СТАТЬЯ ТРЕТЬЯ

В предыдущих статьях мы разобрали profession do foi двух фракций заграничных анархистов. Мы видели, что советы и поучения, преподаваемые ими русской революционной молодежи, не отличаются пи определенностью, ии последовательностью.

Profession de foi этой фракции, во-первых, выражено в обращении ее к русской социалыю-революциоиной молодежи; во-вторых, в нескольких передовых статьях «Вперед!», принадлежащих автору упомянутого обращения и трактующих о тех же вопросах, о которых трактуется и в нем. Потому хотя брошюра «К русской социально- революционной молодежи» и составляет главный предмет настоящей статьи, но нам придется все-таки ссылаться и на передовики «Вперед!»11.

Брошюра имеет чисто полемический характер: она вызвана другой брошюрой, направленной против редактора «Вперед!»12. В обеих брошюрах личный элемент, личные пререкания играют важную роль. Разумеется, мы их не будем здесь касаться; все личное мы тщательно устраним из нашего анализа. Очистив положения брошюры от полемической соли и дополнив их положениями «передовиков», мы постараемся сгруппировать их в одно связное целое, и, когда это целое явится во всей его калейдоскопической прелести, тогда... тогда пусть читатель сам судит: наше дело будет кончено. Есть такие продукты анархии мысли, которые достаточно констатировать, чтобы избавиться от труда разбирать их.

Первый тезис революционного символа, обращенного к русской молодежи, гласит: «Мы зовем к себе, зовем с собою всякого, кто с нами сознает, что императорское правительство — враг народа русского, что настоящий общественный строй — гибель для России» (см. «К русской соц.- революц. молодежи», стр. б13). На стр. 40 и 44 той же брошюры из числа этих званых исключаются все те социальные революционеры, которые предполагают осуществить социальную революцию посредством захвата полити-

Ческой властй в свои руки или посредством революциогі- ной диктатуры, равно как и те социальные революционеры, которые хотя и отрицают революционную диктатуру и стоят вообще за чисто народную революцию, но допу-скают в своей практической деятельности принцип: цель оправдывает средства.

Как видите, званых много, но избранных мало.

Второй тезис: революция, произведенная меньшинством, не желающим ждать, чтобы большинство само сознало свои потребности, цели и средства революции, не есть революция социальная, народная.

В № 21 и 26 «Вперед!» (1875 и 1876 гг.) автор14 опровергает этот тезис следующим положением: «В целой истории не происходило ни одного вполне сознательного движения. Полное сознание целей и средств существовало в небольших группах и отдельных единицах. Около них стояло множество лиц и групп, в которых ясность сознания постепенно ослабевала... За слоями вполне сознательных, полусознательных и горячо сочувствующих революционеров история подготовила страждущих от старого порядка, способных его ненавидеть».

Так как автор противополагает это большинство революционерам сознательным, полусознательным и просто сочувствующим, то мы вправе предполагать, что оно, по мнению автора, не только лишено всякого сознания, но даже и сочувствовать идеям социальной революции не может, не имея ни малейшего представления о ее целях и средствах.

«Когда,— продолжает он,— сознательные, полусознательные и сочувствующие слои, т. е. революционное меньшинство, объединяется крепкой организацией, то в минуту взрыва к ним неизбежно пристанет масса страдающая, т. е. большинство». Из этих слов ясно, что взрыв, т. е. революция, совершается не большинством, а меньшинством, и первое только «присоединяется» к последнему. Затем дальнейшие судьбы революции будут зависеть, по словам автора, от того, какое знамя выставит меньшинство. Следовательно, революция, произведенная меньшинством, может быть и социальной и народной, если только те сознательные группы, к которым присоединяется бессознательное большинство, будут преследовать социальные идеалы, будут стоять за народные интересы.

