«ПОЛИТИКА ИСТОРИИ» ГЭЛЬСКИЕ ОКРАИНЫ ВЕЛИКОБРИТАНИИ НА ШКАЛЕ ИСТОРИЧЕСКОГО ПРОГРЕССА В XVIII В.

Гэльские окраины репрезентировались по отношению к остальной Великобритании как явление пограничное не только в пространственном, но и во временном отношении. К концу XVII - началу XVIII вв.

Ключевые слова: история, гэльские окраины, Великобритания, варварство, ішвилизация.

Когда применительно к событиям 1688 г. на Британских островах говорят «Славная революция», то, кажется, дружно соглашаются с тем принимаемым многими «фактом», что она была такой еще и потому, что, помимо прочего, оказалась «бескровной» (выгодно отличаясь, в этом смысле, от бурной истории гражданских войн британского XVII в.). Между тем, такая интерпретация революционных событий в действительности далека от британских реалий тех лет. В гэльской Шотландии и гэльской Ирландии Славная революция увенчалась успехом только после подавления (в Горной Стране, к тому же, лишь временного) вооруженного сопротивления местных противников революционного устроения в 1689-1691 гг.

Вместе с тем, умиротворение гэльских окраин сопровождалось не только гарнизонным расширением присутствия Лондона в этих краях, но и формированием внушительного корпуса текстов (мемориалы, рапорты, травелоги, памфлеты, истории и хорогра- фии), не только отражавшего восприятие этих частей Шотландии и Ирландии в Великобритании, но и служившего идеологическим обоснованием для политики Лондона в своих гэльских окраинах. Исторические комментарии в этих сочинениях замещали собой истории гэльской Ирландии и гэльской Шотландии как истории, обладавшие собственным смыслом, логикой, внутренней связностью. Неудивительно, что самое значительное в этих новоизобретенных историях было связано с Лондоном.

написано в сочинениях британских агентов (в самом широком смысле этого слова). История гэльских окраин под их пером представала лишь частью истории Великобритании. Комментарии не просто восполняли истории гэльской Ирландии и гэльской Шотландии, но восполняли их как события из истории самой метрополии. Таким методичным, хотя и не всегда последовательным образом велась их интеллектуальная колонизация, при которой знание о регионе сообщало власть нал ним (и верно обратное). С одной стороны подкреплялось «историческими аргументами» британское присутствие, с другой становилась более адекватной местным обстоятельствам оценка реалий этих краев (и чем шире Лондон распространял здесь свою политическую власть, тем подробнее «изучались» сами окраины). Процесс интеллектуальной колонизации гэльских окраин Соединенного Королевства в итоге подчинялся политико-экономической прагматике правительства и в риторической, и в практической части.

Многомерность имперского пространства (а Соединенное Королевство Великобритании и Ирландское королевство британской короны вполне возможно рассматривать как Британскую империю в миниатюре) предполагает перемещение в пространстве как путешествие во времени. Гэльская Шотландия и гэльская Ирландия, таким образом, репрезентировались по отношению к «британскому миру» (Англия, Нижняя (здесь и далее в культурном смысле этого географического разделения) Шотландия и протестантская Ирландия) как явление пограничное не только в пространственном, но и во временном отношении. При этом путешествие в гэльскую Шотландию и гэльскую Ирландию в XVIII в. являлось путешествием не в прошлое Шотландии или Ирландии как таковой, а путешествием в прошлое Англии, Нижней Шотландии и протестантской Ирландии (аналогичные примеры воображаемой географии Европы модерна представляют отзывы Ш.Л. Монтескье о Венгрии в 1728 г. или Г. Л. де Боплана об Украине в 1651 г., переиздававшиеся и в XVIII в., не утратив былого значения)[709].

ских островов состояли с остальными их жителями характеризовались как отсталость, с другими «варварскими краями» - как сходство, со своими древними предками - как полная вневременная преемственность[710]. Шкала относительной (пространства и времени) цивилизованности при этом выглядела так: «варварство» - «отсталость» - «цивилизованность». В результате в такой хорографии отчетливо выделяются два контекста темпоральное™ гэльских окраин: «внешний» (динамика стадиального развития) и «внутренний» («безвременье» гэльской Ирландии и гэльской Шотландии) - цикличность и стадиальность в «историческом» времени этих краев.

