Мысли о поэзии
Не все мечтатели суть поэты, но среди поэтов бывают мечтатели. Мечта бесплодна у тех, кто поэтом не является.
У поэта мечта плодоносна. Она заменяет ему то, что у других именуется мыслью.
Мечта, следовательно, есть особая форма мысли. Мысль — это дух проникающий, мечта — проникаемый. Быть может, нужно, чтобы дух поэта в большей степени проникался, нежели проникал.Логика художественного произведения — в его структуре. Коль скоро это целое уравновешено, коль скоро оно держится, следовательно, оно логично.
* * *
В некоторых гибридных произведениях оставшееся от прошлого служит для того, чтобы ввести кажущееся новым. В результате половинчатые произведения принимаются легче, нежели произведения цельные.
Литературное произведение может быть обозримо как целое лишь в написанном виде.
* * *
Сила образа не в его внезапности и фантастичности, но в отдаленной и точной ассоциации идей.
* * *
Значителен пе сам образ, но эмоция, которую он вызывает: если эта последняя значительна, образ будет оценен по достоинству. Вызванная таким путем эмоция поэтически чиста, ибо она родилась за пределами всякой имитации, всякого припоминания, всякого сравнения.
Сильный образ по своей сущности обусловлен самопроизвольным сближением двух весьма отдаленных реальностей, связи которых были угаданы только сознанием.
* # #
Задача не в том, чтобы образ создать: он должен сам прилететь на крыльях.
* * *
Поэта заставляет творить постоянная и неотвязная потребность исследовать тайну своего внутреннего существа, познавать свои возможности и свою силу.
Лишь специалисты удовлетворяются определенной степенью уверенности в отношении своих способностей.
Но в поэзии специалисты — это ничтожества.
* * *
Поэзия — это не просто игра ума. Поэт пишет не для того, чтобы развлечься или развлечь определенную публику.
Он озабочен своей душой и теми зависимостями, которые — вопреки всем помехам — связуют ее с чувственным внешним миром.Поэта толкает к творчеству желание лучше познать себя, непрерывно исследовать свои внутренние возможности, а также смутпая потребность представить собственному взору то самое множество, которое непомерно отягощало его мысль и душу. Ибо поэзия, даже самая безмятежная на взгляд, всегда является подлинной душевной драмой. Ее действие глубоко и патетично.
Поэт — это ныряльщик, погружающийся в сокровеннейшие глубины собственного сознания, где он ищет благородные частицы, которые кристаллизуются, когда рука его вынесет их на свет.
# # *
Поэт — это гигант, без труда проходящий сквозь ушко иглы,
и вместе с тем карлик, заполняющий все мироздание.
* * *
Автор, защищающий свое творение, выдвигает тем самым против него обвинение. Оправдание приносит победа, а не защитительная речь.
# # #
Поэт — это каменщик: он кладет кирпичи; прозаик — бетонщик: он отливает бетон. Искусство начинается там, где кончается случай. И однако» все, что привносится случаем, его обогащает. Без этого вклада
оставались бы лишь голые правила.
* * *
Поэт лишен вездесущности. Романист же раздваивается илі* он сразу во всех своих персонажах. У поэта только один персо-наж: он сам — очаг мироздания.
* * *
Поэзия была рождена человеком, и пребывать она может лишь в нем самом, но он ищет ее в природе, как если бы позволил ей ускользнуть.
* * *
Поэзия не всегда бывает игрою нежности и любви; это мужественная и многотрудная деятельность разума в попытке выра- вить глубинное бытие того, кто проходит по жизни, не находя в ней достаточно места для своих подлиннейших измерений, которые лишь его творчество позволит ему осознать и заставит при-
внать, коль скоро он ощущает эту потребность.
* * *
Бесполезно лезть из кожи вон, стремясь писать лишь произве-дения, изумительные по своей оригинальности. Она неисследима.
Оригинальность вспыхивает естественно — большей частью в мгновения, когда этого не ожидаешь, в мгновения, когда кажется, что пишешь без всяких затей самые банальные вещи, какие только возможны. Нельзя мыслить возвышенней своего разума, как нельзя петь громче, нежели то позволяет собственный голос. Но ежели в глубине пребывает нечто действительно оригинальное,, нечто такое, что несколько или значительно отличается ото всего зримо действующего, остается только одно: терпеливо позволить- ему созреть, пока оно не прорвется.Писать следует не для современности, но внутри ее. И тот, кто занят одной современностью, умирает быстрее, нежели современность. Ибо он пишет, в сущности, лишь для себя, что, пожалуй,, уж слишком немного.
Нелегко говорить другим или с другими о том, что пишешь, тсбо то, что ты пишешь, есть часть твоего существа, которую выявить наиболее трудно. Это некая часть, некая сторона личности, но часть наиболее сокрытая — наиболее темная или наиболее светлая, но всегда самая загадочная для нас самих, которую мы не узнали бы никогда, если бы не предавались возвышенной и смехотворной письменной деятельности. Во всяком случае, достаточно написать. Мы не можем еще и говорить вслед за тем о написанном. Мы побудили к чтению — вот и все, к чтению и мысли, причем каждый должен вобрать лучше усваиваемую часть, часть животворную, на которую читатель имеет право,— ту особую силу, которая теперь сращивает читателя с автором, как черенок с подвоем. Именно с этой минуты, когда черенок прививается, акт письма обретает священный характер.
* * *
Поэзия автора в процессе письма есть как бы негатив поэтического действия, тогда как его позитив — в читателе. Лишь когда произведение обрело все свои качества в чувствах читателя, оно может считаться исполненным — как фотографический образ, запечатленный на снимке. С той, однако, разницей, что этого образа в душе читателя никто не видит. Вот почему говорить должен не пишущий поэт, а те, кто его читает.