Третий тезис: «Нельзя звать народ к восстанию, пока народ не готов» (стр. 21). Готовность же народа к революции определяется степенью его понимания «общественного зла» (стр. 32, 33, 34 и др.). Следовательно, народ лишь тогда будет готов к революции, когда ему «уяснятся его потребности», когда он «поймет суть общественного зла» и усвоит «революционные истины в их практическом применении».

Автор передовых статей «Вперед!» (№ 21) в противность этому утверждает, что надежда довести народ когда-нибудь «до ясного сознания» (сознания общественного зла, своих потребностей, целей, средств революции и проч.) есть надежда утопическая.

Развивая далее эту мысль, автор говорит, что для успеха социальной революции достаточно и того, если будет готово, т. е. спропагандировано, в смысле понимании задач социальной революции, ее необходимости и т. п., одно меньшинство, меньшинство, состоящее из «вполне сознательных, полусознательных и сочувствующих» революционеров. Итак, меньшинство не должно ждать, пока народ будет готов... т. е. сознает, «где его враги, сознает свои права, свои обязанности и свои силы».

А между тем революционеры, которые не хотят ждать, должны быть, по словам того же автора, «уподоблены шпионам-провокаторам, белым блузам Наполеона16, реакционерам бывшей Версальской палаты10» и т. п.

Затем в другом месте говорится: «Весьма ограничено понимание того идеалиста, который воображает, будто можно ждать, пока большинство участвующих в этом (т. е. революционном) движении будет ясно понимать его задачу» («Вперед!», № 26).

Четвертий тезис: «Пропаганда понимания общественного зла» есть по своей сущности агитация «против этого зла»; следовательно: «логически пропаганда заключает агитацию; пропаганда и агитация суть не только не равно-сильные,, не равноценные, но даже не различные» средства (стр. 32, 33, 35), т. е. пропаганда и агитация — одно и то же орудие подготовления народа к революции. Нет пропаганды без агитации, пет агитации без пропаганды.

В одной из передовых статей «Вперед!» (№ 26) автор следующим образом опровергает это отождествление пропаганды с агитацией:

«Уясненный жизненный факт,— сказано в брошюре (стр. 55),— есть тем самым страстное побуждение к дей-ствию... а общественные истины так тесно связаны с са-мыми жгучими вопросами жизни, что всякий, кто их ясно понимает, тот и волнуется ими... для того они н служат возбуждением к действию» (стр. 33). «Неправда,— читаем мы во «Вперед!»,— лишь меньшинство людей руководится в деятельности... ясным пониманием... огромное большинство людей действует лишь под влиянием аффекта н увлечения.

«Пропаганда,— говорится далее в той же статье,— как простое пояснение и понимание «истин рабочего социализма» дает возможность развиться в иных личностях тому отвлеченному филистерству мысли, которое отвращает от жизни, отвлекает от практической деятельности, чтобы предаться наслаждению понимания...»

Для противодействия этим вредным последствиям про-паганды необходима агитация. Отсюда пропаганда и агитация средства не только различные, но даже противо-положные. Одно отвращает от практической деятельности, другое возбуждает к ней; одно благоприятствует развитию филистерской мысли, другое парализует ее. По в таком случае, что такое агитация? «Для револю-ционера-социалиста,— говорит редактор «Вперед!» в своей брошюре,— агитация есть уяснение явления» (стр. 55). Нет, одно уяснение явлений еще не есть агитация, уверяет тот же редактор в передовых статьях своего журнала. Для агитации нужно еще что-то: возбуждение чувства, аффекта; но для возбуждения чувства и аффекта еще

недостаточно «ясного понимания», напротив, «ясное понимание» приводит нередко к филистерству, отвращает от деятельности.

Как же быть, что же делать?.. «Отгадай, моя родная»!..

Пятый тезис: «Надлежащее подготовление революции есть неизбежно революционная агитация, действующая в народе пропагандой и агитацией», но «агитация может быть ведена только как пропаганда революционных истин», как уяснение причин и сути «общественного зла» (стр.

