СТАТЬЯ ВТОРАЯ

Переходя к разъяснению молодежи практически революционной деятельности, автор «Государственности и анархии» останавливается на двух главных и, по его мнению, противоположных направлениях, которые «выделяются теперь из общей неурядицы мыслей».

Одно направление более миролюбивого и подготовительного свойства, другое — «боевое, бунтовское».

ниєм разве немногих счастливых случаев, большинство между ними дальше начала не пойдет, не будет в силах идти» (стр. 19).

Итак, путь медленного и постепенного подготовления, путь пропаганды отрицается нашим автором самым решительным образом. Никаких сомнений и недоразумений на этот счет быть не может. Прекрасно. Но что же взамен этого предлагается молодежи? Что она должпа делать?

Заниматься пропагандой, подготовлением и развитием в народе «духа общения».

Как так, но ведь сейчас только автор доказывал, что именно этим-то и не нужно заниматься? Возможна ли такая грубая, такая очевидная непоследовательность?

А вот слушайте и вы убедитесь в ее возможности.

«Народ наш,— говорит автор,— явным образом нуждается в помощи» — в помощи нашей революционной молодежи.

8*

115

«Народ находится в таком тяжелом положении, что ничего не стоит поднять любую деревню,— говорит ав-тор,— однако,— замечает он,— частных вспышек недо-статочно. Надо поднять вдруг все деревни» (стр. 19). Но деревни разъединены, разрознены; они не живут общей жизнью, между ними не существует никакой солидарно-сти. Автор вполне с этим соглашается и видит в этом «главный недостаток, парализирующий и делающий до сих пор невозможным всеобщее народное восстание» (стр. 20). Потому он предлагает молодежи заняться прежде всего объединением замкнутых, местных, крестьянских миров. «Нужно,— говорит он,— связать лучших крестьян этих деревень, волостей и по возможности областей» (каких это областей?); затем «надо убедить их, а через них, если не весь народ, то по крайней мере значительную и наиболее энергичную часть его, что для целого народа, для всех

деревень, волостей и областей в целой России, да также и вне России, существует одна общая беда, а потому и одно общее дело». Наконец, «необходимо, чтобы села, волости и области сгязались и организовались по одному общему плану...»

Задача, как видите, нелегкая. Но это еще не все. «Прямая обязанность нашей революционной молодежи противодействовать недостаткам народного идеала и употребить все усилия, чтобы побороть их в самом народном сознании» (стр. 19).

Мы уже видели, что недостатки эти, по мнению автора, заключаются в религиозном и политическом фатализме русского народа, в его привязанности к патриархальному складу жизни и, наконец, в его чересчур коммунистических воззрениях па отношения лица к миру, общине.

Но, быть может, вы согласны ждать — ждать десяток лет, ждать целые века? Но в таком случае почему же вы не одобряете того пути, который предлагают «миролюбивые» пропагандисты? Почему вы находите их путь утопическим, а свой практическим; почему один вы называете «подготовительным», а другой — «бунтовским»? Переде- лать народные идеалы, вселить в народ сознание его силы, связать в одно целое разрозненные села, волости и области,— неужели вы полагаете, что это можно сделать скорее и легче, чем развить его, говоря словами редактора «Вперед!»*, «до понимания им своих нужд и потребностей, средств, задач и условий социальной революции»?

Но каково же положение молодежи? Чему она должна верить? Верить ли ей тому, что путь постепенного, медленного подготовления народа к революции, путь пропаганды, ставящей своею целью расширение и очищение народных идеалов, что это путь утопический, что, идя по нему, ни-когда никуда не придешь,— или же она должна верить, что только от него следует ждать спасения? (стр.

И добро бы эти друг друга уничтожающие положения защищались людьми различных направлений, а то нет,— их высказывает один и тот же человек в одной и той же книге, иа одной и той же странице...

