ВОСТОЧНОСЛАВЯНСКИЙ "КРАСНЫЙ ТРАУР" ПО ДАННЫМ ФОЛЬКЛОРАИ ПОГРЕБАЛЬНОЙ ОБРЯДНОСТИ

С.П.Буткевич, А.Б.Страхов (Москва)

В 1909 г. В.Данилов в статье "Красный траур на Украине" ука' зал на то, что в некоторых украинских песнях тело молодца кладут "на червону китайку", ею же покрывают лицо или тело убитого ка­зака.

Представляется возможным дополнить наблюдения В.Данилова, расширить географию следов этих обычаев и указать их истоки.

В ряде песен о смерти чумака на чужбине чумак повязывает голову "червоною хустиною", как бы в предчувствии смерти (в бу-

2- 2 390

19

ковинском варианте чумак говорит брату: "А за мнов, мерцем-бра- том, обвий головочку..."). В полтавском варианте в обращении чумака к матери содержатся прямые указания на участие красного, цвета в трауре и погребении: "... Та й нагорни, ненько, високо могилу, Та посади, ненько моя, червону калину. Та й почепи, ненько моя, червону хустину". В белорусских балладах встречают­ся намеки на престижность "красного" погребения в сравнении с "белым": "Пакрый мяне, матка, белым палатном, Мілаю маю - чыр- воным сукном". Но мать "Пакрыла сынка чырвоным сукном, А нявех- начку й белым палатном... Пасадзіла на сынку чырвону розу, На нявехначцы - белу бярозу". В смоленских балладах о вещем сне ка­зака (королевича) оппозиция красный/черный (траур) получает со­циальный оттенок: "Усе паны генералове (лакеюшкі ) у чорным ста- яць,. Адна твая Марусенька у чырвоным ляжыць".

В некоторых толках русского сектантства был отечен (Сарат., Костром., Вят. губ., г. Кинешма) обычай "Красная смерть" (уду­шение умирающего красной_подушкой).

Карпатские записи В.Гнатюкэ (Старосамбор.

С "красной китайкой" (ср. выше) встречаемся в мотиве "мо­щения мостов" в ожидании жениха в зап.-украинских свадебных пес­нях: "Каби-сь знала, Марусенько, Звідки молодий їде, клала би-сь лавки 3 червоної китайки... Клала би-сь мости 3 червоної покос­ти..." Ср. в похоронном причитании в ожидании "гостя'-покоиного: "Через реки-то мы устроим мосты дубовые... Изослали бы мы всю путь-дороженьку Плисом-то бы мы и бархатом..." (Костромой, губ.).

Мотив "мощения мостов" в погребальной и свадебной обрядности связан с репрезентацией в них ситуации перехода, но акцент на мощении красным принадлежит свадьбе.

Диффузия свадебной цветовой символики в погребальную обряд­ность отразилась в ряде славянских хрононимов: полесск. Красная суббота, серб. Дрвена субота ’суббота перед Пасхой’; русск. Крас­ная горка ’воскресенье (понедельник, вторник) на Фоминой неделе; вся неделя’ - время свадеб и поминок.

Понимание смерти как свадьбы ("...нима щесли-

20

вішего чьоловіка, &к той, що умре у вінчєним убрані)" - Косовск. у.) вызвано табуизацией смерти (ср. полесск. собираецца замуж •о больной старухе’) и поддержано общностью инициационных обря­довых истоков (ср. из причитания вдовца по жене: "... хоть би же ти голову подняла, подивила ся, сколько у тебе дружок і бо­яр! Поїзд дорогий я тибі хоть тепер справлю..." - Мариуп. у. Херсон, губ.).

С ним интересно сопоставить кодирование свадьбы как смерти. Ср. в арго русских летчиков: гроб ’свадьба’, гробануться ’жениться’; во сне видеть свадьбу, себя под венцом - к смерти своей, кого-то из родных (Старосамбор. и Турчан. уу., Костром, губ.); в плане цветовой символики одевды: "7 нас у чёрнам виньчяют... У нас пъла^аитца нивёсту У чёрнам, а кады пъдымають с пасьтёли, гады красная" (Тульск. губ.). Обычное белое платье невесты, видимо, связано с белым, более древним, чем черный, трауром.