По мнению того же редактора, высказанному в передовой статье № 26 «Вперед!», пропаганда необходима лишь «для тех, которые уже затронуты проповедью социализма», для групп «сознательных и полусознательных» революционеров; для групп же сочувствующих и для массы «ненавидящих» (т. е. для народа) нужна агитация. «Два упомянутых выше элемента (вполне и полусознательные революционеры) организуются и разрастаются путем пропаганды, путем уяснения пониманий задач рабочего социализма», два других элемента (сочувствующие и ненавидящие) «организуются, разрастаются путем возбуждения и распространения ненависти к существующему порядку, путем социально-революционной агитации» («Вперед!», № 26).

Кажется, это довольно ясно? Массы, т. е. большинство, нужно агитировать, т. е. возбуждать их ненависть к существующему порядку; меньшинство же иужно пропагандировать, то есть «уяснять понимание задач рабочего социализма».

Однако в следующем № 27 «Вперед!» тот же редактор17 утверждает, что одной агитации недостаточно (для народа), что нужна пропаганда, что интеллигентные слои русского общества должны помочь народу «усвоить результаты мировой мысли», которые одни только могут предохранить его от опасностей, неизбежно грозящих ему во время и на другой день революции.

129

9 П. Н. Ткачев

Что же нужно наконец делать? Когда автор стоял на та-кой точке зрения, что и пропаганда и агитация одно и то же, тогда он мог еще не отвечать категорически на этот вопрос.

Он тогда смело говорил: нужна «пропаганда революционных истин», она одна может подготовить народ к революции. Но если вы, подобно автору брошюры «Задачи революционной пропаганды в России»18, заметили бы ему, что одной пропаганды недостаточно, он отвечал бы вам, как ответил упомянутому автору: «Когда я говорю «пропаганда», я подразумеваю агитацию, так как ни пропаганда без агитации немыслима, ни агитация без пропаганды». Но теперь, когда он сам установил различие между пропагандой и агитацией, он уже этого не может сказать,— потому он уклоняется от прямого ответа. Боль-шинство нужно агитировать, т. е. нужно только возбуж-дать его ненависть к существующему порядку, говорит он в № 26 «Вперед!»; нет, нужно пополнять недостаток его знаний, сообщить ему результаты «мировой мысли», говорит он в № 27. Затем в том же номере говорится, что на молодежи интеллигентных классов лежит обязанность «связать готовые элементы народной политической силы в солидарное целое... помощью пропаганды требований рабочего социализма и помощью социально-революционной агитации». По-видимому, отсюда можно было бы заключить, что автор рекомендует молодежи действовать на народ одновременно обоими орудиями — и пропагандой, и агитацией. Но нет, это заключение опять-таки будет неверно: автор говорит не о народе en masse 19f а только о его уже готовых элементах. Весь ли народ представляет такой готовый элемент или нет? Иными словами, ко всему ли народу приложимы оба эти средства или только к некоторой его части? Если ко всему, то в таком случае, очевидно, нужно ждать, пока «результаты мировой мысли» не сообщатся всему народу. Если только к некоторой его части, то является другой вопрос: как велика должна быть эта часть?

В первом случае, т. е. если необходимо ждать, пока результаты мировой мысли не сообщатся всему народу, мы, по словам самого автора (см. № 21 и 26), должны будем уподобиться «идеалисту с ограниченным пониманием», верующему в возможность осуществления «утопической надежды». Во втором случае, т. е. если достаточно, чтобы «ре-зультатами мировой мысли» прониклась некоторая лишь часть народа, мы, опять-таки по словам самого автора, рискуем вместо действительной революции произвести такую, которая в конце концов приведет «к выработке нового разделения классов, нового эксплуататорства и, следовательно, к воссозданию буржуазного общества в новой форме» (см. «Вперед!», № 27).

