-Рояль. Я принялся их читать или, скорее, их пожирать. Попала мне в руки и книга отца Лами под заглавием “Беседы о науках”. Это было некое введение в познание книг, которые исследовали эти вопросы. Я прочел ее и перечитал сотню раз; я решил сделать ее моим руководством» (р. 232). Можно было бы привести более одного схождения этих двух теорий языка, особенно в вопросе отношений речи и письма. В «Риторике» отца Лами можно прочесть: «Слова на бумаге — это как мертвое тело, распростертое на земле. В устах того, кто их произносит, они действенны; на бумаге они безжизненны, неспособны породить то же действие» (р. 285). А также: «письменное рассуждение мертво», «тон, жесты, выражение лица говорящего поддерживают его слова» (цит. по: Rodis-Lewis, op. cit., p. 27).

мого себя. Некое абсолютное начинание абсолютного вторжения решительно прочертило его, одновременно открыв и закрыв. Общество, язык, договоренность, история и т. д. образуют вместе со всеми возможностями, которые связаны с ними, определенную систему, организованную целостность, оригинальность, которая 5 сама может стать предметом определенной теории. По ту сторону своих негативных и стерилизующих эффектов, по ту сторону вопроса, на который он, как кажется, не может ответить, «логический круг» позитивно отграничивает эпистемологический круг, определенное поле с его особыми объектами. Исследование это- ю го поля как такового обусловлено тем, что в определенном пункте генетическое или фактуальное выведение прерывается. Идеальная генеалогия или структурное описание — таков проект Руссо. Процитируем еще один раз этот текст: «Начнем с того, что устраним все факты, которые не касаются вопроса. Исследова- is ния, в которых можно приблизиться к этой теме, следует принимать не за исторические истины, а только лишь за гипотетические и условные рассуждения, более способные прояснить Природу вещей, нежели показать действительное происхождение, и подобные тем, что постоянно создают наши Физики относительно 20 образования Мира» (р. 132-133).

Женевский лингвистический круг

Это объясняет в «Опыте» абсолютно непредвидимое вмешательство того «легкого движения » пальца, которое дает рождение обществу и языкам. Поскольку система Природы не могла выйти сама из себя, не могла сама собой выйти из себя (второе 25 «Рассуждение», р. 162), т. е. не могла самопроизвольно прерваться, необходимо было, чтобы некая совершенно внешняя причинность вызвала — произвольно — этот выход, который есть не что иное, как именно возможность произвольного. Но эта внешняя и произвольная причинность тоже должна была бы действовать зо естественными или квазиестественными путями. Причинность разрыва должна была бы быть одновременно естественной и внешней чисто природному состоянию, внешней именно состоянию природы, т. е. тому состоянию природы, которое соответствует природному состоянию. Только некая земная революция ъъ или, скорее, катастрофа земной революции может дать образец такой причинности. Это самый центр «Опыта»: «Предположите вечную весну на земле; предположите, что везде много воды, скота, пастбищ; предположите, что люди, выходя из рук природы, оказываются рассеяны среди всего этого. 40 Я не представляю себе, как они могли бы отказаться от своей изначальной свободы и бросить обособленную пастушескую жизнь, столь соответствующую их природной кротости, дабы безо всякой нужды навязать себе рабство, труды, горести, неотделимые ОТ общественного СОСТОЯНИЯ. Тот, КТО хотел, чтобы человек был 45

общественным, тронул пальцем ось земного шара и наклонил ее по отношению к оси вселенной. Я вижу, как при этом легком движении пальца изменяется лицо земли и определяется призвание человеческого рода: вдали я слышу радостные крики обезумев- 5 шей толпы; я вижу, как возводятся дворцы и города; я вижу, как рождаются искусства, законы, торговля; я вижу, как образуются народы, как они, подобно морским волнам, распространяются, растворяются, идут друг за другом; я вижу, как люди, собравшись в нескольких местах своего жилища, чтобы пожирать друг ю друга, превращают остальную часть мира в ужасающую пустыню, достойный памятник общественного единения и полезности искусств»1.