Однако мы не должны этому удивляться. Теория, противоречивая в своих принципиальных основаниях, неизбежно должпа привести к противоречивым практическим выводам. Теория, как мы показали выше, постоянно виляет между Сциллой и Харибдой — между метафизическим идеализмом и грубым житейским реализмом. Соблазнительная (для старцев, конечно) сирена-метафизика шепчет ему в уши, что в народе живет какой-то вечный идеал, «который способен осмыслить народную революцию, дать ой определенную цель...» (стр. 7); она уверяет его, что этот идеал есть идеал анархии, идеал полного и абсолютного господства фихтевского я, освободившегося от всякого внешнего принуждения, сбросившего с себя узы всякой власти и, кроме своего личного интереса, ничего не знающего и не признающего. Поверив на слово вероломной сирене, очарованный ее фантастическими бреднями, автор зовет молодежь идти в ряды идеализированного парода и немедленно поднимать его па бунт, «стать па бунтовской путь». Но тут является иа сцену грубый реализм и бесцеремонно сметает карточные домики метафизики: не верь, говорит он, эта старая, беззубая баба, красами которой ты соблазнился, все тебе наврала. Если и есть в пароде такая штука, которую тебе угодно называть «идеалом», то «этот идеал страдает столь существенными недостатками», что во имя его начатое народное движение никогда не оканчивалось и теперь не может окончиться успешно (см. стр. 19). Ты жестоко также ошибаешься, воображая, со слов выжившей из ума бабы, будто народ наш чувствует расположение к анархии, как ты ее себе представляешь. Напротив, его общественное миросозерцание, выработанные им формы общественной жизни, его личные и семейные отношения — все идет вразрез с твоей анархией. «Община — его мир. Она не что иное, как естественное расширение его семьи, его рода. Поэтому в ней преобладает то же патриархальное начало, тот же гнусный деспотизм и то же подлое послушание, а потому и та же коренная несправедливость и то же радикальное отрицание всякого личного права, как и в самой семье» (стр.

Ввиду этих весьма малоутешительных для анархии указаний опыта автор пускается в разъяснения слов «бунтовской путь».

Оказывается, что «стать на бунтовской путь» совсем не значит идти в народ да и начать его сейчас же бунтовать. Нет, это значит — исправлять недостатки народного идеала, т. е. перевоспитать народ в духе анархического символа и затем сплотить в один крепкий союз разрозненные «села, волости и даже области», союз, действующий «по одному общему плану и с единою целью», т. е. подчиняющийся одному общему, верховному руководству, ОДНОЙ- общей, верховной власти.

Но, однако, позвольте, как же это так? С одной стороны, вы советуете молодежи убеждать народ во вреде всякого господства, всякого авторитета, всякой власти, развить в нем сознание «личного права», с другой — вы рекомендуете ему сплотить разрозненный крестьянский мир в одно целое, подчиняющееся единому общему руководству, преследующее единую общую цель. О, праведное нобо, за какого же прирожденного болвана считаете вы наш бедный русский народ, тот самый народ, пред которым вы только что преклоняли ваши колени, которому вы воскуряли фимиамы, которого вы называли вашим богом! Неужели вы воображаете, что в его голове так мало здравого смысла, что он но в состоянии будет понять ваших противоречий? Неужели вы думаете, что вы можете заставить его поверить, будто всякая власть портит всякое дело, и в то же время привести его к сознанию необходимости подчиниться, для успеха революционного движения, какому-то общему, единому руководству, какой-то власти?

Или же вы уж чересчур просты, или ваше идолопоклон-ство перед народом — чистейшее лицемерие, грубый и недобросовестный обман.

Всякая организация, предполагающая какое-то общее руководство, какой-то центр, из которого исходят распоряжения и наблюдения за их исполнениями, который связывает разрозненные части в одно целое, всякая такая организация — построена ли она на началах федеративных или централистических, т. е. сидят ли в ее центре несколько полновластных диктаторов или только депутаты, пред-ставители местных групп, ограниченные своими man-date6,— всякая такая организация по существу своему есть организация авторитарная, а следовательно, анти-анархическая.

Неужели и здесь для вас не очевидны ваши самоироти- воречия? И не удивительно ли, как это могут уживаться в одной голове столько идей, друг друга уничтожающих? Как может один человек наделать столько логических ошибок, впасть в такую массу противоречий?

Нет, для таких замечательных подвигов в области «анархии мысли» сил одного человека было бы слишком недостаточно. Тут необходимо содействие многих «умов», тут нужна коллективная работа. И действительно, указанные здесь заблуждения, ошибки и противоречия не составляют личной, неотъемлемой собственности автора «Государственности и анархии». Это общее достояние целой группы людей, целой партии. Чтобы убедиться в этом, стоит только просмотреть другое произведение того же направления, излагающее, подобно первому, анархическое profession de foi и адресованное к «русским революционерам» от Революционной общины русских анархистов.

