3. Образ мира и образ мысли
Мы упустили одну проблему. „Род" пределов („равное", „двойное", „пропорциональное", „квадратное"...) сам представляет собою целый мир, чистый, идеальный мир чисел-мер и числовых отношений.
В этом идеальном мире уже есть своя неопределенность (множественность) и свое определяющее начало, начало самого предела: единица. Причем важно единицу понимать именно как начало предела, как то, чему подобно все определенное. Значит, мир пределов, мир отношений чисел между собой (вспомним: ярое; осрібцоу арібцос; — 25b) сам есть „смесь" чего-то неопреде-ленного (величны? количества?) и предела — единицы. Эта идеальная (аритмо-логическая) „смесь" чисел-мер-отношений есть нечто среднее, связующее свою „идеальную" беспредельность (как бы умную „материю", ЬХц VOTITTI, скажет Аристотель (Metaph. 1036а 10)) и единицу. Только сам будучи „смесью", т. е. многообразным миром, мир чистых мер может быть вечным (умопостижи- мым) прообразом явного космоса.В «Филебе» Платон не очень ясно различает два смысла первой пары начал — предела и беспредельного: (1) мира чисел-мер относительно мира им формируемого и (2) единицы относительно мира чисел. Тем не менее необходимость третьего „рода" — смешанного, среднего, промежуточного, развертывающегося как связь первых двух начал — он специально подчеркивает. Собственно, об этом весь «Филеб» и сочинен: о едином устройстве многообразного мира. Говоря о «даре Прометея», о божественной подсказке, что начало всех искусств и сущностную основу всего всегда сущего (NB!) образуют предел и беспредельное, сросшиеся воедино (ev осЪтоц a\)ji(p\)xov exovxeov, лучше: врожденные друг в друга), Платон замечает, что, имея определенную единую идею относительно некоего множества, не следует сразу же отбрасывать само множество в неопределенность: вся суть в том, как единая идея определяет, формирует, устрояет множество в определенное, обозримое и со-относимое (соизмеримое) целое.
«...Теперешние мудрецы, — сетует Сократ, — устанавливают единство как придется — то раньше, то позже, чем следует, и сразу же после единства помещают беспредельное; промежуточное же (та 8е цеаа, а средние [звенья]) от них ускользает. Вот какое существует у нас различие между диалектическим и эристическим способами рассуждений» (16е—17а). Стало быть, диалектика (в отличие от эристики) есть искусство выстраивать — в рассуждающем продумывании — именно средние звенья, хорошо артикулированный мир (космо-логос), единство, различенное в себе вплоть до «атомарных эйдосов» и не выпущенное при этом из пределов единства. Не „платонистское"обособле- ние (= опустошение) единого от многого и не софистические прыжки между неопределенно многим и неопределенно единым, а синтетический „диайресис" (разделение, рас-пределение, со-раз- мерение) среднего — вот что способно выявить сущее в определенности его бытия, т. е. эпистемически понять. Только в конце этого пути, где прекращается определимость, «вступает в свои права отношение апейрона, которое само по себе означает именно невозможность всякой определенности и постигаемости...». Так определяется двоякий смысл бытия: бытие непонятное, подлежащее пониманию, а это значит — определению, т. е. бытие-неопределенное — и — бытие-определившееся, ставшее и установившееся в виде целиком (умо)зримой единицы, единой меры всех своих раз- но-видностей.Таков статус и смысл онто-логики: формы, определяющей архитектонику сущего и соответственно логику возможного знания, иначе говоря, определенную форму тождества (= связи, „смешения") мысли и бытия. Мы видим здесь, как Платон выясняет (выясняет на свой лад, конечно, но не выдумывает) то, что можно назвать античной онто-логикой, определяющей архитектонику космоса (устроения вещей) и логоса (соответствующего устроения понятий). Онто-логику единого-многого, предела-беспредельного мы и будем называть здесь аритмо-логикой. Отсюда, из этой, так определенной, „середины" определяется и мета-логический смысл начал (как начал именно аритмо-логоса), определяется также и ло-гическая неизбежность присущих им апорий.
Пройдем еще раз эту странную середину между неопределенным и определяющим.
Единица и неопределенность количества — начала арифметики, но арифметика есть наука о множестве чисел, их свойствах и отношениях. Точно так же: теория пропорциональных отношений чисел и геометрических форм есть идеальное (аритмо-логическое) начало мира сущего, другим началом которого будет неопределенная изменчивость множества качеств.
Но много- и разно-образный мир сущего есть третье начало: смешение, общение двух первых начал, между которыми нет ничего общего, среднее пропорциональное между чистыми формами, с одной стороны, и... зиянием хаоса или течением времени („чистого" небытия) — с другой. Все дело умопостижения, кажется, в том, чтобы вместить все в эту середину или охватить как умозримую единицу все. И кое-что наводит мысль на такую возможность.Между потерянностью в неопределенном и искомой единицей, между формальной аритмологикой и интуицией бытия — в середине между „чувственным" и „умопостижимым" — находится феномен прекрасной формы. Музыка, архитектура, пластика дают нам ближайший чувственный образ аритмо-логического мира и содержат правила всяческого совершенного (прекрасного) устроения, т. е. космоса (см. 51е—d). Словом, то самое начало меры (числа), которое определяет сущее в сути (истине) его бытия, есть одновременно начало, определяющее меру — и форму (логику) — истинности его знания, меру его красоты как внутренней и внешней соразмерности, а также меру его добротности-годности.
Но думая о совершенном космосе, не упустим из внимания, что беспредельность (неопределенность, безмерность, несоизмеримость) остается началом бытия, она не упраздняется другим началом — бытием-определенностью, но, скорее уж, напротив, выявляется мерой: неразрешимая числом несоизмеримость — факт математического — идеального, чистого, истинного — мира, а отнюдь не мира мнений или ощущений. Гармонический строй мерных отношений есть нечто среднее, промежуточное, связующее два противоположных начала, не принадлежащих миру мер. Беспредельное — столь же мирообразующее начало, что и предел. Все, устраиваясь, приходит в существование, словно разрываясь двумя противоположными, противоборствующими тягами: сдер-живающей мерой и движением сдерживаемого безмерного (как звучание в музыке, движение, ритмически разделенное позами тела в танце).
Нарядный порядок добротного мироустроения (космос) уходит корнями в стихийный хаос, его собственные пределы мерно уходят в океан безмерного, и — как увидим — в самом средоточии соразмерности, в измеряющей мере, в единице скрывается безмерность несоизмеримого.
Существование существующего в мире подобно симфонии бегущих звуков струны, хорошо натянутой между тем, что в симфонии существования не звучит. Это непостижимое смешение определенного и неопределенного, явного и неявного являет собой красота, не сводимая к чему-то «прямому и круглому» (51е).Теперь, может быть, яснее видно, почему и как число — пифа-горейское число — может исполнять роль онто-логической связки в суждении „мышление есть бытие, а бытие есть мышление": эта связь, этот промежуток, переход и есть аритмо-логически устроенный космос, логический образ мира и космосообразная логика мысли. Именно об этом и говорит приведенная выше фраза Платона (26d) о том, как производится становление в бытие посредством мерных определений. Единица-мера и задаваемые ею мерные пределы и отношения суть как основания бытия сущего, так и основания его умопостижения. Поэтому, приоткрыв нам путь, ведущий к началам как всех наших искусств (navia уар оста ЄХОЦ-
eva), так и всего, «о чем говорится как о вечно сущем (OVTCOV TG>V aei Xeyojievcov elvai)» (16c), боги тем самым указали нам и то, как надо исследовать, изучать и научать друг друга.