классик

Говорят, для писателя вскоре после его смерти непременно наступает пора молчания, забвения. Имя изглаживается из разговоров, из газет, из памяти, подчас навсегда. Некоторые авторы, некоторые произведения, однако, всплывают вновь, преодолевая этот якобы неизбежный период процеживания.

Обычно это правило смерти и возрождения никак не обосновывается. И во всех ли случаях оно приложимо? Не думаю. Разве произведения Элюара и Брехта утратили жизнь после того, как их авторы ушли от нас? Чтобы прояснить вопрос, следовало бы тщательно изучить кривую распространения такого рода книг, уточнить, что именпо подразумевается под весьма расплывчатым понятием «жизнь произведения». Случается, автор исчезает из газет, оставаясь живым на книжной полке, для читателя. Так было с Золя. Нужно бы также доискаться, в чем тут истинная причина, порой более чем простая. Поэт, романист может исчезнуть попросту потому, что его вовсе перестали издавать или издают фрагментарно. Так было с Горьким.

Два года тому назад вызвало живой отклик переиздание «Истории одного преступления». Это произведение Гюго, звучащее для нас сегодня так актуально, давно стало библиографической редкостью. Чистая случайность? В такого рода исчезновениях с горизонта — можно найти и другие примеры — нет ничего загадочного. Литература создается — об этом слишком часто забывают — не только за писательским столом и в издательствах, но также и в книжных лавках, в книготорговой сети. Утешительно думать, что, если читателю нельзя навязать надолго произведе-ние посредственное, нельзя также и задушить навеки произведение значительное.

Это пе избавляет нас, однако, от необходимости действовать. Великая книга никогда не живет только сама по себе. Нужно

помочь ей выжить и покорить читателей.

* * *

Я писал это введение, думая о Жане ГТрево и о его творчестве, которое едва не умерло для нас в последние годы как раз потому, что о нем не часто вспоминали и перестали его издавать.

Слово «классик» пишешь не без колебаний. Действительно, если по отношению к классикам, уже выдержавшим испытание временем, существует известное согласие, можно ли возвести в этот ранг заранее?

Классик — это тот, кого читают и изучают в классе, в чьих произведениях черпают хрестоматийные отрывки. Но этого мало. Ведь и в этом плане имена появляются и исчезают, вкус потомков нередко суров.

Существует, однако, строгость языка и мысли, которая не должна бы обмануть. Жана Прево можно предложить для чтения нашим школьникам, нашим студентам. Я говорю не только о его трудах, подлежащих изучению и преподаванию, о его «Бодлере», «Творческом созидании у Стендаля» и т. д.... я имею в виду множество фрагментов, отрывков и страниц, которые можно выбрать для детей и подростков в его произведениях, чтобы научить по ним родному языку, пользованию родным языком, умению строить портрет, пейзаж, искусству говорить и говорить хорошо — экономно и ясно. Для молодых один из важнейших плодов чтения — это кажется прописной истиной, но об этом часто забывают — овладение языком. Читая Жана Прево, они постигнут — я цитирую его, — что «сжатость стиля это нечто большее, чем просто снятие словесных сливок, это — само искусство. Сжатость не в том, чтобы скаредничать на предлогах и артиклях, урезать каждую фразу, но в том, чтобы выделить яркую деталь, которая создает картину. Сжатость так выделяет и выстраивает главные мысли, что они сами подсказывают соединительные звенья. Избе- гая резюмирования и пустых повторов, она подводит к новой мыс-ли и завершает повествование открытием новой перспективы» .

В этом плане можно рекомендовать немало страниц из «Характеров», в частности те, где Прево говорит о литературе и критике.

«Помнится, опершись затылком повыше ее колеп, я обнаруживал узкие и чистые своды между бровями и веками, и открытие этого потайного уголка делало меня счастливее, чем любая победа; тщетно я пытался понять, какого цвета эта полосочка кожи; она была, на взгляд, нежна и переливчата, как грудь горлинки. Ласковое прикосновение любимой к моему лицу казалось прикосновением не руки, а веточки, покрытой весенней листвой».