Такая стадиальная схема развития, между тем. находилась в полном соответствии с общепринятой картиной распространения «цивилизации» на Британских островах с римских времен:

«...Устье Тэя было самым дальним рубежом Римской империи в Британии. Хотя Юлий Агрикола, лучший из генералов при худшем из императоров. Домициане, прорвался дальше и по суше проник в самое сердце Горной Страны, но, так и не увидев пределов варварской страны и никакой пользы от захвата нескольких варваров- горцев, отбыл обратно и утвердил Римские орлы,... сделав Тэй своею границей... Теперь мы находим войска короля Георга марширующими в самые отдаленные уголки [Горного Края]... Однако сейчас он [король] не иностранец и захватчик, но суверен...»[711] [712].

При этом постепенный ход «цивилизации» явственно зрим, например, в том, что горцы ((также имеют традицию, бывшую в Нижней Шотландии в давние времена, - наследие предков. - считать себя в праве совершать беспорядки [на Равнинах] всегда, когда это в их силах» (что являло собой разительный контраст с образом жизни, теперь уже привычным в Нижней Шотландии/. Поэтому «несомненно, для правительства будет большим счастьем, когда не только жители Равнин, но и сами горцы, вся Шотландия, будут в равной степени цивилизованы, а горцы будут управляться с той же простотой и спокойствием, что и вся остальная Шотландия...»[713].

В этом смысле (стадиальности развития) примечательна этнокультурная история горношотландского порубежья в пограничном с Горной Страной районе города Инвернесс:

«Английские солдаты [гарнизон Оливера Кромвеля в Инвернессе, учрежденный лордом протектором «сохранять в стране мир и держать Горную Страну в благоговении»] поселились в этой.,, части страны и два момента усматриваются как последствия этого: ...как солдаты Кромвеля приобщили их [местное окружение] к искусству и прилежанию в хозяйстве, точно так же они оставили им английский язык над их языками, что сохраняется до настоящего дня... Среди них живет много близких английскому образу жизни...»[714].

При таком понимании «прогресса» существование Горного Края одновременно на разных стадиях развития не удивительно.

Кроме того, сам этот «прогресс» в крас может сменяться «регрессом» и, следовательно, возвращением к прошлому - в прошлое. В изложении практически всех комментаторов (по большей части, шотландцев), к мнению которых в правительстве прислушивались. Горная Страна предстает

«имеющей слабые связи с Равнинами [Нижней Шотландией], практически недоступной всем, кроме ее собственных жителей, язык ["диалект ирландского, понятный лишь им самим"] и платье которой совершенно отличны от принятых на Равнинах, до нашего дня менее цивилизованная, чем другие части Шотландии, от чего множество неудобств происходит для подданных Его Величества и даже для самого управительства. ..»[715].

Последний комментарий при этом особенно важен, так как в географических, исторических и культурных особенностях развития Горной Страны самым естественным образом кроются причины мятежного состояния Горного Края:

«Сила в Шотландском королевстве издревле покоилась на власти властителей над своими вассалами и вождей над ах кланами, что в мирное время всегда было тяжким бременем для короля и королевства, поскольку эти могущественные властители и вожди, возгор- дясь, действовав очень высокомерно и оскорбительно, не управляясь ни королем, ни законом; во времена войны их могущество в ре дато и более...»,

последние же монархи из дома Стюартов сами ослабили атасть Короны в Горной Стране, «снеся укрепления, построенные среди кланов Горной Страны...

была, главным образом, властью вождей местных кланов, а право - их наследственной юрисдикцией: горцы, «принадлежа к одному из племен, полагают себя под защитой вождя», который «обладает огромной властью на ними, совершенно независимой от любой законной силы; в ряде случаев сохраняя ее... после того, как земли, на которых они живут, были отчуждены от вождей, которым они служат...»9. Такой реванш «варварства», таким образом, отбрасывал Хайленд на полвска назад, если при расчетах в решении этого уравнения «цивилизации» оперировать датами представления лордом Ловэтом. вождем клана Фрэзер, отчета «О состоянии Горной Страны» в 1724 г. Георгу II Ганноверу и началом периода Реставрации Стюартов в 1660 г.