о_

cfc

-©

СХ

-0-

<х

Этот вымысел обладает тем преимуществом, что описывает модель объяснения выхода природы из себя\ этот выход является is одновременно абсолютно естественным и абсолютно искусственным, он должен одновременно уважать и нарушать природную законность. Природа сама обращается, а сделать это она может, только опираясь на точку, абсолютно внешнюю ей самой, т. е. на силу, одновременно ничтожную и бесконечную. При этом такая го модель сохраняет гетерогенность двух порядков или двух момен-тов (природы и общества, не-языка и языка и т. д.) и согласует — руководствуясь тем, что в другом месте мы проанализировали, используя термин дополняемость 2, — непрерывное и разрывное. Поскольку абсолютное вторжение, не- 25 предвиденная революция, которая сделала возможными язык, установление, артикуляцию, произвол и т. д., в то же время лишь развернула потенциальности, уже присутствовавшие в чисто природном состоянии. Как сказано во втором «Рассуждении», «...способность к совершенствованию, общественные доброде- зо тели и другие способности, полученные Естественным человеком 8: как потенции, никогда не могли развиваться сами по себе... Для

этого они нуждались в непредвиденном содействии многочисленных внешних причин, которые могли никогда и не появиться и без g которых он навсегда остался бы в своем первоначальном состоя-

й 35 НИИ» (р. 162).

Понятие потенциальности , следовательно, обеспечивает функцию связности и сшивки двух расходящихся порядков, как и двух темпоральностей — неощутимого продвижения и резкого разрыва, — которые отмеряют переход от природы 40 к обществу3. Но даже если понятия чистой природы и потенци-

Гл. 10. См. также фрагмент «Влияние климата на цивилизацию» (L*influence des climats sur la civilisation, PI. t. Ill, p. 531) и De la grammatologie («О грамматологии»), p. 360 sq.

Ibid.

Постоянно отмечая абсолютный разрыв, который должен — теоретически и структурно — разделять природу и язык или общество, Руссо указывает на «невооб-

альности, как и исходное движение пальца, все еще могут дополнять теологическую гипотезу, даже если в других местах призывается божественное Провидение, все равно Руссо претендует на то, что в теории, на некой поверхности своего дискурса, может обойтись без всякого сверхъестественного объяснения И, 5 заключая в скобки любую историю и любую фактуальную хронологию, предложить структурный порядок происхождения и функции языка. Действуя так, соблюдая несводимый порядок языка и общества, он ставит его в соотношение и постоянно поддерживает его в соответствии с порядком природы и, прежде 10 всего, с геологическим или географическим порядком этой природы. Поэтому типология языков в «Опыте» будет выстроена по образцу общей типологии, и в происхождении языков будет учитываться «местное отличие» (гл. VIII). Противоположности юг/север соответствует противоположность ЯЗЫКОВ страсти И 15 языков нужды, которые различаются преобладанием в одном случае артикуляции, а в другом — акцентуации, в одном — согласных, а в другом — гласных, в одном — точности и чистоты, в другом — метафоры. Одни — языки севера — больше подходят для письма, а вторые его естественным образом сторонятся. 20 Итак, у нас получается последовательность корреляций. На полюсе начала, в непосредственной близости от рождения языка образуется цепочка рождение-жизнь-юг-лето-жара-страсть- акцентуация-гласные-метафора-песня и т. д. На другом полюсе, по мере того, как мы удаляемся от начала: упадок-болезнь- 25 смерть-север-холод-разум-артикуляция-согласные-чистота- проза-письмо. Но благодаря некоему странному движению, чем больше мы удаляемся от начала, тем больше мы тяготеем к возвращению к тому, что предшествует началу, к природе, которая еще не пробудилась для речи и для всего того, что рождается с зо ней. Между двух полярных последовательностей упорядоченные отношения дополняемости: вторая последовательность добавляется к первой, чтобы заменить ее, но также и чтобы восполнить ее недостаток, чтобы добавить к ней нечто новое, прибавку, нечто Привходящее, избыток, который не должен был бы ПОЯВИТЬ- 35 ся. Действуя так, она будет образовывать новый недостаток или усугублять прежний, что потребует нового дополнения и т. д. Та же самая логика работает в классификации — исторической и систематической — разных типов письма: трем этапам человека в обществе (дикие народы, варварские и культурные) соответст- 40 вуют три типа письма (пиктографическое письмо, идеографиче-