Как же нам быть? Как же нам выйти из этого заколдованного круга?

Шестой тезис: народную, социальную революцию может осуществить один только народ; задача же интеллигентного меньшинства, желающего освободить его, сводится лишь к тому, чтобы уверить его в этой возможности. Он (т. е. народ) истекает кровью, но в нем божественная сила, витийствует автор в своей брошюре (стр. 20), и могучие витязи (т. е. интеллигентное меньшинство), которые лезут на Голгофу спасать его,— сами микроскопические мошки перед ним. У него одного есть возможность свалить крест, к которому он пригвожден, свалить его социальной, народной революцией. Все, что могут сделать слабые творения, стоящие у подножия этого великого креста, это шепнуть ему: «Ты бог, ты властелин, вырви твой крест и раздави врагов! Ты можешь, ты должен сделать это!., твоего исторического креста мы вырвать не в силах»... Мученик (т. е. народ) будет продолжать висеть, пока не сознает сам, что он бог, пока не сойдет с креста сам и не раздавит этих витязей-червей (т. е. интеллигентное меньшинство) с Пилатами, Каиафами и всеми другими фарисеями, пока не установит сам своего царства, «ему же не будет конца».

Во «Вперед!» же тот же автор высказывает совершенно другие взгляды на отношения «витязей-червей» и «слабых творений» к народу-богу.

Оказывается, что этот народ-бог без «слабых творений» не может ровно ничего сделать для своего спасения.

Оказывается, что «слабые творения» должны взять на себя инициативу снятия его со креста, что и после снятия они должны предохранять его заботливой рукой от опас-ностей, ожидающих его внизу, что они обязаны наполнить его божественную голову «результатами мировой мысли» и что если они ничего этого не сделают, то народ- бог хотя и может, пожалуй, сойти со креста, но только для того, чтобы сейчас же повиснуть на другом.

«Народный взрыв (т. е. народное восстание), происшед-ший при недостаточном сознании опасностей, грозящих новому обществу, может иметь самые гибельные следствия для общего дела рабочего социализма... он поведет к местным бунтам, которые вредны как не имеющие ника- кого шанса на победу и ведущие, при их подавлении, лишь к деморализации остальных групп... и перераспределение имуществ, вместо их общности, неизбежно поведет к выработке нового разделения классов, нового эксплуата- торства...» Потому на интеллигенции лежит:

«Обязанность инициаторства в организации социально-революционных сил русского общества для подготовления и совершения переворота».

«На ней лежит обязанность предотвратить опасности, грозящие русскому народу от недостаточной связи между его частями и от недостатка недоступного ему знания».

Тут, однако, является вопрос: «Обязанность предотвратить опасности, грозящие русскому народу...» и т. п. будет ли лежать на интеллигенции и после того, как переворот совершится, или же она лежит на ней в период, предшествующий революции, в период подготовительный?

В первом случае интеллигенция, очевидно, должна стараться обеспечить за собою, после переворота, некоторую силу, т. е. власть, иначе она поставит себя вне всякой возможности предотвратить какие бы то пи было опас-ности.

Во втором случае подготовительный период должен продолжаться до тех пор, покуда не будут окончательно устранены причины опасностей, т. е. не будет установлена достаточная связь между разрозненными частями народа и народ не усвоит себе «недоступное ему знание».

Необходимо выбрать одно из двух: или интеллигенция должна захватить после революции власть в свои руки, или она должна противодействовать, задерживать революцию до той блаженной минуты, когда «народный взрыв» не будет более представлять опасностей, т. е. когда народ усвоит результаты мировой мысли, приобретет недоступные ему знания.

Что же выбирает наш автор?

Ни то ни другое. «История доказала (где и когда?) и психология убеждает нас (какая психология? Психоло- гий, как известно, почти столько же, сколько и психологов), что власть портит самых лучших людей». «Всякая власть меньшинства есть эксплуатация...» (стр. 42, 44). После революции меньшинство не должно облекаться никакою властью, после революции должно прямо наступить «самодержавие народных общин, народных собраний, народных кругов...» (?).

