Взгляды московского правительства и русских книжных щей на завоевание турками Константинополя

K 1472 г. относится брак царя Ивана III с Софией Палеолог. Несомненно, вследствие этого создавались особенные отношения в Москве к турецкому вопросу, так как и самая мысль об этом браке внушена была политическими планами.

После окончательного подчинения турками Пелопонниса, где держались еще Дмитрий и Фома Палеологи, последний бежал в Корфу, а потом в Италию, между тем как первый стал пенсионером турецкого султана и отведен был в Константинополь. Фома Палеолог нашел в Риме радушный прием, которым он, конечно, обязан был своим соотечественникам, кардиналам Виссариону и Исидору. Ему выдано было достаточное содержание, которым он пользовался до самой смерти (12 авг. 1465 r.). B семействе его были два сына, Андрей и Мануил, и две дочери, Елена и София, все они получили воспитание в Риме на счет папы и, без сомнения, в латинском обряде.

«В Болонью я воротился с послом государя великой России, который направляется в Рим, чтобы заключить брак между племянницей греческого царя и своим государем. Это предмет моих забот и попечений, я всегда питал благорасположение и сострадание к царевичам, пережившим страшную катастрофу, и считал своим долгом помочь им».

Ближневосточная политика России

Любопытно, что в русских летописях отмечен начальный момент переговоров совершенно правильно:

«Зимой 1469 r. пришел из Рима от кардинала Виссариона грек по имени Юрий и принес великому князю письмо. Доверенным лицом со стороны царя Ивана был ИВан Фрязин, или, как выяснено исследованиями иезуита о. Нирлинга, Жан Баттиста делла Вольпе, живший в Москве и пользовавшийся расположением царя. Он отправился в Рим и без особенных затруднений устроил порученное ему дело, о котором сообщаются следующие данные в официальном акте, или Римском Дневнике»*.

Сознание религиозных и политических задач, перешедших с падением Константинополя на Москву, выразилось в различных литературных памятниках. У греков распространен был цикл сказаний, имеющих отношение к будущим судьбам империи. Эти сказания сохранились в виде загадок, ямбических стихов, видений благочестивых мужей и разного рода предсказаний. Они пользовались значительным доверием, переписывались и тщательно хранились не только частными лицами, но и правительством. B трудные годины было в обычае обращаться к ним за советами и указаниями. Константинопольская чернь до самого последнего дня осады города ждала обещанного свыше чуда освобождения. Известны предсказания Льва Мудрого, патриархов Мефодия и Ген- надия и, наконец, Сивиллины книги пророчеств.

Так как русские интересовались Константинополем и заимствовали оттуда литературные произведения, то, конечно, и памятники мистического содержания стали известны на Руси довольно рано. Bo всяком случае знакомство с ними было раньше половины XY в., ибо в летописных известиях о взятии Царьграда встречаемся уже с пророчествами о судьбах империи и с русскими на них толкованиями. Плоды византийской метафизики и мистики распространялись у нас и в частных⁴ сборниках, каковы «Цветник», «Лебедь», «Книга Льва, царя премудрого»,

Взгляды Москов.

и принимались в официальные памятники, например в Степенную книгу. Это были не всегда переводы с греческого, но и вольные толкования оригинала.

У нас особенно пришлись по вкусу пророчества Льва Мудрого и Мефодия, а также истолкованная патриархом Гённадием символическая надпись на гробнице Константина Великого. B пророчестве Льва говорится, что турки не долго будут владеть Царьградом, ибо явится некий народ—ξανθόν γένος, который победит измаильтян и овладеет Седмихол- мием. Русским книжникам полюбился этот извод, ибо в нем находило удовлетворение национальное чувство. B переводе на русский ξανθόν γένος значит «русый народ»—разве не соблазнительно было русскому читателю увидеть здесь «русский народ»? Поэтому в летописи находим греческое сказание переделанным в смысле издавна предсказанной русским миссии— освободить Константинополь от турок. Ho что это толкование не было слишком смелое и насильственное, а, напротив, совпадало с чаяниями всего православного мира, доказывается одним местом грузинской летописи, которое, по объяснению академика Броссе, также объясняет пророчество об избавлении Византии от власти турок в смысле русской миссии.

