«Литература» Предисловие

Я сам не без удивления увидел, что на этом сборнике, посвященном французской литературе, лежит особый отпечаток, что он проникнут определенным настроением и вписывается в этот драматический год.

Было бы безрассудно думать, что это легко. Критика и привычка так загримировали наших писателей, что проникнуть в нашу литературу можно лишь по счастливой случайности или путем взлома. Большинство ее округов остаются, по крайней мере во Франции, практически неизвестными, будучи разведаны лишь немногими оригиналами, как правило учеными, а не читателями, что же касается остальных, то приемы, употребляемые для того, чтобы представить литературные произведения в их живой жизни, на деле обычно приводят к их выхолащиванию. К тому же преподавание литературы по большей части имеет своим предметом не сами произведения, а их статуи в виде хрестоматийных отрывков. До молодых французов доходят отлитыми из бронзы жалобы Вийона, вздохи Береники5 и плеск «Озера»6.

На самом деле они ее совсем не знали, и я тоже. Хрестоматии лишь одна из форм многовекового заговора, то инстинктивного, то сознательного, который направлен к тому, чтобы скрыть от каждого француза, кто бы он ни был, реальное содержание наследия, принадлежащего ему по праву как единственному наследнику. До ужаса сплоченный семейный совет не позволяет ему трогать это неисчислимое богатство, выдавая лишь проценты на капитал в виде более чем скромной государственной ренты. Не то чтобы во Франции проявлялось малейшее неуважение к литературе. Наоборот. Скорее можно сказать, что вот уже больше двух столетий писатель рассматривается здесь не как выразитель своих собственных устремлений, а как официальный рупор и что у нас существуют только общественные писари. С того времени, когда пишущий выделился из среды тех, кто не пишет, когда каждый француз перестал чувствовать себя автором того, что писалось вокруг него, когда писатель в его глазах и в глазах публики утратил анонимность, которая была присуща Рютбёфу 16, Вийону и даже Ронсару, со времени Малерба 17, который первым получил собственное имя на французском языке, писатель и письменность стали собственностью правящей касты, в данном случае буржуазии, выдвинувшей благонадежных преподавателей и критиков.

Было раз навсегда условлено, что наше духовное достояние великолепно, что оно даже представляет хартию, которой мы руководствуемся в своих действиях, но что французам следует давать из него только то, что вкус и разум сочтут здоровой пищей.

Впрочем, было бы ошибкой преувеличивать влияние, которое* это положение вещей оказывает на судьбу Франции, и здесь мы сталкиваемся лицом к лицу с удивительной истиной: во Франции все происходит так, как будто французские писатели указывают путь тем, кому не суждено их читать. Нигде излучение мысли, главенство литературы в столь полной мере не проявили свои животворные и разъедающие свойства, как в этой стране, где культ, которым их окружают, проникнут буржуазной фальшью. Все народные классы у нас согласны с французскими писателя-ми — это доказывает их жизнь и их героические подвиги. Те, кому не довелось читать, согласны с теми, кто мыслил. Все те, кто трудится, от крестьянина до ремесленника, неукоснительно следуют заповедям писателя, и облик нашей нации в ее обыден-ных занятиях и обыденных невзгодах тот же, что и в ее свобо-дах и вдохновенных порывах. Короче, дух нашего народа и есть ее дух, и в нем первобытная простота сливается с высшей культурой. Образованный француз как нельзя более далек от Монтеня, Мариво, но гасконский винодел и парижская модистка как нельзя более близки к ним. Вот почему, несмотря на слабое посредничество между теми и другими, судьба страны никогда еще нф была извращена: ее простую жизнь так же прославляют ее простые люди, как ее безграничные предначертания прославляют таланты и гении. Неправильно говорить, что творения нашей литературы формируют, как изложницы литье, жизнь простых людей, но неверно и утверждать, что она служит для них моделью. Истина в том, что простота и культура у нас остаются сестрами- близнецами, что жизнь, основанная на физическом труде, и духовная жизнь, истина и хлеб у нас одинаково солоны и одинаково смачны и что в нашей стране солнце и воображение дают одні и те же урожаи. Наше искусство бессильно стать по характеру своєму иным, нежели мы, и в этом наша привилегия. Те черты, которые повсеместно признают за нашей живописью, характерны для всех наших стилей, для нашего стиля вообще: он проникнут интимностью, индивидуальностью и величием, и пет примера более глубокой общности, чем общность, царящая во Франции между двумя лицами, которые не сталкиваются между собой и не имеют друг в друге никакой надобности, — между художником и ремесленником.