Казалось, было бы очень трудно превзойти в непоследовательности анархистов, называющих себя «социально- революционной партией», но «русские анархисты революционной общины» преодолели эту трудность и преодолели самым блистательным образом. Начинают они свою «правдивую исповедь» (их собственное выражение) с торжест-

Beililbtx заявлений, что «революции делаются пародом», что «истинная революция только среди народа», что «наше (т. е. анархистов) место только среди него; как у нас, так и у тебя (т. е. русского революционера) нет и пе может быть имени, не может быть тени тщеславных надежд». «Оставим,— восклицают они,— славу, громкое имя, тщеславие, честолюбие врагам народным, лжецам и мистификаторам/» (стр. 4, 5). «Всякое влияние, кроме из самого народа исходящего и в пароде пребывающего, может только направить массы по ложному пути, обмануть и развратить их». «Всякий из нас должен понять, что в деле революции самый знающий и самый умный человек, даже гений, может дать массам лишь то, что они заключают в себе...» «Только та революция восторжествует, где учителей не будет!» (стр. 12, 13, 14).

Как бы должен был поступить человек, действительно убежденный в непреложной истине вышеприведенных афоризмов?

Очевидно, он должен бы был, смиренно склонив голову, стать в ряды народа и сказать ему: батюшка-народ, прими меня в твою среду: учить мне тебя нечему, потому что все, что я зпаю, «уже заключается в тебе самом», влиять на тебя я тоже не желаю, потому что всякое влияние, «не из народа исходящее и не в народе пребывающее», может только развратить тебя и обмануть; делай революцию салі, как знаешь и как умеешь, помощников и учителей тебе ника-ких не надо,— и все, что ты сделаешь и скажешь, так тому и быть должно; я же вполне и беспрекословно отдаюсь в твое распоряжепие, отказываюсь от «своего имени» и от «тщеславных надежд».

Да, так бы поступил человек последовательный.

А что бы сделал человек непоследовательный? Да как раз обратное. Вскарабкавшись на ходули и гордо подняв голову, он диктаторским тоном возвестил бы народу: «Народ! слушай! я такой-то, отечество мое — всемирная революция: до сих пор, правда, у меня его еще нет, но ты должен мне его дать, ты должен сделать всемирную рево-люцию. Я желаю и требую, чтобы эта всемирная революция уничтожила то-то и то-то, чтобы на место уничтоженного она установила такие-то и такие-то учреждения. Если же ты, хамово отродье, осмелишься меня не послушать и не последуешь моим указаниям, то ты у меня тогда смотри! Я буду следить за тобою зорко, и мое орудие против тебя «будет самое энергичное». Запомни при этом, что, пока ты не можешь устроить «всемирной революции», ты должен сидеть смирно и чтобы не пикнуть» .

Вот так именно и поступила «революционная община русских анархистов». Забыв все, что она только что говорила о бесполезности учить народ, о вредности всяких посторонних, не непосредственно из народа исходящих влияний, о необходимости предоставить революционное дело самому народу и т. д. и т. д., она, торжествепио воссев иа свой треножник, с самодовольным пафосом декретирует: «Мы, божието милостью община анархистов, считаем необходимым:

«Разрушение всех религиозных, политических, юридических, экономических и социальных (а будто все вышеперечисленные учреждения не социальные?) учреждений...»

«Создание самостоятельной и совершенно свободной организации освобожденных масс».

«С точки зрения отрицательной или разрушающей, мы хотим: уничтожения, банкротства (!?), полной ликвидации государства... уничтожения всякого вмешательства в платеж долгов коллективных или частных, в передачу наследств; уничтожения всех налогов, уничтожения всей высшей и низшей государственной администрации, унич-тожения сословий, бюрократии, армии, магистратуры (?), полиции, университетов, духовенства; уничтожения монополий, привилегий, личной собственности...»

«С точки зрения положительной... мы считаем необхо-димой организацию революционных групп в революционные общины; каждая община должна послать своих выборных со строго определенными поручениями в очаги (?) революции; затем как эти общины, так и эти очаги должны составить из себя федерации, должны постоянно поддерживать баррикады... на всех точках восставших стран (!?)... Долами федерации должны заправлять выборные, которые с этой целыо разделяются на совершенно независимые группы, взаимно дополняющие и помогающие друг другу, например: группы, заведующие продовольствием, революционной защитой, организацией труда, предварительным задержанием капиталов, временной отдачей капиталов и инструментов работы в руки сельских и промышленных товариществ, путями сообщения, меной (?), просвещени-ем и т. д.» (стр. 4—8).

Вот чего мы, божиею милостью революционная община русских анархистов в Женеве и проч. и проч., желаем и требуем. Мы требуем также, чтобы у народа пе было никаких учителей (кроме нас, конечно) и чтобы он не поддавался никакому (кроме нашего) «не из него исходящему влиянию»».