Следовательно, судя по мнениям, высказанным редактором «Вперед!» в обращении «К русской социальной молодежи», нужно думать, что после революции причины опасностей, грозящих новому строю общества, будут устранены и «самодержавие общин, собраний, кругов», т. е. самодержавие большинства, вступит в свои права.

Но если так, то мы должны задержать революцию до того момента, покуда эти причины действительно устра-нятся.

Однако автор и этого не хочет; мало того, он говорит даже (как мы показали выше), что момент этот и наступить- то никогда не может.

І Vа її к же поступить в этом случае? II ждать не нужно, и ждать нужно.

Выше мы сказали, что берем на себя лишь труд (труд весьма легкий) констатировать противоречия автора бро-шюры — редактора «Вперед!», не вдаваясь в их подроб-ный разбор и их оценку. Пусть этим займется сам читатель, если ему есть охота. Однако, сводя вместе эти совершенно противоречивые воззрения одного и того же человека по одним и тем же вопросам, невольно стараешься хоть как- нибудь объяснить их себе. Всякое явление имеет свою причину; следовательно, и они должны ее иметь. Но где же искать эту причину?

Все указанные до сих пор противоречия относятся к уяснению задач и условий практической деятельности русской революционной молодежи. Но понимание задач и условий практической деятельности у каждого человека определяется его основными теоретическими воззрениями, общим духом и направлением его миросозерцания. Значит, в этих основных воззрениях, в этом общем духе и направлении авторского миросозерцания мы и должны искать ключ, разгадку к объяснению тех двусмысленных советов, которые он преподает нашей революционной молодежи, советов, сводящихся в большинстве случаев к соблазнительной формуле: «хотя, с одной стороны, нельзя не согласиться... но, с другой... должно сознаться...»20.

Разумеется, нам нет надобности разбирать его миросозерцание во всех деталях и по всем вопросам. Речь здесь идет о его практических взглядах на возможность и необходимость революции в России. Значит, нам нужно знать только, как он теоретически относится к вопросу о революции вообще. Чем, по его мнению, определяется ее необ-ходимость и в чем заключается ее возможность?

Автор весьма ясно высказывается на этот счет в своей брошюре «К русской социально-революционной моло-дежи».

Его упрекали в том, что он смешивает и отождествляет понятие исторического прогресса с понятием революции21. Он охотно принимает этот упрек. «Да,— говорит он,— революция есть не что иное, как одно из проявлений, один из элементов исторического прогресса; между последним и первой нет и не может быть никакого противоречия» (стр. 26). А что же такое исторический прогресс?

Это, как известно, понятие очень эластичное, способное вступать в сочетание с самыми разнообразными и нередко диаметрально противоположными человеческими представлениями.

Иногда с ним связывается представление о постоянном улучшении и усовершенствовании общественных отноше-ний в той или другой сфере; иногда, напротив, представле-ние о их постоянном ухудшении; а иногда под историче-ским прогрессом подразумевается простое движение, развитие общественных элементов в том или другом направлении, без всякого отношения к худшему или к лучшему. Сторонники двух последних взглядов называются обыкновенно отрицателями прогресса, сторонники первого — защитниками его.