Но остаются все остальные, и тут мы возвращаемся к нашей проблеме. Остается фактом, что читающая Франция или Франция, которая должна была бы читать, как в своем образовании, так и в своей духовной жизни вступает лишь в искусственные и часто двусмысленные отношения с нашей подлинной литературой. Надо сказать, и я возвращусь к этому на страницах этой книги, что долю ответственности за это песет ряд писателей — я имею в виду романтиков. Именно этим поборникам свободы вдохновения мы обязаны тем академизмом, который еще господствует во всем нашем образовании. В то самое время, когда паша бур-жуазия становилась важнейшим сословием государства, когда она готова была взять на себя руководство страной и домогалась его, когда с присущей ей бухгалтерской точностью расчета она предпочитала выступать в национальных движениях скорее в качестве арбитра, нежели в качестве созидательной силы, она увидела перед собою поднимающуюся касту, которая под предлогом охраны прав мысли стремилась просто создать литературную буржуазию. Повторяя, что воображение и письменность составляют ее собственность, она легко убедила в этом правящий класс, который приберегал понятие собственности для более существенных целей и видел в специализации вдохновенных душ одни лишь практические преимущества. Так родилась во Франции настоящая цензура: писатель претендовал на исключительное право писать. Когда писатель говорил, буржуазная Франция должна была молчать, и буржуазная Франция молчала. Подлинным автором «Раз-думий», «Ночей», «Легенд веков» по-прежнему оставалась другая Франция. Но она ничего не знала о них и о тех, кому по воле случая довелось их написать. Ткущие ткачи, кующие кузнецы, сеющие крестьяне по-прежнему жили в том же ключе и на тех же волнах, что и трагик или лирик, но между правящей буржуазией и пишущей буржуазией скоро возникло пепреодолимое взаимное недоверие. Изгнанники, угрожавшие остракизмом, писатели думали устранить буржуазию из сферы вдохновения, тогда как в действительности сами устранили себя из государственной сферы, и между управлением и воображением, между властью и словом, между хозяйничаньем и стилем, между всеми родами деятельности и всеми формами мышления разверзлась пропасть, и это привело к тем ужасным последствиям, которые мы наблюдаем в последние полвека. С другой стороны, у воспитателей юношества возобладала подозрительность по отношепию к литературе вообще из-за шума, который день и ночь поднимали писатели, большие мастера по этой части. Не было и речи об отрицании величия нашего духа и высоких достижений нашей письменности, ибо буржуазия не любит поднимать камни, под которыми спят змеи, но преподавание должно было состоять в том, чтобы показывать, что произведения современных писателей не выдерживают никакого сравнения с нашей старинной литературой, и всякую дань уважения гению былых времен использовать как подвох гению настоящего. Таким образом, в школе преподавали литературу, чтобы принизить литературу. Таким образом, чтобы повредить тем писателям, которых преподаватель считал одержимыми, безумными, больными, он все наше литературное наследие представлял исполненным разума, благополучия и здоровья, Мальфилатр 19 был в ней единственным официально признанным гнойником нищеты и зла. Так слепой с Моста Искусств 20 — единственный, столь же безобидный символ жестокости жизни, противостоящий сорока избранным21 и сорока преуспеяниям. Перед взором ребенка уже не открывался во всей своей широте и всем своем разнообразии простор принадлежащего ему удела, где он мог бы заниматься чем угодно в соответствии со своими вкусами и досугами, а выстраивались дозволенные авторы, которых надлежало сразу поглотить одного за другим, и запрещенные авторы. К несчастью, вовлеченные в борьбу и, естественно, исполненные благородных чувств и фрондирующие читатель и ученик страстно желали, чтобы тем, кем они восхищались, была отдана справедливость, а поскольку условием такого признания литературная буржуазия сделала авторитет и официальные почести, чтобы независимость и скромность были вознаграждены орденами и избранием в Палату пэров. Так, действовавшие государственные учреждения, например Французский институт22, которые для того и были созданы законодателями, чтобы действовать, стали чисто реп-резентативными, и принадлежность к этим самодовольным и бесплодным корпорациям означала уже не начало деятельности, а увенчание карьеры, не выдвижение, а уход на покой. Так и литература прошлого, подчиненная тем же правилам, становилась своего рода чопорной и высокочтимой академией, и требовалось больше формальностей, чем для приема на Ке Малаке 23, чтобы ввести в нее писателя, не попавшего в учебники, откуда были изгнаны все мрачные авторы, если только они не имели особых заслуг перед благомыслящим обществом, если они не были такими мыслителями, как Паскаль, которому посчастливилось изо-брести к смерть, и счетную машину и которому за одно проща-лось другое. Воображать, что ничего подобного не было суждено претер-петь другим литературам, было бы, пожалуй, некоторым упроще- ниєм. Но древность нашего языка и нашей цивилизации делала у нас особенно критическим этот разрыв между вдохновенными творениями прошлого и нынешней эпопеей страны. В силу узости нашего образования, его скупости и строгости великие источники французского гения должны были чаще всего пополняться за счет текущей жизни, тогда как прошлое оставалось под спудом. Хотя у нас еще в XIII веке был роман, нам приходилось заново изобре-тать его в каждую литературную эпоху. Хотя еще в XIV веке у пас была чистая поэзия, самая яркая, какую знала Европа, каждому нашему новому поколению по неведению приходилось заменять ее самой природой и черпать чувства, которые она вну-шала, только в непосредственном соприкосновении с сельским ландшафтом, снегом, солнцем. Хотя наша религия нашла в ше-деврах свое догматическое и мистическое выражение, верующий не мог вопрошать небо в минуты сомнений и изливать священный восторг в минуты экстаза иначе, как посредством церковных пе-сен. Француз не лишен ни эпического чувства, ни нежности к миру, ни вйдения неба и ада, но в силу отсутствия связи между его душевным миром и целой областью нашего культурного до-стояния он вступает во многие сферы духовной жизни как нови-чок, как профан или, что для него не легче, как новатор. То, что каждый молодой француз невольно чувствует себя первым, кто наделен доблестью или нежностью, кто отвержен или избран, и ищет в собственном опыте и в собственных дарованиях не только дополнение к унаследованному, но и самую основу своего форми-рования, быть может, имеет известные преимущества, но с нежностью, с верой, с поэзией дело обстоит так же, как со славой, которую более сладостно, а часто и более плодотворно унаследо-вать, чем впервые стяжать. Да это и более надежно, и уход за обширным садом нашей литературы, куда так легко и приятно попасть и где нас ждет столько чудес, остается нашим самым испытанным лекарством от скуки, обыденности и уныния. Французская судьба, какой ее сформировали наши поэты, писатели, философы,— самое хитроумное средство, найденное человечест-вом, от превратностей своей общей судьбы. Эта судьба в гораздо большей мере определяет нашу родину, нежели наша земля. Горько видеть, что так называемая история Франции расписыва-ется во всех подробностях с упоминанием каждой войны, каждого договора, каждого генерала, хотя это лишь история межевых столбов, понапрасну устанавливаемых и переставляемых такой дорогой ценой, тогда как француз остается в полном неведении относительно нашей подлинной истории,— истории нашего духа и на-шего языка, истории, в которой ничто не умирает, истории, которая не замыкает нас в границы, а простирает Францию до самого сердца других континентов, истории, которая, попирая нынешние развалины, во всей своей мощи и широте вступает в будущее, единственно животворной н единственно праведной истории.