В том же 1724 г. в Дублине выходит в печать «Ирландская историческая библиотека», составленная лордом-епископом Дерри10. Она, в первую очередь, предназначалась, как явствовало из текста обложки, для составителей общей истории «Изумрудного острова», включая обстоятельные комментарии к сочинениям, могущим быть полезными в этом нелегком труде. При этом при написании истории Ирландии автор в первой половине ХѴПІ в. предлагал ориентироваться на сочинения конца ХѴІ-ХѴІІ вв. «Цивилизованный» взгляд на ирландское «варварство» Э. Спенсера, Р. Стэнхерста Дж. Дэвиса, У. Петти, самым непосредственным образом участвовавших в колонизации острова по-прежнему представляется епископу Дерри и его дублинским читателям весьма акту альным дтя понимания не только прошлого, но и нынешнего состояния гэлов Ирландии”. Протестантская община конечно, настаивала в таких сочинениях на своем особом праве (идентичности) представлять «Изумрудный остров» в отношениях с Лондоном. Но, в силу специфики своего положения, вместе с тем поддержи ваза обший британский проект.

Ну а если иметь ввиду античную перспективу, то в отношении Ирландии было «хорошо известно», что ее история - это история завоеваний.

подняв знамя «противоестественного» мятежа. Как и в случае с Горной Страной, чей недавний исторический опыт служил подтверждением соображений британских чинов, орудием «цивилизации» ирландцев (в 1798 г., в действительности, не одних только гэлов) должна была выступить уния[719]. Как и в случае с Горной Шотландией, варварство этой гэльской окраины так имело вполне определенные политические характеристики, включая политэкономию «папизма» и «предательскую» связь с иностранной державой (в данном случае, с наполеоновской Францией).

Между тем, такая стадиальная интерпретация «исторического» развития воспроизводит одну из распространенных историо- писательных моделей Западной Европы XVIII в. - универсализм. Универсалистская точка зрения представлена сочинениями об «историческом» времени и социальном развитии (Монтескье, Руссо, Вольтер), объединяемыми в жанр «историй человеческого духа». Как правило, их авторы основывались на двух типах источников - на сочинениях античных (прежде всего) и средневековых авторов и описаниях современных путешественников. В этих работах Западная Европа в эпоху Просвещения предстает единым культурным пространством, проживающим общее время. Гэльские окраины сочинений ХѴТП в. как «Европа за пределами Европы» - такой же «классический» пример универсализма, как и сочинения Монтескье. Руссо и Вольтера.

Контрастность темпорального дискурса в тоже время, позволяет глубже понятъ природу исторической памяти британцев в XVIII в., а напряжение протекающих параллельно (в пределах одного региона) времен представить как проблему межкультурной комму никации на гэльских окраинах. Один частный пример, подтверждающий живучесть темпоральных представлений эпохи якобитских мяте:кей и во второй потовине ХѴШ в. - три времени «Путешествия к Западным островам Шотландии» знаменитого доктора С. Джонсона (и его не менее известного компаньона Дж. Босуэлла): то, которое было «не так уж давно» (восстание якобитов 1745-1746 гг.); то, в котором живет автор; то, в котором пока еще живут многие жители Горного Края. Для современников-британцев события, связанные с походом «доброго принца Чарли» «на Лондон» осенью 1745 г, и к 1773 г. не стати частью исключительно прошлого. 1745-1746 гг. - отправная точка «улучшений», наблюдаемых в крас доктором С. Джонсоном. Нако-

нец. время, которое проживают пока еще многие горцы - время «до 1745 г.», отчетливо маркируемое «сохранением некоторых из прежних альянсов», приверженностью вождю и некоторым обычаям «прежнего образа жизни»[720].

В этом смысле впечатления доктора Покока от путешествия в Ирландию в середине XVIII в. мато чем отличались от испытанных в Горной Шотландии доктором Джонсоном. Последствия деяний лорда Маунтджоя и Оливера Кромвеля в первой половине XVII в. яатяются частым фоном описания реалий «Изумрудного острова» через сто лет спустя[721]. А ученики благотворительных протестантских школ, обучавших основам «истинной» религии и английскому языку, несомненно, должны были по окончании обучения вести более «цивилизованный» образ жизни, чем их сверстники-католики, пребывавшие в связи с таким религиозным выбором в состоянии «варварства»[722] [723].