Автор принадлежит к числу его защитников, к лагерю прогрессистов. Он верит в прогресс, он верит, что «исти-ны в умах людей постоянно распространяются и укреп-ляются», а «справедливость расширяется в формах и процессах жизни» («К русской социально-революционной молодежи», стр. 25). Он верит, что данный капиталисти-ческий строй общества фатально, неизбежно должен при-вести к торжеству «рабочего социализма» (см. «Вперед!», № 27). Для каждого человека, верующего в прогресс, каковы бы ни были его представления о критерии прогресса, для каждого прогрессиста история человеческих обществ представляет постепенное и неуклонное осуществление его идеала о наилучшем порядке общежития; иными словами: он верует, что общество по мере развития постоянно совершенствуется. Потому прогрессист спокоен и самодоволен. Он знает, что все идет к лучшему, что сегодняшнее лучше, чем вчерашнее, а завтрашнее будет лучше, чем сегодняшнее; хотя он и допускает, что «торжественное шествие прогресса» иногда замедляется, останавливается, сворачи- вает со своего прямого пути, но он не сомневается, что, несмотря на все эти уклонения, замедления и остановки, в конце концов всегда прогресс должен выбраться на торную дорогу.

Как же должен прогрессист относиться к революции?

Очевидно, с его точки зрения, революция есть не более как одно из средств ускорить движение исторического прогресса. Она не должна изменять направление этого движения, она только расчищает ему путь, она не перестраивает заново общественного здания, она только улучшает его, приспособляет к потребностям его обитателей, подвигает вперед выполнение старого, исторически выработанного плана. Опа — не противоположность прогресса, она только одна из его форм, один из его элементов; ее идеалы те же, которые стремится осуществить в жизни и исторический прогресс.

Все это говорит и автор в своем поучении к русской со- циально-революционной молодежи. Прекрасно. Но вот тут-то и является самый существенный вопрос: положим, революция есть один из элементов прогресса, но есть ли это элемент необходимый, в чем заключается его логическая неизбежность, его логическое оправдание?

Автор дает на этот вопрос следующий ответ: «Исторический прогресс,— говорит он,— заключается в распространении и укреплении истины в умах людей, в распространении справедливости в формах и процессах жизни. Первая половина его задачи неизбежно совершается мирным путем; но последняя (т. е. расширение справедливости), хотя, по-видимому, и могла бы совершаться мирно, в действительности же почти всегда требует более или менее элемента насилия» (стр. 25).

Почти всегда более или менее — все это очень условно и неопределенно. Но даже это условное и весьма сомни-тельное оправдание революции ничем не доказано. Почему расширение справедливости в «формах и процессе жизни требует почти всегда более или менее элемента насилия?» «Потому,— отвечает автор,— что так всегда было» (стр. 26). Но что же из этого? Из того, что так всегда было, вовсе еще не следует, что так всегда и будет, и еще меньше следует, что так всегда и быть должно. Не логичнее ли рассуждают те последовательные прогрессисты, которые ни надевают на себя маски революционеров? Нисколько не отрицая того факта, что до сих пор боль-шая часть справедливости, вошедшей в формы и процессы жизни, была «завоевана с боя», они утверждают, что ре-волюция есть во всяком случае явление ненормальное, болезненное и совсем не необходимое, что ее следует по возможности избегать. Для этого, говорят они, нужно, чтобы все истинные друзья человечества записались на службу мирному прогрессу. Пусть они подготовляют ему почву, расчищают дорогу; пусть они направят все свои усилия на распространение и укрепление истины в умах людей.

Распространяя и укрепляя истину, они тем самым будут содействовать «расширению справедливости в формах и процессе жизни», потому что: что такое справедливость, как не та же истина, только созерцаемая не в теории, а в сфере практических отношений людей?

И, конечно, всякий должен согласиться, что со своей точки зрения последовательные прогрессисты правы, сто раз правы. В самом деле, если прогресс состоит в «укреп-лении и распространении истины в умах людей и в распро-странении справедливости в формах и процессе жизни», если этот прогресс существует, если он роковым образом воплощается в истории, если, следовательно, историческое человечество постоянно движется по тому пути, который ведет его к окончательному укреплению и распространению истины, к расширению справедливости на все формы и процессы жизни, то зачем и для чего нам лезть из кожи? зачем и для чего великое дело прогресса подвергать всем случайностям революционной борьбы? зачем эти жертвы, эта кровь, эта братоубийственная война?

