2. Как все становится быть

Итак, два начала всего сущего и — соответственно — всякого разумения, постижения сущего — единое и многое или предел и беспредельное. Но этих начал недостаточно, чтобы понять много-образие сущего.

Звук, например, есть нечто одно, но беспредельное (неопределенное) — по высоте, силе, тембровой окраске он может быть выше и ниже, громче и тише (эту неопределенную двойственность — больше-меньше — Платон и называет „неопределенной двои- цей")...

Итак, чтобы могли быть определенные существа, необходимо предположить два противоположных рода (начала): стихию неоп-ределенно-относительного больше-меньше и то, что Платон называет здесь пределом и для чего поначалу не находит родового имени (25b—d).

менее ясной (как показывает ход разговора в том же «Филебе»). Сюда входит все, что Платон назовет «неопределенной двоицей», двойственностью.

Каков же „род" предела? Это, понятно, то, что полагает предел неопределенной двойственности: «...прежде всего равное и равенство, а вслед за равным — двойное (как видим, противоположное двойственному. — А. А.) и все, что служит числом для числа или * мерой для меры (mv бтіяєр av jcpoq apiB^iov арібцос; ті netpov fj jcpoq pixpov [слово „служит" здесь лишнее и затемняющее смысл: „и все, что только ни есть число относительно (для) числа, а мера относительно меры"])» (25Ь). Иначе говоря, род „пределов" — это внутричисловые отношения, мир пределов — мир чисел и мер. Чуть ниже Платон повторяет (и подтверждает): «Я говорю о разно-видностях „равное", , двойное" и прочих, которые сдерживают [яа\)єі — прерывают, даже обуздывают, смиряют] различие друг от друга противоположностей [двойственности больше-меньше] и, вложив в них соразмерность и согласие, производят число» (25е). Некая двойственная природа, с одной стороны, и числовые отношения — с другой, вместе порождают1 вразумительный образ некой сферы сущего (например, здоровья, полиса, красоты).

Звучащий мир — членораздельная речь или музыка (взятые в качестве примера) — возникает, только если мы допустим третье начало, определяющее сочетание первых двух (единое-многое, предел-беспредельное) и порождающее архитектонический строй музыки или речевой артикуляции (что касается стихии звука). Это начало —мера: звуки и сочетания звуков, отмеренные и соразмеренные числовыми отношениями. «...После того как ты узнаешь, сколько бывает интервалов между высокими и низкими тонами, каковы эти интервалы и где их границы, сколько они образуют систем (предшественники наши, открывшие эти системы, завещали нам, своим потомкам, называть их гармониями и прилагать имена ритма и меры (р\)6р,о\)<; каі цєтра) к другим подобным состояниям, присущим движениям тела, если измерять их числами (8і* api0|ia>v p,8Tpr|0evTa); они повелели нам, далее, рассматривать таким же образом всякое вообще единство и множество), — после того как ты узнаешь все это, ты станешь мудрым, а когда постигнешь всякое другое единство, рассматривая его таким же способом, то сделаешься сведущим и относительно него...» (17d—е). Именно такое число, число-мера, число (или величина), опреде-ленность которого внутренне связана с определенностью качества, вида, формы, т.

Грамматика есть «единая наука» о числовых отношениях, о связях элементов речи, фонетические различия которых (гласные, полугласные, согласные, немые...) определяются числом (18d). Теория музыки есть единая наука о многих созвучиях, интервалах, ладах, определяемых числом. Медицина есть единая наука о болезнях, определяемых мерой нарушения той соразмерности (определяемой числом) природных сил, которая образует здоровье тела (26а). Так устроено всякое знание-искусство (техне), соответствующее внутреннему устроению того рода сущего, с которым оно имеет дело. Так устроен каждый род сущего и все сущее в целом. В частности, например, построить теорию удовольствия — значит дать своего рода его аритмологию (18е).

Началом же разных мероопределений является мир чистых мер, мер самих по себе — чисел в их собственных качествах и внутренних соотношениях. В такой теории так понятых чисел мы имеем дело с первичными элементами как всех искусств, так и всякого сущего.

Предел, полагаемый неопределенной (беспредельной, безмерной) возможности большего и меньшего, определяет некий мир (и мир вообще) как мир существ, отмеренных и связанных в своем бытии соразмерностью. Так, говорит Платон, происходит «yeveaiv ЄІq oxxriav ек TCDV цеха тоО яєратос; аяєіруаацєусоу jiexpcov — становление в бытие (неким) существом из мер, произведенных вместе с (положенным) пределом» (26d). Так все становится быть.2

Например, предел года, положенный текущему времени, порождает мир определенных времен года, каждое из которых имеет свою меру, свою пору (временное „угодье"), свой срок „годить". Отмеренным сроком в свою очередь определяется своевременное и несвоевременное (пригодное и негодное ко времени), свои погоды и невзгоды, сроки созревания, спелости и смерти, успеха и поражения и т. д. — словом, весь мир „трудов и дней", с такой „пифагорейской" тщательностью описанной Гесиодом. Так возникают «времена года и все, что у нас есть прекрасного, — из смешавшихся неопределенных и имеющих предел (єк TO\)TCOV юрогі ТЕ каі баа каХа navza Tpiv yeyove, TO>V ТЄ аяєірсоу каі TSV кірас, ?XOVTCOV au|j,|j,8ix0evTcov)» (26b).

В образе года намечается особая беспредельность: умеряемая пределом безмерность тут далеко не только неопределенная двой-ственность „теплее-холоднее" или „суше-влажнее" времен года, сезонов, — но само «безмерное, превыше чисел время (amv0' о jiaKpoq Kavapl0|ir|Toq xpovoq)» (Софокл ).

Все, что становится быть, выводится на свет, получает определенность сущего („природу", форму, облик, срок) в меру „смешения" двух безмерностей: беспредельного и определяющего, — ведь „начало" меры не мера. Многообразие, различие сущего образовано совокупностью неукротимой разности и безразличного тождества. Более того, время, обозначившееся в качестве общего горизонта (единой „идеи") беспредельного (ведь возможность „больше-меньше" предполагает изменение, что в свою очередь предполагает время), позволяет заметить: бытие (неизменное) сущего включает в себя становление — непрерывное вос-становле- ние, самодостижение, его присутствие есть смешение чистой подвижности и неподвижного покоя. Сущее становится быть в раз-меренности пределов, положенных „бегу времени": в возвратах, повторах — в музыкальных ритмах, поэтических метрах, истори-ческих периодах, — в фигурах собирания и обретения времени, в мусических искусствах Памяти. Следовательно, если ты хочешь понять, как все устроено, бесполезно допытываться ответа прямо у вещей или выдумывать смелые гипотезы, надо разбираться в том, как разное и меняющееся складываются в напоминающее друг друга подобное, как ритмически перекликаются времена и как разное несет печать целого. Для этого прежде всего надо разбираться в том, как число относится к числу, а мера к мере.