Представление о «варварстве» и «отсталости» в Соединенном Королевстве в XVIII в. сохраняло религиозные коннотации, и этот факт позволят приблизиться к пониманию (назначения «политики истории», проводимой британскими комментаторами в отношении социальной реальности гэльских окраин. Итак, понятие «протестантизм» в первой половине XVIII в. по-прежнему употреблялось как синоним понятия «антикатолицизм»1'. Учитывая, что языком шотландских горцев полагали ирландский, а религиозным символом якобитизма (предполагавшего реставрацию изгнанных в 1688 г. Стюартов) - католицизм (бывший в Ирландии, как известно, знаменем сопротивления протестантскому Лондону), то «дикость» и «мятежность» Горной Страны легко находила свое «подтверждение». Шотландский горец почти ирландец (ведь, помимо прочего, говорит на «ирландском»), .и потому он, конечно же, «варвар». Он - «варвар», и, значит, почти ирландец. «Ирландский» фактор служил незаменимым этнографическим индикатором «варварства» в Великобритании. Угрожавший завоеваниям «Славного» 1688 г. «враг» королевства говорил «по-ирландски».

При этом сама формулировка «ирландской» угрозы, несомненно, отвечала нарождавшимся британским потребностям.

Единство Англии и Шотландии (внутреннее единство самой Шотландии) после 1707 г. было столь шатким и неочевидным, что его необходимо было укрепить[724]. Вооруженная угроза со стороны «ирландского» варварства, обосновавшегося в Горной Стране, начала играть свою роль в у креплении британского единства задолго до эпохи Наполеоновских войн[725].

При этом этнографическое (и географическое) определение (и разграничение) Ирландии и Горной Страны всегда было делом, в известной степени, неоднозначным: «Ирландия»/«Гиберния», «ир- ландец»/«скотт»; Даларайде («Нагорная Страна») в Ирландии (горные области Энтрима) и Аргайл («Гэльский Берег») в Горной Шотландии, некогда вообще имевшие одного короля на два берега. Тем не менее, до середины IX в. «Скотия» всегда, а до конца X в., как правило, означала Ирландию, а «скотт» - ирландца. И даже в XII в. консервативный епископ Кейтнесса жаловался, что «Альба ныне неправильно зовется Шотландией». В течение следующих двух веков такое понимание местной истории все еще сохранялось: «Скотты... вышли из Ирландии, которая и есть родная страна скоттов...» (Ральф Хигден, Полихроникон. Тревизский список, около 1385 г.)[726]. Однако уже в 1380 г. хронист из Эбердина Джон из Фордана писал о «шотландском» и «тевтонском» языках, разумея под первым язык Хайленда и островов, а под вторых» - язык Лоуленда, и, тем самым, определяя лингвистические границы «нравов и обычаев» в пределах

одного королевства[727] [728] [729] [730]. Впоследствии Джон Мэйджор в своей версии британской истории писал о «диких скоттах» и «хозяйственных скоттах», отмечая сходство в языке, одежде и обычаях этих «диких скоттов» и ирландцев и разделяя таким «культурным» образом жителей формально политически единой Шотландии".

До XVII в. (а отчасти и до XVIII в.) западная Шотландия действительно имела тесные связи с Ирландией. Еще в 1698 г. парламент Англии обсуждал невероятную «вероятность» прибытия из Ирландии в Хайленд Александра МакДонелла, 3-го графа Энтри- ма, и «подъема» им «20.000 [горцев] имени или клана МакДонелл» в Горной Стране против Короны"’. Шотландских горцев представляли «избытком Ирландии», включенным в ирландское «культурное поле». При том, что в самой Ирландии имелась своя «шотландская колония» пресвитериан, иммигрировавших из Равниной Шотландии (с ковенантерского Юго-Запада) в Ольстер.

Создание отдельного культурного поля на протяжении второй половины XVIII в., когда военно-политическая угроза со стороны Горной Страны была практически ликвидирована, а необходимость в скорейшей интеграции края (способного, к тому же, по- ставлять рекрутов для новой «Столетней войны» 3689-1815 гг. с Францией) усилилась, создание мифа о шотландском горце, отполированного в викторианский период, началось с трех шагов:

- с проведения своеобразной культурной революции и переворачивания связи «потребитель-производитель»: теперь Горная Шотландия должна была выступать в качестве колыбели «кельт- скости», а не культурной провинции;

- с изобретения «древних и исконных» горских традиций (в T.4., касавшихся «традиционного» внешнего облика шотландского горца);

- с распространения изобретенных традиций на всю остальную Шотландию'5.

