§ 2. Космо

2.1. Космос-украшение

В «Мнениях философов» говорится (DK. 14,21.): П^баубра^ ярй>то<; шуоцасе TT|V x6v otaov трюхц^ KOGJIOV єк ev amah та!;єсо<;. — Пифагор первый наименовал всеобъемлющее космосом из-за порядка в нем.]

Я уже замечал, что смысл греческого слова космос гораздо ближе передает слово косметика (коор.г|тікт| xexvrl — искусство украшать), чем, например, слово мироздание.

Так для очей восхитительным тело украсив убранством...

Гнедич естественно передал словом убранство греческое Koajiov. Еще более наглядный пример находим у Платона. Устраивая свое здоровое «Государство», он не допускает туда «мастеров изделий всякого рода и женских украшений (yovaiKeiov KOAP.ov)» (373b). Аристотель в «Никомаховой этике» называет величавость (или благородную широту души — р.єуоЛо\|/г)%іа) своего рода украшением — Koajioq тц — добродетелей (EN. IV 3,1124а1).2

Потому приписываемая здесь Пифагору мысль состоит в том, что царящий повсюду порядок, склад, строй позволяет назвать все в целом украшением, убранством. Пифагор-де первый назвал все в целом украшением. Все в целом (и каждое в нем) созерцается в восхищенной отстраненности, как созерцают произведение искусства.

Такое — эстетическое — созерцание (бєсоріа, от 0єа — зрелище и орасо — видеть; т. е. зрение зрелища) и есть греческая теория, точнее, теоретически значимый опыт: способ усмотрения каждого — и всего — сущего в его собственной, сообразной бытию в целом природе. Теоретически значим в античности опыт прекрасного (а не исследовательский, искусственно идеализирующий эксперимент, как в новоевропейской науке ). Но когда прекрасное берется как основа теоретического опыта, оно изымается из сферы „переживаний", становится формой своего рода откровения сущего и инструментом настраивания эстесиса (восприимчивости) души к восприятию чистых форм.

Поэтому называние „космосом" (украшением, красою) всего в целом не приписывает лишнего эпитета некоему „субъекту", а указывает его собственный вид. Дело не в том, что мы всегда уже как-то имеем всеобъемлющее и только называем его теперь космосом-убранством. Существующее — все и каждое — впервые видится в целом, когда оно увенчивается красотой, и красота есть свидетельство присутствия целого в каждом и каждого в самом себе.

Красота (космичность) есть печать присутствия целого в каждом, как она присутствует в каждой детали хуложественного произведения. Красота есть также форма раскрытия каждого в целостности собственного бытия, вид сущего в самом себе — «прекрасная индивидуальность», как говорил Гегель. Поэтому эстетически восприимчивое внимание к художественной завершенности произведения и постигающее внимание к сущему в сути его бытия совпадают в греческом понимании теоретического: теория (проницательное внимание к природе сущего) оказывается теорией прекрасного, умным эстесисом. Но, разумеется, далеко не только красивым порядком значимо произведение искусства в качестве зримого образа незримого (умозримого) космоса («Космос, — говорит Платон, — прекраснейшее из возникшего (о \ikv yap каХ- Алато<; xcov yeyovoxcov)» (Tim. 29а)). Назвать красотою все в целом не значит указать, положим, на стройный порядок небес, — это значит понять, что все, во всем беспредельном и безмерном бытии, присутствует целиком в строгой форме красоты. Впрочем, не будем забегать вперед.

2.2.

Все в целом названо украшением, убранством, нарядом «из-за порядка в нем». Прекрасно то, что приведено в порядок, разобрано по своим местам, убрано до своей поры, рассортировано, распределено. В таком виде множество утвари не заслоняет собой целое хозяйства, а обозримость целого помогает найти, увидеть, распознать, достать каждое в нем,, сколь бы многочисленна ни была утварь, сколь бы велико ни было хозяйство.

„Космос" хозяйства вспомнился не случайно. В самом деле, малый „космос" домашнего (корабельного, городского или дере-венского) хозяйства дает замечательный пример того, что такое космос ранних греческих фисиологов, как связаны в нем порядок, красота, распознаваемость и добротность.

Упоминавшийся нами афинский историк Ксенофонт — автор также нескольких сочинений, посвященных Сократу. Среди них есть диалог «Домострой» (ОІКОУОЦІКО<;). Во второй части Сократ рассказывает собеседникам, как его знакомый Исхомах обучал свою молодую жену основам домашнего благоустройства.