Женевский лингвистический круг

разимые тяготы и бесконечное время, которых должно было стоить первое изобретение Языков» («Рассуждение», р. 146) и на «почти неощутимое начальное продвижение»; «поскольку чем медленнее события следовали друг за другом, тем легче их описать» (р. 167).

ское, фонетическое)1. Но, хотя письмо упорядоченно соотносится с состоянием языка («Другое средство сравнить языки и судить об их древности извлекается из письма» — «Опыт», гл. V), его система образует независимую в своей внутренней организа- 5 ции и в своем основании целостность: «Искусство письма вовсе не связано с искусством говорить. Оно зависит от потребностей совсем иной природы, которые рождаются раньше или позже в связи с обстоятельствами, не имеющими никакого отношения к продолжительности жизни народов» (ibid.). ю Таковыми являются мотивы открытия лингвистического поля, если свести их к наиболее общей и наиболее бедной схеме. Выполнил ли сам Руссо и причем в одиночку это открытие, или же он уже был захвачен им и включен в него? Этот вопрос еще недостаточно разработан, термины, в которых он поставлен, еще черес- 15 чур наивны, альтернатива чересчур груба, чтобы можно было попытаться дать здесь ответ. Ни одна проблематика и ни одна методология не представляются нам сегодня способными успешно помериться с теми трудностями, которые действительно заявляются в этих вопросах. Поэтому, не слишком рискуя, можно ска- 20 зать, все так же помечая вешку на нашем пути, что, несмотря на массу заимствований, сложную географию источников, зависимое положение в своей среде, то, что эмпирически вычленяется для нас под рубрикой «произведение Жан-Жака Руссо», позволяет нам прочесть относительно оригинальное и относительно 25 систематическое усилие, направленное на отграничение поля лингвистической науки. Бедность этих тезисов, быть может, будет легче принять, если подумать сегодня о тех неосторожных шагах, даже о тех глупостях, от которых они нас предохраняют — по крайней мере, временно, зо Конечно, речь не шла о сравнении содержания лингвистиче- 8: ского знания, открытого в таком поле, с содержанием современ-

с;

-©-

сх

с;

g ного лингвистического знания. Но несоразмерность, которая

cj- сделала бы такое сравнение смешным, — это несоразмерность

g содержания: она резко сокращается, когда речь заходит о теоре

мі; 35 тических намерениях, совпадениях, фундаментальных понятиях.

<< | >>

↑

Источник: Деррида.Ж. ПОЛЯ ФИЛОСОФИИ. 2007

Еще по теме Женевский лингвистический круг0:

- Античная философия - Восточная философия - История философии Возрождения - История философских учений - Логика - Немецкая классическая философия - Основы философии - Политическая философия - Русская философия - Современные философские исследования - Философия культуры - Философия образования - Философия религии - Философская антропология - Философы - Экзистенциализм - Этика -

- Антропология - Астрономия - Безопасность жизнедеятельности - Библиотечное дело - Биология - Военное дело - География - Зоология - История - Культурология - Литература - Математика - Медицина - Педагогика - Политология - Право России - Право України - Психология - Религоведение - СМИ и журналистика - Социология - Технические науки - Транспорт - Физика - Философия - Финансы - Экология - Экономика - Этнография и демография - Юриспруденция - Языкознание -