§ 3. Позднейший пирронизм

По словам Диогена Лаэрция, ссылающегося на свидетельства Менодота, Гиппобота и Сотиона, Тимон «преемника не оставил, и учение его пресеклось, пока не возродил его Птолемей Киренский...

Главное в учении Энесидема — выделение и систематизация им способов обоснования скептицизма, основанных на относительности знания. Видимо, изложение Диогена ближе к историческому Энесиде- му, тогда как Секст излагает их более четко и систематизированно. Он приписывает «более древним скептикам», имея прежде всего в виду Энесидема, десять «тропов». «Они следующие: первый [основывается] на разнообразии живых существ, второй — на разнице между людьми, третий — на различном устройстве органов чувств, четвертый — на окружающих условиях, пятый — на положениях, промежутках и местностях, шестой — на примесях, седьмой — на соотношениях величин и устройствах подлежащих предметов, восьмой — на том, относительно чего [существуют вещи], девятый — на постоян- 338 ной или редкой встречаемости, десятый — на различных способах суждения, обычаях, законах, баснословных верованиях и догматических предположениях» (Пирроновы положения.

Это краткое освещение, скорее, даже наименование «тропов» далее подробно разъясняется Секстом. Так, разнообразие живых существ ведет к различию их представлений: «... морская вода при питье неприятна для людей и напоминает им яд, рыбам же она весьма приятна и пригодна для питья. Свиньи охотнее купаются в самой вонючей грязи, чем в прозрачной и чистой воде...» (там же. 55) . Очевидны также различия между отдельными людьми в их восприятиях и способах суждения. О первых говорят несомненные факты, о вторых — разногласия в учениях «догматиков». Третий аргумент направлен против тех, кто склонен в суждении о вещах отдавать предпочтение собственному мнению, и сводится к констатации того, что различные органы чувств по-разному представляют нам одни и те же предметы: картина имеет на глаз углубления и возвышения, а на ощупь гладка; мед представляется сладким (приятным) на вкус, но неприятен на вид, и т. д. «Троп об обстоятельствах» подразумевает различие восприятия и мышления в зависимости от изменения окружающих условий и состояний нашего тела: бодрствования и сна, движения и покоя, голода или сытости, опьянения или трезвости и т. д. В зависимости от рас-стояния и положения одни и те же предметы кажутся различными: один и тот же корабль кажется издали маленьким и неподвижным, вблизи же — большим и движущимся; коралл мягок в воде, но тверд на воздухе, и проч. Поскольку ни один предмет не воспринимается нами обособленно, но вместе с чем-нибудь другим, эти «примеси» влияют на восприятие, как, например, тело, окруженное водой, легче, чем окруженное воздухом. Величина и структура тел также рождает различие в восприятии: серебро бело, но его опилки кажутся черными; вино, выпитое в умеренном количестве укрепляет, а в излишке — расслабляет и губит. Восьмой троп сводится к тому, что поскольку вещи существуют только в отношении к чему-нибудь, т. е. по отношению к субъекту, с одной стороны, к созерцаемому вместе с ним — с другой, ни от того, ни от другого нельзя отвлечься.

Секст производит дальнейшую систематизацию тропов, подводя их под три категории: «от судящего», «от подлежащего суждению» и «от того и другого». «От судящего» объемлет тропы 1 —4 по класси-фикации Энесидема, «от подлежащего суждению» — 7 и 10, «оттого идругого» — тропы 5,6, 8и 10. «Эти три тропа опять-таки восходят к одному — «относительно чего», так что троп «относительно чего» есть самый общий, видовые — три, подчиненные им — десять» (там же. 38—39).

Таким образом, аргументы против возможности познания вещей как они существуют на самом деле, а не в представлении, основываются на относительности (релятивности) всякого познания, и скептицизм Энесидема можно в этой связи назвать релятивистским. В его «Пирроновых речах» поднимались, однако, и другие вопросы. Так, в первой книге Энесидем раскрывал рассмотренное нами выше основное различие между пирронистами и скептиками «академического» направления — вероятность как критерий разумного поведения у вторых против «следования жизни» у первых. Во второй книге обнаруживаются внутренние противоречия понятий «движение» и «изменение», «возникновение» и «уничтожение». В третьей — апории мышления и чувственного восприятия, учения о знаках и умозаключениях.

Из изложения Секстом Эмпириком аргументации Энесидема как будто явствует, что последний по ряду вопросов примыкал к учению Гераклита. Секст находит общее в их учениях о душе, о понимании истины как того, что является всем одинаково; в понимании части и целого, и т. д. Отрывочность приводимых Секстом сведений и неразличимость аргументов Энесидема и самого Секста привели в конце XIX — начале XX в. к спору о характере и пределах согласия Энесидема с Гераклитом. Вопрос остался нерешенным, но думается, что и здесь следует держаться того взгляда, что у Гераклита Энесидем заим- 340 ствует главным образом элементы аргументации, ведущей к признанию равноценности противоположных убеждений. Выводы же отсюда делаются скептические. В самом деле, возьмем, например, анализ проблемы части и целого. Следуя Гераклиту, говорит Секст, Энеси- дем утверждает, что «часть и отлична от целого, и тождественна с ним. Ведь сущность есть и целое, и часть: целое — соответственно миру и часть — соответственно природе этого вот живого существа» (Секст. Против ученых. IX. 337). Но если Гераклит констатировал в этом противоречие, объективно присущее миру, и восходил отсюда к логосу как закону всего сущего («все едино...» — Фр. В 50), то Эне- сидем — а вряд ли можно сомневаться, что Секст воспроизводит далее его собственное рассуждение, — приходит к скептическому выводу. А именно «нет ничего целого, откуда следует, что не существует и часть. Ведь каждое из этих понятий относительно, и с уничтожением одного относительного уничтожаются и другие» (тамже. IX. 357).