Все это прекрасно. Но достоверно ли тебе известно, община анархистов, что твои требования и желания совпадают с требованиями и желаниями народа? Неужели ты, которая, по-видимому, так уважаешь народный разум,— неужели ты хоть единую секунду можешь думать, что народ, если бы он когда-нибудь мог узнать о твоих требованиях и желаниях, не расхохотался бы над ними и над тобою гомерическим смехом? Не нужно иметь ни особой проницательности, ни обширных знаний и глубокого ума для того, чтобы совершенно ясно видеть и понимать, что ты сама не знаешь, чего хочешь. Ты хочешь, чтобы никакой власти не было, и в то же время ты проектируешь федеративное государство с выборными от общин, с кучей всевозможных и даже невозможных министерств. Ты хочешь, чтобы эти министерства взаимно дополняли друг друга, и в то же время, чтобы они были совершенно независимы друг от друга. Ты хочешь уничтожить личную собственность и в то же время требуешь, чтобы «в передачу наследств никто не вмешивался», т. е. чтобы частное лицо могло оставлять после себя наследство, кому оно вздумает.

Ты хочешь уничтожения всех налогов и создаешь министерство народного продовольствия, путей сообщения, просвещения и т. п. Чем же эти министерства будут заведовать и чем они будут управлять, если общины не должны ничего давать ни на народное продовольствие, ни на просвещение, ни на содержание путей сообщения? Ты хочешь уничтожить государство и хочешь в то же время его банкротства. Как будто уничтоженное государство может обанкротиться? Ты хочешь уничтожения «всех существующих экономических и социальных учреждений» и в то же время оставляешь самое основное, существенное из всех учреждений — мену. Ты хочешь... но возможно ли перечислить все твои противоречивые желания, все твои непоследовательности, все твои ребячески наивные выходки? Нам бы пришлось тогда растянуть нашу статью на целый том.

Однако мы не можем расстаться с этим курьезным продуктом нашей революционной мысли, не упомянув еще об одном, без сомнения, самом комическом требовании русских анархистов.

Всякому, конечно, известно, что существуют такие наивные люди, которые серьезно убеждены, что социаль-ная революция может быть осуществлена посредством бумажных декретов, которые верят, что если сегодня будет издан декрет, упраздняющий государство, церковь и семью, то назавтра ни от государства, ни от церкви, ни от семьи и следа никакого не останется. Анархисты отно-сятся к этим бумажным революционерам с глубочайшим презрением. Судя по этому презрению, можно было бы думать, что сами они не имеют с ними ничего общего, что сами они хотят не бумажной, а настоящей революции. И что же, однако, оказывается? Оказывается, что они-то именно и хотят сделать революцию единственно посредством бумажек: «Ближайшим средством для этого (т. е. всеобщего разрушения) мы, божиею милостью община анархистов, считаем: истребление всех свидетельств ренты, собственности, ипотек, денежных знаков, концессий, брачных и других свидетельств, паспортов, метрик и всяких гербовых бумаг» (стр. 6).

Чем же они отличаются от бумажных революционеров? Только тем, что последние хотят все уничтожить, прибавя к числу обращающихся в обществе гербовых бумаг еще несколько, а анархисты хотят все уничтожить, спалив огнем всю гербовую бумагу. Но не та же ли это глупость, только под другим соусом?..

О, бедная русская революционная мысль, в какие непроходимые дебри самопротиворечий, нелепости и бессмыслиц ты забрела! Очнись, одумайся, стряхни с себя всю эту напускную глупость, выбирайся скорее из грязного и тинистого болота анархии на твердую почву, а то, пожалуй, ты увязнешь в нем по уши!

Впрочем, мы коснулись еще только самых невинных и безопасных областей этого болота. Произрастающие здесь глупости и бессмыслицы отличаются вообще крайней наивностью и добродушием. Видно, что они вылились, так сказать, прямо от сердца и что люди, их проповедующие, искренно веруют в их непреложную истинность... Потому они не возбуждают в вас никакого другого чувства, кроме разве сожаления. Вы созерцаете их как курьез и невольно говорите про себя: «Прости им, всемилосердный и всепрощающий здравый человеческий смысл, прости им, не ведают, что говорят!»

Но теперь нам предстоит углубиться в такие области анархии мысли, где глупость и бессмыслие теряют свой наивно добродушный характер, где они превращаются в преднамеренную софистику, в обдуманное шарлатанство. Это — области самые опасные: кто раз ступил на них ногой, тому уже трудно выкарабкаться; а между тем они так искусно замаскированы зеленью, что издали имеют даже привлекательный вид. Кажется, перед глазами вашими расстилается свежий, пахучий, зеленый луг. Но подойдите ближе,— и вас охватят со всех сторон болотные миазмы, и вы увидите, что прельщавшая вас зелень — болотная зелень.

Экскурсию эту мы отложим до следующего раза10.