Прозаику или тому, кто хочет стать прозаиком, следовало бы почаще перечитывать первые страницы «Братьев Букенкан» — идеальной модели введения в роман. Здесь сказано все, что необходимо знать о протагонистах, их физическом облике, душе, образе жизни. Все сказано не поспешно, но точно, с той выверенной живостью, которая необходима, чтобы заразить читателя лихорадочным ожиданием предстоящей драмы, умело заключенной уже в эти первые строки. Это искусство скорее новеллиста, чем рома-ниста, «погруженного в толщу жизни».

Прево — классик? Да, потому что он — мэтр. Воспользуемся многозначностью слова — мастер и учитель. Всем классикам присуще стремление учить. Они охотно обращаются к молодежи, к новичкам. Они понимают трудности неведения, неопытности и сложность первых шагов жизни и познания. Как раз в «Восемнадцатилетии» мы находим этот глубокий и простой вопрос: «Как судить подростков, в которых все перемешалось?» [...]

Жан Прево — педагог не только по ясности своего языка и живости мысли, но и по самому своему методу, по умению одновременно возбудить внимание неожиданно меткой формулой и дать время на роздых для объяснения, для предварительных выводов. Из его детального исследования Стендаля можно извлечь обобщающий трактат о литературном творчестве, а то и трактат о морали, не говоря уж о бесчисленных счастливых находках, которые отвечают двойному педагогическому успеху, внушающе- му читателю мысль: я и сам бы так сформулировал, или: хотел бы я так сформулировать.

Ой враг некультурности. У него, как известно, был энциклопедический ум; он располагал не просто общими сведениями обо всем, но владел самыми различными областями знания как специалист. Достаточно обозреть список его трудов. Но и по его романам понимаешь, что он разбирался в поэзии, музыке, живописи, как и в спорте, плотницком искусстве и т. д. Он широко и постоянно обращался к великим произведениям культуры, но знал и вещи второго плана, и сокровища народного искусства.

«Я досконально изучил всех французских классиков, входивших в программу, за исключением Монтеня, которого сейчас обожаю, но который тогда меня отвращал» («Восемнадцатилетие»).

Он знает цену, необходимость и полезность труда. Это присуще великим. «Никогда в жизни я не мог почувствовать себя счастливым ни на один день, если не работал» («Восемнадцатилетие»). В его «Стендале» мы находим строки, о которых невредно лишний раз поразмыслить:

«В импровизации, или, точнее, в уважении к тому, что само выходит из-под пера, нет ничего общего с легковесностью.

Поиски оригинальности — мысль, которая должна заботить педагога. Я хочу сказать, что цель его уроков как раз и состоит в том, чтобы исходя из общих основ и лучших образцов пробу-дить оригинальность ума, новые возможности таланта. Научить учиться. Научить открывать себя. Не воспитывать благоговейных подражателей. А высочайшее педагогическое достоинство Жана Прево как раз и состоит в том, что он подготавливает своего читателя к творческому одиночеству. Лучший руководитель тот, который умеет вовремя устраниться, предоставив воспитаннику нойти своим путем. На первых страницах «Творческого созидания у Стендаля» есть в этом плане совершенно новая и мало кем подхваченная мысль, которая довольно беспощадно, но плодотворно ставит под сомнение укоренившиеся взгляды о литературных связях и влияниях, об истинной сути подражания.

Может ли исследование мастерства одного художника помочь другим писателям и дебютантам? Возможно, но путь к этому не так прям, как полагает г-н Лансон 1 или г-п Албала. Главное в мастерстве то, что сообщает законченность творчеству писате-ля,— искусство извлечь прок из себя самого. Пожалуй, это отобьет охоту к подражанию. Не менее капризны, опасны, а то и вредны для другого те правила самокритики, которые выработаны для себя каким-нибудь писателем,— у каждого они свои. Подражатель, попытавшийся применить к себе законы и исключительные нормы своего любимого писателя, почти наверняка обрекает себя на бесплодие. Хотя критика источников порицает это и даже склонна обвинять в таких случаях в плагиате, почти всегда полезно воспользоваться идеями предшественника, но убийственно заимствовать у него стиль.