Не разумнее ли, не целесообразнее ли последовать советам немаскированных прогрессистов и записаться на службу мирному прогрессу? Ведь, по словам самого автора, между мирным и революционным прогрессом не существует никакой противоположности, у них одни и те же цели, вся разница только в том, что один делается «чернилами и перышками», а другой — «кровью и железом». Но если одна и та же цель может быть достигнута или при посредстве чернил и перышек, или при посредстве крови и железа, то, разумеется, каждый охотнее предпочтет первое средство второму. Всякий рассудительный человек сообразит, что если расширение справедливости в формы и процессы жизни требует в настоящее время крови и железа, то происходит это единственно от того, что истина еще недостаточно укрепилась и распространилась в умах людей; что когда она распространится и укоренится в умах всех членов общества или хоть большинства их, то она ео ipso 22 воплотит справедливость в их жизни и что тогда незачем будет прибегать к крови и железу. Потому-то с точки зрения той теории прогресса, на которой стоит автор, самым верным, самым надежным и самым прямым средством для осуществления «справедливости» может быть только одно средство: «распространение и укрепле-ние истины в умах людей».

Но, увы, это вполне логическое требование теории автора находится в полном противоречии с требованиями революционной практики. Первая отрицает всякое принуждение: она признает, что истина не может или по крайней моро но должна быть распространяема и укрепляема путем железа и крови; вторая, напротив, только этот путь и вводит в свою программу; одна предполагает мирное уяснение явлений жизни и постепенное расширение горизонтов мысли, другая — насильственное навязывание готовых идей, готовых идеалов; одна имеет в виду убеждение, другая — аффект и непосредственное чувство; одна толкует о развитии, воспитании, другая — о пропаганде и агитации; для одной нужен свет, простор, отсутствие всяких излиш-них стеснений и регламентаций, для другой — мрак, тайна, дисциплина и организация.

Автор сам, вероятно, понимает все эти противоречия, и, если бы он желал быть искренним и последовательным, ему следовало бы или отказаться от своей теории прогресса, или отречься от революционной практики. Третьего выбора тут быть не могло; одно из двух: или записаться во служение мирному прогрессу и ратовать за укрепление и распространение знаний в умах людей, или сделаться вра-гом этого прогресса и обеими ногами стать в ряды революционных борцов.

Но автор пожелал примирить непримиримое, объять необъятное. И вышло: ни богу свеча, ни черту кочерга.

С одной стороны, он говорит, что делом революции следовало бы повременить, пока «истина» достаточно не укоренится и не распространится в народе, т. е. в значительном большинстве его, а с другой — он согласен и с тем, что ожидать наступления этой счастливой поры — значит убаюкивать себя неосуществимыми утопиями.

С одной стороны, он настаивает на необходимости только разъяснять явления, т. е. действовать на ум, а с другой — оп советует возбуждать и волновать чувства. Богиня прогресса и черт революции раздирают его душу на части; он решительно не знает, кого из них слушать, кому из них верить. Впрочем, как человек благовоспитанный, он, по-видимому, во всех важных случаях отдает предпочтение богине перед чертом. Чтобы зажать рот черту, он готов допустить и необходимость революционной пропаганды, и революционной агитации, и революционной организации. Но, допуская все это, он тут же, в угоду богине, вливает в революционные формулы елейное маслице опти-мистической теории прогресса. Требование революционной пропаганды и агитации подтасовывается более скромным требованием: «разъяснения явлений», распространения и укрепления истин рабочего социализма, «раскрытия коренных причин общественного зла». И самая революционная организация превращается в конце концов в простое орудие — средство для более успешного «разъяснения», «распространения», объединения и раскрытия вышеозначенных истин. Злой черт требует крови, насилия, убийств, разрушения. Сантиментальная богиня приходит в неописанный ужас от таких вандальских требований. Послушавшись черта, автор впадает в революционный экстаз, он призывает к суду социальной революции преступников, «которые идут с поднятой головой воровать на биржу», преступников, «которые убивают рабочих истощением сил на фабриках и железных дорогах».., преступников, «которые сосут кровь миллионов своих подданных и носят на головах обрызганные этой кровью короны» и т. д. Он призывает на их головы народную месть, он (т. е. его журнал) советует народу «бить, губить злодеев проклятых!». Он мечтает о «кровавой заре», за которой взойдет «солнце правды и братства людей» и т. д. (см. «Вперед!», № 12)