Пророчество Мефодия приписывает освобождение Константинополя какому-то доброму царю, который придет из влажной страны. B русских переделках к этому пророчеству приложено такое толкование: полуночный сей самодержец есть царь и великий князь московский; сей бусурманскую магометанскую скверную ересь и богопротивный закон истребит и потребит и погубит до конца.

B том же национальном смысле истолкована была русскими и надпись на гробнице Константина. Составители летописных сказаний, дав отчет о завоевании турками Константинополя, имели, таким образом, свои основания сейчас же успокоить читателя ссылкой на мистическую литературу. Обращаясь с угрозой к Магомету II, летописец имел за собой, так сказать, факты: если исполнились предсказания о судьбе Константинополя в других частях, то почему же не исполниться и тем, по которым русскому царю суждено окончательно победить турок и воцариться в Константинополе.

Таким образом, в летописи и в памятниках мистической литературы мы видим уже две струи, которыми вливается в Московское царство политическая идея Восточного вопроса. Этими путями приходило в движение народное чувство, подготовлялось в русском обществе сознание задач по отношению к Восточному вопросу. Русские грамотные люди стали задаваться мыслью разъяснить для себя и для других значение миссии, которая указывалась России императором Львом и патриархом Мефодием. Внешними стимулами в этой философской работе были факты для всех очевидные, ибо на лице земли остается один свободный православный народ—русские. Сюда, в Москву, после падения Константинополя бежали многие греки, здесь нашла приют и гонимая исламом православная Церковь; не здесь ли, итак, на будущее время должны решаться судьбы православия.

Результаты подобной внутренней работы, и тоже происходившей исключительно на русской почве, сказались в блистательном развитии фикции о Москве—третьем Риме. И ныне, говорится в летописи, греки хвалятся царством благоверного Царя русского от того взятья Магометова и до сих лет. Что это за похвала греческая русским царством?

Ближневосточная политика России

Писатель, которому первому принадлежит честь ясно формулировать с русской точки зрения провиденциальную миссию России в Восточном вопросе, несомненно, был хорошо начитан в летописях и мистической литературе. Это был, однако, весьма скромный монах, живший в одном из псковских монастырей.

«Человек я сельский,—говорит он о себе,— хотя и знаю грамоту, но еллинской науки не проходил, ораторских сочинений не читал и с мудрыми философами в беседе не бывал».

Следовательно, это человек русской почвы, мы знаем только имя его— старец Филофей. B высшей степени любопытно—и это стоит особенно подчеркнуть,—что русская религиозная и политическая миссия выражена была в первый раз в псковском монастыре вскоре после присоединения Пскова к Москве. Старец Филофей изложил свои воззрения в форме писем к великому князю Василию Ивановичу и дьяку Михаилу Цжгорье- вичу.

Нашедши для себя разрешение трудной задачи, русский книжник старается ознакомить других с своими выводами и сообщает их великому князю и приближенным к нему лицам. Правда, с новым званием Москва должна принять на себя и новые задачи, которые старцем

Взгляды Москов. правит, на завоев. турками К-поля

Филофеем не затронуты; эти задачи будут потом выяснены другими грамотными людьми, на основании новых материалов. Только в титуле великого князя Филофей намечает и политическую сторону своей фикции: «Православному христианскому царю и владыке всех, браздодержателю святых Божиих престолов святой Вселенской и апостольской Церкви, воссиявшей на место Римской и Константинопольской, державному царю святой соборной и апостольской Церкви третьего Рима, которая в концах вселенной паче солнца светится».

