2.2. Апория начал и амехания мысли

Если так, то понимающее внимание обретает силу взгляда Медузы Горгоны: оно запечатывает понимаемое в каменную недели-мость тождественной себе формы. Под взглядом мысли сущее схватывается, как схватывается на огне влажная глина сосуда, ста-новясь атомарным эйдосом сущего, окруженного пустотой.

Быть сущим — значит быть особого вида единицей (атомом, эйдосом, формой), быть особым собой (особой). Но ведь быть сущим — значит также со-существовать с другими, быть охваченным единым для всего существующего бытием. Каков же „вид" сущего, поскольку оно не есть „то" или „это", а просто есть? Ви-ды-единицы сущего суть виды единого, значит ли это, что „вид" бы-тия как такового есть некая безвидная, бесформенная ^неопреде-ленная) единица (?) — или — единое как начало онтологических единиц (видов сущего) есть, напротив, предельное средоточие всех определенностей, предел пределов, форма форм, единица единиц? Свернуты ли, сосредоточены ли все формы существования в бытие как точечную форму или, напротив, растекаются в его аморфно-сти?..

Словом, единое — понимаемое как общее начало бытия и понимающей (определяющей) мысли — оказывается одновременно источником радикальнейших недоумений и затруднений — апорий. Само ли бытие едино, так что его единство может быть началом мысли, которая становится собой, т. е. мыслящей что-то, лишь потому, что имеет возможность сосредоточиться на бытии, или же, напротив, единое — это мысль, которая оказывается в таком случае началом бытия? Как в единстве единого присутствует многообразие единиц разновидного сущего? Как вообще может быть (и мыслиться) вид единого — определенная, обладающая видом, формой, т. е. различенная в себе и отличимая от других единица сущего (атом сущего)? Собирая мыслью изменчиво и многообразно сущее воедино, не проносимся ли мы в конечном счете мимо множества на деле существующего сущего в единое как не-бытие сущего? Определяя же единое как единицу (меру), не разбиваем ли мы его единство на атомизированное множество?

Апории эти отнюдь не случайные затруднения на пути прогрессирующей мысли. Они открывают изумительное обстоятельство: чем героичней, чем решительней и неуклонней (=чем логичней) мысль стремится следовать своим путем, тем более бесповоротно сталкивается она с его необходимой непроходимостью.

Бывалые люди уверенно ходят в мире хорошо протоптанными тропами своей умелости и понятливости; механика промышляющей мысли работает надежно, поскольку оставляет мир в потемках знакомых приблизительностей. Теоретик знает свой путь и умеет последовательно — методически — продвигаться по нему, пока не спрашивая о его началах. В самом деле, какой путь ведет к началу путей? Ослепляющая ясность ортодоксии (знания правды) внушает метафизику-идеологу (само)уверенность в том, что он может наставлять на путь, вести по нему других и успешно править машиной духовного благоустройства, последовательно устраняя множество сущего на пути к единому (которое ведь ничто из многого). Но внимательную и верную себе мысль захватывают места непроходимые, где — пораженная амеханией — она уже не может забыться ни в житейской машинальности, ни в махинациях всеобщего благоустроения, ни в головокружительном упоении на краю открываемых бездн.

Она — мысль — больше не совпадает с миром и с собой, в мире понимающей. Ум недоумевает о своих умениях, он вынужден за-метить себя, обратиться с вопросом к себе, — с вопросом, под ко-торый его, человека—существо, будто бы изначально понимающее в бытии, умеющее быть в мире, — ставит, кажется, само бытие. В таком — едва ли не трагическом — обороте дела, когда человек отбрасывается к самому себе (лучше сказать, из самого себя, при-жившегося в мире) и ставится под вопрос в самом средоточии, в начале своего бытия — кто он, собственно, такой со своим пони-манием? — одновременно и само бытие обращает мыслящее вни-мание человека к себе, открывается в своей загадочности, странности, непроницаемости — в каждой точке, казалось, вдоль и поперек проходимого и всячески уже исхоженного мира.