Для первой половины XVIII в. верен и обратный процесс, при котором жителя Горного Края вполне осознанно превращали в «ирландца». «Пределы мятежа) и культурные рубежи еще и в 1746 г. виделись «цивилизованным» жителям Северной Британии так же, как прежде:

«То, что, собственно, зовется Горной Страной Шотландии, является гористой местностью к северу от Форта и Тэя, где местные говорят на ирландском языке... Примечательно, что в некоторых пограничных с Горной Страной округах, где... говорили на ирландском языке, носили горское платье и были привычны к оружию, под влиянием случайного внедрения промышленности ирландский язык и горское платье уступили разновидности английского языка и нижнешотландской одежде; жители взяли вместо оружия плуг и, разоруженные таким образом не по акту парламента, такие же теперь, как и их соседи с Равнин...»[731].

Примечательно, что так же, как лорду-президенту Сессионного суда Шотландии, реалии Горной Страны представлялись и обычному (но очень проницательное) жителю горношотландского порубежья мистеру Николу Грэму из Гэртмора:

«...Под Горной Страной Шотландии понимают не только гористые местности, что разбегаются от берегов Лохломонда в Стирлингшир, Дамбартоншир, к северу Сазерленда: но так же Западные острова и те области, что лежат в изголовье Ангу са, Меарнса [Морэя] и Эбердин- шира... Горная Страна состоит примерно из 230 приходов с общим населением примерно в 230.000 человек... Общение на ирландском языке в большей части страны, на языке, отличном от того, на котором говорит все остальное королевство, имеет большую тенденцию к их объединению; но отделяет их от остальных подданных бесполезной враждой, происходящей от различий в обычаях, что является естественным следствием разницы в языке.. ,»[732].

Изрядно нагруженная ассоциациями «Ирландия», таком образом, проглядывала во всем: в языке, одежде, быте, архитектуре и стиле (не говоря уже о социальной, экономической и политической организации горцев Шотландии). С большой долей уверенности можно предположить, что правительственными комментаторами в Горной Стране на вооружение был взят риторический арсенал описаний Ирландии столетием ранее, формируя определенный ансамбль отношений между этими работами и собственными сочинениями. За текстами о Горной Стране обнаруживается давняя историческая и историографическая традиция: описания Ирландии формируют последовательную и цельную нарративную традицию политического освоения «Изумрудного острова» при поздних Тюдорах и ранних Стюартах. И в том же качестве выступают описания

27

Горной Шотландии при первых Ганноверах' . Литературная власть «Другого» оказывалась, в данном случае, его же «черной легендой». На Британских островах можно было спокойно говорить об ирландском языке, ирландской одежде, ирландском способе производства, ирландском способе ведения войны, ирландской политической культуре, ирландской религии, ирландской человеческой природе и т.д., и при этом рассчитывать на понимание (точно так же, как в тех случаях, когда речь шла о хайлендской специфике)2 .

Сходства оставались, различия отбрасывались (интеграция и исключение выступали как две стороны одного и того же процесса конструирования «ирландской» идентичности) в целях презентации «естественности» построенного региона. Этот процесс генерализации (каталогизации и систематизации) «Ирландии» и «ирландца» заключался в том, что выводились общие черты в отношении всех кланов, между всеми горцами и всеми ирландцами. Вместе с тем: культурные различия не обязательно «сами по себе» несут различие (инаковоетъ). Они могут играть дифференцирующую роль только в том случае, если они политически обработаны и, следовательно, нагружены политическим значением (и «Ирландия» им обладала).

Путешественники, посещавшие гэльские окраины в XVIII в., испытывали определенное хронологическое смещение, делая историю «варварских племен» фоном для своих современных впечатлений (и это были скорее научные выводы, чем литературный прием для передачи ощущения варварства, хотя граница между литературным образом и антропологическим исследованием была довольно размытой). Категории античной и средневековой истории еще только входили в научный аппарат формировавшейся тогда новой общественной науки - этнографии, а «ирландцы» уже [733] [734] стали центральным элементом современных представлений об «Ирландии» в целом и им принадлежала особая роль в сопряжении прошлого и настоящего Британских островов (между цивилизацией и варварством, между древней историей и современной антропологией). При этом «Ирландия» являлась наиболее общей (и политически ценной) этнографической рубрикой. Этот факт подтверждается эффективным использованием языка в качестве аналитического критерия при конструировании внутренне однородного ареала: ирландский язык оказывался структурообразующей особенностью края («Ирландии» и ее Горного Края). Критерии определения «этничности» с эпохи Античности и Средних веков не меняются: язык, традиции (культура), обычаи (право).