Прежде чем продолжать о том, какое влияние имела эта фикция в Московском государстве и как умели воспользоваться ею русские политические деятели в ближайшее время, считаем нужным остановить внимание на литературном мнении, которое придает совершенно другое освещение занимающей нас фикции старца Филофея. Представителем этого мнения служит большое имя современного политического деятеля, профессора П. H. Милюкова. B своих «Очерках по истории русской культуры» ² он неоднократно касается этого вопроса, не придавая, однако, теории о Москве—третьем Риме того политического значения, какое она имеет в нашем изложении. И прежде всего П. H. Милюков ³ ослабляет значение теории старца Филофея тем, что она представляет не оригинальное русское явление, а заимствованное. Именно, в XIV в. в болгарской литературе была выражена мысль о перенесении славы старого Рима и Царьграда на город Тырнов. И будто бы инок Филофей прямо воспользовался формулой болгарского писателя, применив ее к Москве. Псковскому монаху внушил эту мысль царский дьяк Мисюр Мунехин, который передал в Псков московскую литературную новинку—хронограф, составленный для русского читателя в 1442 г. сербом Пахомием, учеником Евфимия Тырновского. Филофею весьма понравилась мысль, и он развивает ее в ряде посланий: великому князю, дьяку Мунехину.

He возражая против приведенной исторической обстановки, я не могу согласиться с истолкованием и освещением исторического факта проф. Милюковым. Он, конечно, согласится со мной, что самое существенное в историографии—освещение фактов, т. e. группировка их согласно руководящей автором основной мысли. Останавливаться на том, что теория Филофея заимствована, и делать из того заключение к ее политической и национальной малосодержательности—едва ли основательно. Bo всей истории Восточного вопроса мы встречаем немало идей, пришедших к нам со стороны, но нами усвоенных и воспринятых и обратившихся в наше государственное credo. Разве не со стороны ознакомили нас с нашими единоверцами и единоплеменниками, томящимися под турецким игом; но это не помешало сделаться нашей национальной идеей мысли о борьбе с мусульманством, которая, конечно, придает красочный характер части нашей истории.

Таким образом, теория монаха Филофея нисколько не умаляется в своем значении только от того, что она якобы заимствована, ибо нельзя же отождествлять мысли, похожие с широкой и логически проведенной системой Филофея.

Практическое применение мыслей инока псковского монастыря можно наблюдать уже в XV в., хотя «Хронограф» стал ему известен не ранее 1511 r., будучи сообщен ему из Москвы дьяком Мунехиным.

Официальное применение занимающей нас теории доказывается в особенности тем, что она почти дословно внесена в акты, относящиеся

Ближневосточная политика России

к учреждению на Руси патриаршества, и повторена почти буквально Цареградским патриархом Иеремией.

Фикция о Москве—третьем Риме получает для себя освещение в фактах всеобщей истории; в двух-трех словах попытаюсь наметить, сколько она выигрывает с общеисторической точки зрения. Европейские народы, основав государства на развалинах Римской империи, весьма внимательно заняты были мыслью о создании своей империи. Империя Карла Великого есть фикция, теоретически разработанная Алкуином и Эйнгардом. Франкский король и его ученые сотрудники понимали, что восстановлять Римскую империю при существовании таковой в Византии нельзя, а между тем для осуществления политических задач Карла необходимо было обосновать права его на императорский титул. B официальных известиях того времени выставлены следующие основания, которыми обусловлено право Карла Великого на императорский титул: вакантность трона, хотя на престоле византийском сидела царица Ирина, фактическое обладание Римом, ибо императором должен быть тот, кто владеет Римом. Ho как слабы были эти основания, видно из того, что Карл Великий и его преемники употребили все усилия подкрепить свои права на новый титул родственными связями с византийскими царями. После Каролингов императорский титул усвояют себе Оттоны. Наконец, входит в употребление фикция: римский император германской нации. Московская фикция должна быть рассматриваема в связи с указанными западноевропейскими и, по моему мнению, обставлена лучше их.

Московская теория не может быть рассматриваема как рішп desiderium * частного человека. Она воспринимается и разрабатывается в разнообразных направлениях и служит основанием для политических притязаний московского правительства: словом, она получила у нас государственно-правовое значение.

И прежде всего из московской теории было сделано остроумное применение к возвеличению царского достоинства. B Степенной книге появляется родословное дерево, берущее корни от Августа и доказывающее родственные связи между домом Рюриковичей и Юлиев. Затем стали искать и нашли другие основания сблизить русскую царскую власть с императорскою. Эти поиски в высшей степени любопытны и характерны для истории русского развития. Понадобились разные внешние формы, без которых прежде обходились: так, усвоен был византийский герб с изображением двуглавого орла. Вспомнили старину, стали изучать ее и сделали важные открытия.