«На свете нет ничего столь полезного и столь прекрасного, как порядок (т&^ц)», — начинает свои поучения Исхомах. Прекрасен хор, слаженно поющий и действующий. Восхитительно и страшно зрелище войска, стоящего в боевом строю. «Какой враг не испугается при виде правильно размещенных гоплитов, всадников, пелта- стов, стрелков, пращников, идущих в порядке за своими командирами?» Благоустройство частного дома, равно как и благоустройство общего дома — города, предполагает подобный строй расположения, соподчинения, последовательности „трудов и дней".

Благоустройство начинается с отыскания своего места (%сЬра)для каждого рода предметов. Тогда «само место скажет [яо0т|аєі — букв, будет желать, тосковать] об отсутствии вещи; взгляд обнаружит, о чем надо позаботиться, а знание (то eiSevai) места каждой вещи сейчас же подаст ее в руки...». К примеру, именно превосходный порядок в расположении огромного количества снастей, орудий, инструментов, утвари и грузов, который Ис- хомах видел на большом финикийском судне, делал все это множество легко обозримым, распознаваемым и доступным.

Завершенность наведенного порядка, исполненность благоуст- роения облекает устроенное красотой, присутствие которой не зависит от того, что именно приводится в порядок, и обращает хозяйственный мир сподручных вещей в мир эстетически самодовлеющего бытия. «А как красиво (cbq 5є KCCA,6V), когда башмаки стоят в ряд, какие бы они ни были; какой красивый вид представляют плащи рассортированные, какие бы они ни были; красивый вид у постельных покрывал; красивый вид у медной посуды; красивый вид у столовых скатертей; наконец, красиво, — это смешнее всего покажется человеку не серьезному, а любящему поострить, — что горшки, расставленные в хорошем порядке (et>p\)0p,ov — букв, в хорошем ритме), представляют, по-моему, что-то стройное. Все ос-тальные предметы уже, может быть, от этого кажутся красивее, что они поставлены в порядке (катh кбацоу Keijieva); каждый сорт имеет вид хора вещей, да и пространство в середине между ними кажется красивым, потому что каждый предмет лежит вне его: подобным образом круговой хор не только сам представляет красивое зрелище, но и пространство внутри его кажется красивым и чистым».

Эта хвала порядку помогает нам составить себе представление об обиходном значении слова космос. Мы найдем аналогичные связи значений в русских словах с корнем ряд — нарядность, порядок, неурядицы, рядить (судить, рассуждать), порядочность.

Но назвать этим словом все в целом настолько смело, что кажется открытием, причем одновременно поэтическим и понимающим. Тот, кто назвал космосом всеобъемлющее в целом, имел в виду, разумеется, не просто порядок хорошо убранного дома, где все разложено по местам. Космос всего в целом — это жизнь мирового „хозяйствования'' в его днях, делах и событиях, строй соглас- но-многообразного со-существования. Разъясняя уместность наименования всего в целом словом космос, Платон замечает: «Мудрые говорят.., что небо и землю, богов и людей связывает соучастие, и дружба, и порядочность (коацюттуса), и благоразумие, и справедливость, и вследствие всего этого, друг, они называют целое порядком (то 6A.OV то\)то 5іа таша Koa|iov kolKovgiv), а не неурядицей и не бесчинством» (Горгий.

...Вспомним, что Исхомах, начиная и заканчивая свои поучения, как бы случайно обращается к образу хора, хоровода. Подозревает он о том или нет, этим образом Исхомах указывает своего рода идею, чистую форму порядка или устроения вообще, исходный образ космоса.

2.3. Космос искусства

Если именование всеобъемлющего космосом (нарядом, убранством) запомнилось как некое событие (которое предание связывает с именем Пифагора), это значит, что речь не просто о порядке. Такое именование означает, что всеобъемлющий порядок (космос) есть такой порядок (таксис), в котором целостность красоты становится решающей. Космос — не просто красивый порядок, но порядок самой красоты, — порядок, склад, строй, составляющий сам вид, саму идею красоты. Этим словом сказано не что красиво, а в чем красота состоит.

Космос, заметили мы, означает порядок, доведенный до нарядности. Но как передать связь порядка и движения, жизни, присущую космосу? Порядок космоса, порядок, возведенный в степень красоты, лучше, пожалуй, выражается словом строй. Перевод этот подходящ, но и он требует уточнений. Выше мы уже приводили несколько примеров, где глагол KOGfiEOj означает приводить в строй. Вот еще несколько значимых для дальнейшего словоупотреблений.

