ПРОЛОГ В «ФИЛЕБЕ»

Стремясь к мудрости, любо-мудр — в отличие от мудреца, поглощенного мудрым знанием, — занят архитектурой, устройством мудрости, ее строительными замыслами и элементами. Речь идет не только о том, что истинно, а о том, как истинное истинно, как, какими чертами проступает в окружающем то самое, что оно истинно есть.

Допустим, я говорю: для греческой мысли таким „как", началом мудрой формы, элементарной, доступной формой недоступного целого было число, — число как форма, в которой существенность сущего сходится с его мыслимостью. Разумеется, этим еще ничего не сказано, потому что неизвестно, что такое число в греческом понимании и как вообще число может быть формой „су-щественно сущего". Опрометчиво думать, будто число настолько формально, что не допускает различий в понимании, дескать, дважды два всегда четыре. Но в том-то и дело, что формальность греческого числа отличается от формальности знакомого нам числа (вообще говоря, произвольной точки на непрерывной числовой прямой). Игнорирование этого различия — источник множества недоразумений в трактовке пифагорейства. Пусть дважды два четыре истина, но истина не дважды два четыре.

Греческое число — онтологическая форма, это метрическое, эйдетическое число.

Известно: определение числа в качеству начала Аристотель связывает с „так называемыми пифагорейцами", к ним в большинстве вопросов примыкает, по словам Аристотеля, и Платон (Arist. Metaph. I 6, 987а30). Связь платоновской эйдологики с пифагорейской аритмологикой настолько тесная, что теоретической философией Академии была своего рода математическая онтология и космология (в духе «Тимея»), составлявшая, видимо, содержание так называемого устного или неписаного учения (ауросфос боуцаш). Иногда этой пифагорейско-платоновской традиции противопоставляют аристотелевскую, но единица-мера и для Аристотеля есть архитектоническое начало теоретической онтологии, а потому и этики, и физики, и эпистемологии. Перед нами лишь вариации, аспекты, различные ходы архитектонически (он- то-лотически) единого ума. Морфологическая „физиология" Аристотеля не столько противостоит аритмологии „так называемых пифагорейцев", сколько позволяет понять далеко не абстрактно-арифметический смысл пифагорейского числа, сосредоточивающего в себе смыслы меры, формы, „природы" (бытийной единицы), атомарной сущности...

Говоря о пифагорейском начале античной философии, я имею в виду начало не историческое, а логическое. Это значит, что имеется в виду не „учение" пифагорейцев (тем более не „мудрость" Пифагора), ранних или эллинистических, а аритмологиче- ский образ мысли и соответствующий ему образ мира. Не столько „кто, что, когда" сказал интересует философию, сколько „в каком смысле и почему!', по какой внутренней необходимости это сказать приходится. Не тайная мудрость пифагорейской общины и не „трезвая" наука пифагорейских математиков позволяют нам связывать пифагорейство с философией, а, скорее, нечто, благодаря чему эти стороны пифагорейской жизни и обороты пифагорейской мысли внутренне связаны и могут превращаться друг в друга.

Почему тайна бытия оказывается уловимой простейшими пропорциями (<аналогиями, по-гречески) и симметриями (<соразмерностями), а аритмо-геометрическая математика — мыслимой как онтология? Каким образом форма именно в своей предельной формальности, схематичности, идеальности — как число и фигура, как мысленная форма и даже как форма мысли, — каким образом такая форма мыслится как само сущее, как сущее, схваченное в самом существе его бытия, т.

Чтобы с самого начала наметить образ целого (образ мира и образ мысли), обнаруживающий искомую архитектонику, рассмотрим, как строит образ мира по-пифагорейски Платон. Конечно, при такой постановке вопроса перед нами сразу же встает громада «Ти- мея» — основного „пифагорейского" трактата Платона, но мы его осторожно обойдем и остановимся на диалоге «Филеб», сочиненном, видимо, в ту же эпоху, что и «Тимей».2 «Филеб» выбран еще и потому, что позволяет заметить внутреннюю связь разных логических ходов греческой мысли, он находится как бы на пересечении ее расходящихся путей. Платон словно припоминает здесь свои пифагорейские истоки, берет в качестве универсальной логической схемы начала пифагорейской аритмологии, так что приходится специально выяснять, как же эта схема связана с его эйдологикой (как, например, она представлена в кн. VI «Государ-ства»). Судя по всему, сама тематика и странная „пифагорейская" онто-логика «Филеба» прямо связаны с содержанием лекции «О благе», представляющей так называемое „неписаное учение" Платона. Наконец, четыре „рода" начал, предполагаемые здесь, весьма близки четверице Аристотелевых причин.