Переосмыслив историю, как историю «обычаев и нравов», европейская философия XVIII в. наметила путь от истории к этнографии. При этом нравы использовались как индикатор, позволявший отличать «цивилизацию» от «варварства». Такая культурная антропология была характерной чертой и шотландского Просвещения. Воспользовавшись проницательной формулировкой Ларри Вульфа, отметим, что, вплетая в повествование и ирландцев, и горцев, и американских индейцев, антропология XVIII в. пыталась сформировать целостное представление о варварстве. XVIII век все больше интересовался «дикими» народами и «картой человечества»[735] [736].

При этом следует иметь ввиду, что воображаемый - не значит, менее реальный. Для того чтобы понять специфику репрезентаций Горной Страны как составной части охватившей оба берега Северного каназа «Ирландии», нужно вынести за скобки (по крайней мере, на время) вопрос о том, действительно ли (и до какой степени) шотландские горцы в XVIII в. были ирландцами.

Таким образом, к концу XVII - началу XVIII в. наука и литература уже провели «первичную подготовку» для последующей «цивилизации» Горного Края, изображая его жителей такими же «дикарями» и «варварами», какими, в свое время (в известном смысле, и в ХѴШІ в.) представлялись ирландцы, и подкрепляя мысль о «цивилизующей» миссии Соединенного Королевства в Горной Стране^. Ирландия и Горная Шотландия были объедине-

ны в сознании и письме комментаторов как две области, в которых волнения и мятежи бросали (и бросают) вызов Лондону. Объединяя их обшей историей и родством, авторы отчетов прочили Горному Краю в конце XVII - первой половине XVIII вв. судьбу Ирландии в конце XVI - начале XVII в. и две «Девятилетние войны» (1594-1603 гг. и 1689-1697 гг.), казалось, подтверждали эти выводы. Для Лондона гэльская Ирландия и гэльская Шотландия были так тесно связаны друг с другом, что оказались почти взаимозаменяемы. На этих окраинах действовали разные принципы организации власти, осложняя политику Лондона. «Ирландия» придавала всему этому многообразию известную долю определенности. Представление новой (хайлендской) угрозы как версии известной прежде (ирландской) позволяло произвести операцию по ее «доместикации» и тем приглушить страх перед этой новой угрозой (внося необходимую ясность относительно ее содержания), сохранить привычные ценности и представления (применяя прежний риторический инструментарий), осуществлять контроль (в том числе, военно-политический) над ситуацией. Из сферы «Чужого» Хайленд был перенесен в сферу хорошо известного (по Ирландии) колониального пространства королевства.

Вместе с тем, необходимо иметь в виду, что «варварство» гэльских окраин на протяжении XVIII в. было призвано содействовать решению различных задач. Укрепление унии между' Англией и Шотландией и сотрудничества между протестантской элитой Ирландии и Лондоном были только одними из них. Во второй патовине ХѴІП в. «отсталость» шотландских горцев в развитии оправдывала почти непрерывный процесс рекрутирования в хайлендские полки. А в контексте вспыхнувшего в 1798 г. восстания в Ирландии представление о «варварстве» гэлов «Изумрудного острова» датжно было скрыть тот факт, что мятеж далеко не везде на острове носил этно-религиозный характер. Любопытно, что уже в XIX в. такой сконструированный образ мятежа был использован католическим ирландским национализмом и сыграл свою роль в укреплении про- временнишв (так, первое жизнеописание Роберта МакГрегора - «Шотландский лиходей» - появилось еще при его жизни: Scott W 1893, 176-177; а уже в 1737 г. ему и другим подобным «героям» горношотландского пограничья уделили внимание в одной поэме, посвященной военным дорогам в Горной Стране: Chambers R. 1861,470), ни одно не преминуло упомянуть о «цивилизации» Хайленда как непременном условии решения этой задачи.

тестантского ирландского национализма, а в XX в. придал процессу

отделения Ирландии от Великобритании форму гражданской войны.