Но в следующем же № 13 «Вперед!» он, вдохновленный прелестной богиней, поет уже совсем другое24. «Строи-тель царства справедливости,— восклицает он,— борись не против людей, а против принципа!» «Страшное и печальное дело всякое убийство!» «Мы ведем войну против врагов наших... но какую войну? Эта война совсем не то, что обыкновенно называют войной». «Вы,— говорит автор, обращаясь ко всем защитникам старого порядка,— под войной подразумеваете грабеж, убийство, насилие, а мы — совсем другое. Мы видим даже и во врагах наших (т. е. тех, которые стоят вне наших рядов) наших возможных братий, и жизнь каждого такого возможного брата (т. е. нынешнего врага) должна быть для нас дороже нашей собственной».

Автор, правда, соглашается, что иногда и революционерам может случиться надобность прибегать к убийству, экспроприации (экспроприацию он называет грабежом) и насилию, но он называет эти средства гадкими и утверждает, будто их почти всегда можно избежать. Во всяком случае — «они вне области всякой нравственности», а тем более вне области «социально-революционной нравственности» (см. «Вперед!», № 13).

Богиня и тут, как видите, осталась победительницей: она оседлала черта и водит его за рога, куда ей вздумается. Сперва она обратила подготовительно-революционную деятельность в мирное и беспечальное «укрепление и распространение истины в умах людей»; затем самую сущность, самый основной элемент революции — насилие она торжественно исключила из области социально-революционной нравственности, иными словами — признала революцию делом безнравственным.

Идти дальше, конечно, нельзя!

Но что же это такое? Как позволяет молодежь водить себя таким образом за нос? Или она не понимает того, что читает? Или в ней окончательно выветрился революционный смысл, атрофировались революционные страсти и инстинкты?

Мы скорее склоняемся в пользу первого предположения. Автор принадлежит к числу весьма искусных диалектиков и весьма тонких софистов. Притом же вся его философия соткана из противоречий и двусмыслиц. Не мудрено, что распутать ее причудливые хитросплетения для людей, не изощренных в умственной гимнастике, вещь довольно трудная. В его обширном запасе громких фраз и отрывочных мыслей каждый находит что-нибудь себе по вкусу,— этим и удовлетворяются, все же остальное выбрасывают за борт, как негодное. И, таким образом, философия, взятая в ее целом, никому, по-видимому, никакого вреда не приносит.

Но это только по-видимому, в сущности же совсем не так. Мы уже показали, что эта философия, по общему духу и направлению, гораздо более тяготеет к мирному прогрессу, чем к революции, что она по существу своему консервативна, антиреволюционна. Заимствуя от нее кое-чтоf молодежь, сама того не замечая, проникается ее духом и мало-помалу деморализуется (с революционной, конечно, точки зрения). Отделить в ней годное от негодного не так легко, как кажется; и в большинстве случаев вместе с годным в головы юношей попадает и масса негодного. И это негодное делает свое дело: тихо и невидимо оно, как ржавчина, разъедает их революционные идеалы, искажает их революционное миросозерцание, охлаждает и обескураживает их революционные порывы.

Вот почему эту философию виляний и компромиссов, эту философию прогресса, замаскированного революцией, мы считаем столько же, если не более, вредной для успеха революционного дела, как и бессмысленную философию анархии.