«Как пастухи стадо своих коз, вперемешку пасущихся на лугу, легко разделяют (SiccKpivcoaiv), так и вожди войска (разделили и) построили (бієкоацєоу) там-то и там-то своих воинов» (Нош. И. II476). Поэтому царь, как и предводитель войска, именуется Гомером коорцхор —устроитель (кжум у Платона, см^с. 273) народов?

Эти значения не выходят за пределы того семантического поля, где космос может быть синонимически заменен словом таксис — порядок. Слово строй хорошо передает значение слова Koopoq как красивый строй, стройность, складность, когда речь идет, например, о музыкальном строе или о строе стиха. Так, Парменид, переходя к изложению «мира по мнению», говорит (DK. В 8, 52): «Отсюда изучай мнения смертных, слушая обманчивый строй моих слов — KOG|IOV Є|ІЙУ ercecov катцкдч CCKOUCDV».

2.4. Хореический образ космоса

В греческом мире ближайшим образом всеобъемлющего устроения (космоса) может быть то, что, видимо, не случайно пришло на ум Ксенофонту: хор. Искусство хоровода—хорея — целостное действо, сочетающее музыку, пляску, пантомиму, песнь, декламацию. Хорея, и правда, может служить источником того, что мы могли бы назвать поэтикой (а в пределе —логикой) всеобщей кос- мизации. Она сосредоточивает в себе мощные формообразующие силы греческой культуры.

Во-первых, она связывает мир мифа и мир, условно говоря, логоса. Разумеется, в основе ее лежит архаический ритуал мироуст- роения. По слову Платона (Законы. II, 654а), хороводы учреждены Аполлоном и Дионисом, которые прямо участвуют и предводи-тельствуют в них. С помощью хореических „упражнений" боги воспитывают человека, т. е. евритмически устраивают его тело и душу, образуют человека как малый космос.

Во-вторых, мы находим в ритмическом единстве музыки, танца и слова образ пайдеи, целостного образования греческого человека. Можно сказать, участниками хороводов являются также и все девять Муз, поэтому мусическое воспитание (rj цогхпкт}) есть высшее эстетико-интеллектуальное образование по-гречески. Оно так или иначе включает все „предметы", охватывая их единым замыслом: «Ведь все, что относится к мусическому искусству, — говорит Платон, — должно завершаться любовью к прекрасному (5єї 8є лог) хгХгта\ та цоиаїка eiq та той каХоъ єрсотіка)» (Государство. 403 с. Пер. А. Н. Егунова). Антоним 9Умтусике" — ap.a6f|q — невежество.

Вместе с тем, в-третьих, сама хорея есть образ космического благоустроения целого. Этим-то образом ритмического хоровода беспредельное и охватывается, определяется в целое, могущее быть названным космосом. Филолай, пифагореец, сочинения которого (наряду с сочинениями математика Гиппаса) впервые стали известны за пределами пифагорейской общины (в частности, Платон, говорят, купил и изучал их), описывая строй космоса, говорит (DK. А16, «Мнения философов»): «Первый по природе — центральный огонь, вокруг него кружатся в хороводе (xope\)eiv) десять божественных тел...».

Хорея — всеохватывающая форма искусства — есть основа всякой дальнейшей пайдеи — воспитания, образования, формирования — космизации-устроения — человека в целом. В ней складывается устройство зрения, способного проницательно усмат-ривать; слуха, способного с пониманием внимать; внутренней ки-нематики, в схемах которой происходят движения души и ума. Ритмика, метрика, даже геометрия хореи образуют зрение, слух, внутреннюю ритмику тела так, что они наводят душу на мысль, а мысль делают способной вообразить соответствующую ритмику, метрику и геометрию — строй — космос целого. «Как глаза наши, — говорит Платон в «Государстве», — пригвождены к движениям звезд (rcpoq otaxpovoiiiav), так уши — к движению гармонии (яро<; evapnoviov), и эти две области знания — словно родные сестры; по крайней мере, так утверждают пифагорейцы, и мы с тобой, Главкон, согласимся с ними» (530d). Просто и точно связь, о выяснении и объяснении которой мы тут хлопочем, высказал Стра- бон: «Платон, а раньше его пифагорейцы назвали философию музыкой и утверждали, что мир (xov Koqiov) образовался по законам гармонии, считая всякий род музыки произведением богов... Равным образом они приписывали музыке установление нравственности, т. к., по их мнению, все, что служит для исправления ума, близко богам» (География. X, III, 468).