¦ * *
Если бы искусство было тем, чем является оно для многих, то есть своего рода суррогатом действительности, его назначение было бы весьма смехотворно, хотя и не вовсе ничтожно.
Это не так уж мало, если кое-кому оно позволяет полнее удовлетворять свою страсть к обладанию, почти несбыточную в реальности. В мире красок, например, красота тех, какие нам являет природа, приводила бы нас в отчаяние, если бы не искусство, которое благодаря чарам картины, сотворенной сознанием и рукой человека, сумело заменить прелесть живых цветов, неба и моря. Мы почти не властны над великолепием природы, и чем сильнее мы его ощущаем, тем более ошеломлеп, подавлен наш разум, тем болезненней обескураженность наших чувств. И здесь-то для некоторых все меняется. Для тех кто видит в искусстве своеобразное преображение природных ценностей, которые согласуются с масштабами человека, дабы он мог над ними властвовать и постоянно, по собственной воле наслаждаться ими в мире, ему отведенном и принадлежащем. Картина — на стене, картина — в клетке; мы берем ее в руки, мы ее ласкаем взглядом, ладонью. Природа безмерна и свободна; с точки зрения разума и души человек все- гда будет ощущать себя в ней более или менее скованным и подневольным. Великая иллюзия искусства заключается в том,что оно позволяет ему мыслить себя ее победителем.
* * *
Из всех искусств поэзия может быть в конечном счете самым постыдным: я думаю, что для многих она не что иное, как некое алиби, своеобразная уловка, помогающая в критическом состоянии удержаться между двумя ступенями жизни в любых ее формах — будь то общественных, эмоциональных или материальных. Жизнь для заработка? Поэзией не зарабатывают на жизнь, и, стало быть, это не профессия. Жизнь политическая? Мы знаем, в какой жалкой связи всегда выступали политика и поэзия. Что же касается чувств, это опаснейший подводный камень, ибо нужно использовать их, не впадая в позорную слабость, заставляю-щую бесстыдно выставлять напоказ самые сокровенные, не кокетничая своими шрамами и не подделывая их, не извлекая с чрезмерной легкостью выгод из собственных недостатков. Нужно спастись, не погубив себя; одним словом, жить нужно где-то рядом; как раз об этом я и говорил.
* * *
Мы не создаем поэзию.
Мы пишем стихотворения, рискуя удачей; мы пишем картины, сочиняем музыкальные пьесы, и они источают поэзию или же не источают, а это значит, что мы писали и сочиняли либо совершенно впустую, либо...н< * *
Если художник написал на холсте картину — значит, все ска-зано; если он завершил на бумаге рисунок — все кончено. Но писателю, завершившему рукопись, еще остается печать, издание. Это несколько — лишь несколько — сходно с прослушиванием композитором своего музыкального произведения. Рукопись в ящике, рукопись, прочитанная одним только автором,— это ничто. Она может значить очень много и не значить ничего. Прослушивание, издание — это необходимое испытание произведения, зависящее — в этом все дело — не от одних только возможностей его создателя.
н< * *
Существуют произведения, которые становятся пьедесталом для автора — и это вполне естественно; он пишет с предельной отвагой отчасти как раз для того, чтобы попытаться взойти на этот пьедестал, но есть также авторы, которые предпочитают сами служить пьедесталом для своего творчества, чтобы оно двигалось быстрее и легковеснее, не подавляло их. Поэзия воплощается с помощью слов, единственно с помощью ч>лов, и слово же — подводный камень поэзии. Достаточно одного,
чтобы убить самое прекрасное стихотворение.
¦ * *
Поэзия действенна при том условии, если от нее не требуют и не ждут тех же эффектов, что от оружия слишком точной придельной силы.
* * *
Поэзия пребывает в том, чего нет. В том, чего нам не хватает. В том, чего мы взыскуем. Она пребывает в нас волей того, чем мы не являемся. Того, чем стать мы хотели бы. Там, где хотели бы мы пребывать, но где нас нет.
При встрече с реальностью поэзия испаряется, как призрак на <свету.
¦ * *
Поэты не пророки, но, не обладая, как правило, ощущением настоящего и способностью глубоко в нем укореняться, они могут порой обладать чутьем к непреходящему, к тому, что в данный момент и впоследствии способно оказаться ценным. Они ничего в будущем не предсказывают, но в настоящем подчас чувствуют
то, что для всех станет очевидным лишь в будущем.
* * *
Задача не в том, чтобы выразить или даже передать, как гово-рит Валери, поэтическое состояние: нужно его возбудить.
Поэт — это тот, кто умеет, кто должен суметь оказаться способным возбудить это состояние посредством стихотворения. Он это состояние знает, но оно, им испытанное, не совпадает с тем состоянием, в каком он находится, когда пишет. Когда он в поэтическом состоянии, он претерпевает; когда он работает, дабы возбудить это состояние посредством стихотворения, он властвует или же стремится властвовать; вот в чем, быть может, вся разница — и доходит она до крайних пределов — между поэтическими натурами и поэтами. Первые чувствуют больше того, что способны выразить; вторые выражают или стремятся выразить больше того, что способны чувствовать.* * *
Поэт не обязан вдохновенно возноситься и парить над землей; «его назначение не в том, чтобы, покинув землю, уноситься за звездами; он никогда не достигнет их. Его задача в том, чтобы творить восходящие звезды из всего, что мелькает в пределах его досягаемости.