Между особенно древними и чтимыми предметами в княжеской сокровищнице оказались такие, о которых ходили темные предания о греческом их происхождении и которые по своему значению выделялись из других. B духовных грамотах князей, начиная с Ивана Калиты, с особым почетом упоминаются: златая шапка, животворящий крест, крещатая цепь, бармы и сердоликовая коробочка. Эти предметы обыкновенно не смешивались с другими и передавались старшим сыновьям и наследникам престола. Для Москвы—третьего Рима, в которой должен быть свой царь, чувствовалась настоятельная потребность выразить в вещественных знаках связь между константинопольским и московским царством. Царские регалии греческой работы дали повод к другой

^

* Благое пожелание. (Ред.)

Взгляды Москов. правит, на завоев. турками К-поля

фикции—о греческих регалиях, присланных Мономахом русскому великому князю. Сказание о венчании русских царей Мономаховскими регалиями (ПСРЛ IX 144) несомненно составлено в конце XV или в начале XVI в.⁴ B чине царского венчания Ивана Цюзного бармы именуются уже Мономаховскими бармами. B духовной грамоте Грозного о знаменитой золотой шапке говорится в следующих выражениях: «Сына своего Ивана благословляю царством Русским, шапкою Мономаховскою, что прислал прародителю нашему, царю и великому князю Владимиру, царь Константин Мономах из Царьграда». Пзрберштейн упоминает о Моно- маховских регалиях в 1497 г.

Такова же политическая идея, диктовавшая не менее известное сказание о Новгородском белом клобуке. Хотя в этом сказании заявлено, что оно составлено русским толмачом Дмитрием в Риме в 1492 г. на основании материалов, найденных в папской библиотеке, но не может быть сомнения в его домашнем происхождении, что сейчас увидим. Белый клобук, говорит легенда, дан был императором Константином Римскому папе Сильвестру. Папы хотели истребить этот святой клобук, но, напуганные грозным откровением, принуждены были отослать его в Константинополь. Здесь тоже эта святыня подвергалась опасности. Тогда святой папа Сильвестр и царь Константин явились ночью к цареградскому патриарху Филофею и посоветовали ему отправить святой клобук в Новгород к владыке Василию. Так перешла в Россию важная святыня. Любопытен мотив этого перенесения, также указанный в легенде: «Как от Рима отнята уже благодать, слава и честь, так она скоро отнимется и у Константинополя вследствие турецкого завоевания, и тогда вся святыня передана будет Богом в великую Русскую землю». Уже из сказанного видно, что не нужно было ходить в Рим для составления такого произведения. Ho наивность в повести «О белом клобуке» идет гораздо дальше. Эта святыня, из Рима и Константинополя перешедшая в Новгород, оказывается украшенною шитыми изображениями русских святых Варлаама Хутынского (XII в.) и Сергия Радонежского (XIV в.). Далее легенда уверяет, что в первый раз белый клобук стал носить владыка Василий, живший в XIV в., между тем на самом деле он был в употреблении у Новгородских архиепископов еще в XII в.

«Сказание о белом клобуке» есть весьма любопытная иллюстрация к рассмотренной выше теории старца Филофея. Как первое, так и последняя направлены к обоснованию преемственности царской и епископской власти между Москвой и Римом. B конце XV в. нужно было выразить символически созревшую уже идею о Москве—третьем Риме. Если в Московском царстве сосредоточилась Вселенская Церковь, то надо было доказать продолжающуюся в ней преемственность в атрибутах светской и духовной власти. Это выражено в повести о белом клобуке:

«В древния бо лета изволением земнаго царя Константина от царствующаго сего града царский венец дан бысть русскому царю; белый же сей

клобук изволением небеснаго царя Христа ныне дан архиепископу великаго

Новгорода».

Должно признать, что русские в конце XV в. ничем не хуже обставили свои исторические притязания, чем римляне, когда они создавали свои этиологические мифы, или германцы, когда они обставляли теорию перенесения императорского титула на своих королей.