Агриппа — скептик, известный только по упоминанию Диогена Лаэрция (Секст говорит о «новейших скептиках», не называя имен), ввел еще пять тропов: «от разногласия, от продолжения в бесконеч-ность, от связи, от предположения, от взаимности» (Диоген Лаэрций.

Отметим к тому же, что скептики, при всей критичности своего подхода к «догмам», оказываются весьма и весьма легковерными, как только дело доходит до общепринятых воззрений древности, вроде того, что муравьи происходят из прокисшего вина, комары — из ис-порченной, протухшей воды, черви — из грязи и т. д. Фантастичны их физиологические и психологические описания, имеющие назначением обосновать непостижимость вещей.

Завершают античный скептицизм учения позднейших скептиков — Менодота, Секста Эмпирика и Сатурнина. В них наблюдается тенденция к объединению скептического философствования с методологией врачей-эмпириков. Мы говорили в свое время о специфике эмпирической медицины — требовании объяснять болезни и лечение их не спекулятивными натурфилософскими положениями, но тем, «что проявляется очевидным образом в человеке».

В этих сочинениях подробнейшим образом изложены взгляды предшествующих философов, подвергаемые детальной критике и оп-ровержению со скептической точки зрения. Трудно судить, насколько Секст оригинален. Скорее всего он лишь обобщает и систематизирует скептическое учение, воспринимая и излагая аргументацию более ранних его сторонников. Он всегда говорит от лица скептиков-пирро- нистов, но в то же время мы встречаем у него интереснейшие описания эмпирических установок в науке, четко отличаемых от спекулятивных доктрин «догматиков». Общее описание эмпирического метода Секст дает в VIII книге «Против ученых»: «Если в теоретическом знании прочих предметов нет ровно никакого основания (theorema), то ... в науке, имеющей дело с явлениями, существует свое собственное основоположение. Ведь путем многократных наблюдений или исследований она устанавливает свои правила, а то, что было многократно наблюдено или исследовано, становится частной особенностью наблюдающих это неоднократно, но не является общим для всех» (VIII. 291). Секст с симпатией относится к этому методу, но в то же время подчеркивает, что таким образом строят науку не о вещах «самих по себе», а только о том, как они нам представляются. Ибо «я буду иметь возможность сказать, каковым кажется мне каждый предмет, но буду принужден ... воздержаться от суждения, каков он по природе своей» (Секст. Пирроновы положения. I. 78). 342

Таким образом, Секст хочет сказать, что скептик не должен отрицать явления, воздерживаясь от суждения о нем: «придерживаясь явлений, мы живем в соответствии с жизненным наблюдением, не высказывая решительного мнения потому, что не можем быть всецело бездеятельными. Это жизненное наблюдение распадается, по-види-мому, на четыре части: первая показывает, как вести себя при побуж-дениях природы; вторая — под принуждением претерпеваний, третья — при воздействии законов и обычаев, четвертая — при обучении мастерству» (там же. I. 23). Мы, продолжает Секст, по природе чувствуем и понимаем, голод и жажда указывают нам путь к еде и питью, законы и обычаи побуждают в общежитии принимать благочестие за добро, а нечестие за зло, тогда как при обучении мастерству мы осуществляем то или иное искусство. А следовательно, Секст возвращается к Пиррону, призывая делать все соответственно тому, как поступают люди в общежитии, не задаваясь догматическими соображениями. Но он добавляет к этому ясную мысль о необходимости опоры на здравый смысл и эмпирическое знание явлений. Поэтому можно считать, что он сближается с Карнеадом, подчеркивая практическую значимость наших знаний, базирующихся на опыте.

Скептицизм — одна из трех великих систем философии, возникших в эпоху эллинизма, т. е. социальной системы, родившейся на развалинах классического рабовладельческого полиса. Воздержание от суждений о теории, следование обычаю и здравому смыслу или же вероятности и благоразумию на практике превосходно выражают ту черту социального содержания эллинизма, которая определяет разложение прежде столь гармоничной — во всяком случае в идеале — личности классического грека. «Знаю и соответствующим образом поступаю» — так можно выразить этот идеал. «Знаю и уклоняюсь» — провозгласил эллинизм устами эпикурейца. «Знаю и подчиняюсь» — сказал стоицизм. Скептицизм сформулировал логическое завершение этого ряда: «не знаю, а потому живу, какживется: воздерживаясь от суждений и следуя обычаю или здравому смыслу, благоразумию или жизненному опыту». Но ни одна из этих установок не могла ответить интересам Римской империи, кроме, может быть, стоициз-ма. Государственный универсализм Рима в сочетании с необычайно широким — не скажу глубоким — развитием индивидуальности тре-бовал соединения, нового синтеза знания и действия. Но знание это, долженствовавшее заменить дискредитированное знание философ-ских школ эллинизма, пришедшее к концу в скептицизме, могло быть только мифом — новой, реформированной и философски осмысленной мифологией. Им и завершается античная философия.