Это совпадает с мыслью Валери: классик тот, кто несет в себо собственного критика, кто сохраняет и на вершинах творчества плодотворную неудовлетворенность. Как научить других этому конструктивному критическому духу, если сам постоянно им не пользуешься? Этот дух, в сущности, лежит в основе всего, что написано Жаном Прево, его ненасытной жажды знания и культуры, его воли к труду, его мужественной гордости и его скромности. Существует лишь внешняя несовместимость между той Корнелиевой максимой, которую он избрал своим девизом: «Себе я одному своей обязан славой», и фразой Гете, помещенной им в качестве эпиграфа к «Характерам»: «Ничтожен человек, но>

и тому, что есть в нем, другим обязан».

* * *

Дефиниция классичности, которую я ищу, перелистывая наследие Прево, должна быть найдена в самой его мысли, в содержании его творчества. Я разделяю здесь только для удобства, ибо и в том и в другом содержится единый урок гуманизма и мужества. Даже его романы обнаруживают классическое качество книг долгой жизни: они написаны для своего времени и в свое время, они написаны для будущего, для грядущих поколений, кал^дое из которых па свой лад найдет в них для себя пищу.

Да, эти несколько романов — за редким исключением, романистом человек становится в зрелом возрасте, накопив жизненный опыт, сформировавшись,— необходимо прочесть каждому, кто хочет познакомиться с той эпохой между двух войн: с ее неуверенностью, ее растерянностью, ее надеждами, с атмосферой Парижа тех лет и с воздухом французской провинции, с социальными трагедиями. Та пора, когда почь сплелась с зарей, оживает в его повестях и романах. Живешь ею вновь, и одновременно рождается греза, которая, транспонируя эпохи и смеясь над исторической точностью, навевает нам мысли об аналогиях, повторах,. вносящих легкий смысловой сдвиг в понятия [...]. А именно эта сообщает жизнь произведению.

Сегодня никто не напишет такого романа, как «Братья Букен- каи». Или, если бы кому-нибудь пришло такое в голову,— сам Прево пас об этом предупреждает,— книга получилась бы плохая. Но как много говорит нам этот точно датированный роман, как глубоко он правдив! Какой истинной жалостью он проникнут к угнетенным, о которых повествует. Об этом следовало бы поговорить подробнее.

Почерпнем из него человеческое великодушие Жана Прево и его мужество. Великодушие без велеречивости, мужество без жеста. Невозможно без волнения переписывать сегодня хотя бы такие строки:

«Под прицелом автоматического оружия и под угрозой ожога от отравляющих газов мужество обращается в искусство страдать, почти обнаженно, — искусство страдать, продолжая повсе-дневный и монотонный труд, предоставляя думать и желать за себя тому, кто в укрытии, тому, для кого человек — орудие, тому, кому достанется победа и слава.

Но если бы мы отринули культ жертвенности, терпение иного рода — активное, созидающее идеи и произведения,— породило бы, возможно, истинное мужество, не нуждающееся для своего проявления в опасности».

Он сказал также, что от имени мужества действие вправе посмеяться над мыслью. С этим можно бы поспорить, если бы сама личная судьба Жана Прево, погибшего в борьбе с нацизмом, хотя и не опровергла его, но многое в нем объяснила своим трудным и поистине героическим синтезом. Он заглядывал далеко вперед, вместе с Роменом Ролланом он заглядывал в те времена, когда отойдет в прошлое «культ жертвенности». На немногих, но согретых горячим чувством страницах, которые он посвятил автору «Над схваткой», мы находим ключ к его собственной жизни: «благородно выбрать свои чувства — то же самое, что после-довательно выстроить свои мысли».

Классичность это также — и неизменно — человеческое достоинство.

1960