Если в этот период, который вбирает в себя самые критические и захватывающие периоды, какие приходилось переживать нашей стране, возрастает вкус к чтению, то причиной тому не стремле-ние отвлечься, забыться, а самый чистый национальный ин-стинкт. Миссия тех, кто является избранными гражданами нашей духовной родины, широко раскрыть ее для других и дать им но-вые глаза, чтобы они доподлинно увидели наконец самые знакомые им произведения, уж не говоря о тех, которые доселе были им неизвестны.

1941

Манифест Национального фронта писателей

В феврале нынешнего года группа французских писателей, представляющих самые различные общественные слон, полити-ческие направления и религиозные убеждения, но объединяемых общей любовью к родине, распространила следующее воззвание:

«Французский народ не сломлен.

Широкое движение сопротивления немецким поработителям и их французским пособникам нашло свое выражение в НАЦИОНАЛЬНОМ ФРОНТЕ БОРЬБЫ ЗА СВОБОДУ И НЕЗАВИСИМОСТЬ ФРАНЦИИ. Национальный фронт объеди-няет всех французов — за исключением предателей и капитулян-тов, которые работают на захватчиков или играют им на руку. В ответ на попытки врага расколоть французское общественное мнение патриоты объединились в Национальный фронт, который отныне становится решающей силой в борьбе за освобождение страны.

Но гитлеровский план порабощения Франции есть также план умерщвления французской мысли. Гитлер и его сообщники меч-тают о том, чтобы в Европе, отданной на милость германским варварам, наша Литература, наша Наука и наше Искусство утратили свое влияние.

Величие Франции не дает им покоя: надо скрыть его от мира. Навязанный нам режим, где подавлена всякая свобода мысли и слова, где правом говорить и писать пользуются лишь те, кто возносит хвалу врагу,— этот режим предвосхищает судьбу, которая уготована нашей Культуре «новым порядком».

Мы, французские писатели, должны сыграть свою роль в той исторической борьбе, которую ведет Национальный фронт. Французская литература под угрозой. Мы будем ее защищать.

Представители всех направлений и всех вероисповеданий: гол- листы, коммунисты, демократы, католики, протестанты — мы объединились в Национальный фронт французских писателей.

Мы заявляем о своем восхищении борьбой, которую ведут про-тив варварства народы Великобритании, Советского Союза, Со-единенных Штатов и Китая.

Мы заявляем о своем преклонении перед жертвами террора, развязанного во Франции Гитлером и прислуживающим ему правительством Петеиа. Мы постараемся, чтобы имена героев- мучеников остались вечно живыми в памяти французского народа.

Словом писателя мы спасем честь французской литературы. Мы заклеймим предателей, продавшихся врагу. Мы приложим все силы, чтобы воздух нашей Франции стал невыносим для этих немецких писак.

Мы будем защищать ценности, которые составили славу на-шей цивилизации.

Мы призываем всех французских писателей объединиться в Национальный фронт — во имя защиты и прославления француз-ской литературы.

Сегодня мы, подписавшие это воззвание, создаем газету «Летр франсез», которая выражает самую сущность Национального фронта.

«Летр франсез» станет для нас орудием борьбы, и ее издание позволит нам как писателям занять свое место в смертельной схватке, которую французская нация начинает во имя освобожде-ния от своих поработителей.

Да здравствуют свободные народы!

Да здравствует Франция!»

1942