НЬЮ-ЙОР

По мере приближения к Нью-Йорку меня поначалу забавляли, а затем начали ошеломлять те предостережения и жутковатые легенды, которыми сопровождалось наше прибытие. Можно было подумать, что высаживаешься на остров каннибалов.

Обычно такие истории не имеют ничего общего с действительностью. Так, припоминаю, меня предостерегали— и не кто-нибудь, а ученый профессор — насчет придорожных гостиниц в Севенне; а когда я добрался до Праделле, предупреждение разъяснилось: это был всего лишь отдаленный слух, отголосок одной жуткой истории, случившейся полвека назад и полузабытой в ходе времени. Так что и ко всем подобным рассказам об Америке я не был склонен относиться всерьез. Но на борту с нами был человек, к чьим словам стоило прислушаться. Он сам едва не стал жертвой нападения—остановился в воров-ском притоне. К такого рода инцидентам у публики старый и понятный интерес, так что мне следует постараться и удовлетворить ее любопытство.

Мой спутник (будем звать его Ноттеном) приехал с товарищем из Нью-Йорка в Бостон в поисках работы. Оба любили весело провести время и, оставив багаж на вокзале, проторчали весь день в салунах, подогревая себя пивом, пока наконец не пробило полночь. Тогда они решили, что надо подумать о пристанище, и до двух проходили по улицам, пытая удачи в захудалых гостиницах и получая отказ, либо сами не удовлетворяясь условиями.

К двум ночи действие винных паров стало иссякать, они изрядно устали и продрогли и, сделав большой круг, очутились на той же самой улице, с которой начали свои поиски, перед входом в отель «Франция», куда уже стучались.

В комнате были кровать, стул и кое-какие удобства. Дверь не запиралась изнутри; единственным украшением были две картины в рамах, одна прямо над изголовьем кровати, другая напротив, в ногах, обе были задернуты занавесками, как это иногда делают с ценными акварелями, или портретами усопших, или произведениями фривольного содержания. Быть может, и надеясь как раз обнаружить что-нибудь в этом роде, приятель Ноттена отдернул занавеску, прикрывающую первую картину. Увиденное неприятно разочаровало его. Никакой картины не было. Рама ограничивала, а занавеска предназначалась, чтобы укрыть удлиненную щель в перегородке, которая отделяла комнату от темного коридора. Оттуда легко можно было извлечь кошелек, который положили под подушку, илр даже задушить спящего. Ноттен и его товарищ уставились друг на друга, как Бальбоа с членами команды, «озаренные страшной догадкой»; затем приятель Ноттена, схватив фонарь, ринулся к другой картине и резко дернул занавеску. Тут он застыл, словно пригвожденный к месту, Ноттен же, последовав за ним, впился в ужасе ему в руку. Видна была другая комната, побольше той, в которой они остановились, где, пригнувшись, молча, в темноте сидели трое. Секунду-другую все пятеро смотрели друг другу в глаза, затем занавеска упала, и Ноттен с приятелем в один прыжок очутились на лестнице. Человек в белой фуражке, наблюдая их бегство, не проронил ни слова; очутившись на ночной улице, они испытали такое облегчение, что оставили все мысли о ночлеге и пробродили по Бостону до самого утра.

Казалось, эти истории не произвели ни на кого особенного впечатления, однако же каждый поинтересовался адресом какого-нибудь приличного отеля; что касается меня, я доверился заботам мистера Джонса.

Всего лишь несколько минут (хотя это и стоило изрядной суммы) потребовалось, чтобы добраться по Уэст-стрит до пункта назначения: «Реюнион-Хаус, Уэст- стрит, 10, рядом с таможней; удобно добираться до таможни, а также до корабельных причалов Стимбоут- Лэндингс, Калифорния-Стимерз и Ливерпуль-Шипс; полный пансион — доллар в сутки, отдельная трапеза — 25 центов, ночлег—25 центов; семейные номера; хранение багажа — бесплатно; всем клиентам гарантируются удобства. Майкл Митчелл, владелец». Реюнион-Хаус был, рискну заметить, довольно жалким постоялым двором. Длинная комната, служившая баром, вела в небольшую столовую, за которой находилась еще меньшая по размерам кухня. Мебель самая простая; однако бар был выдержан в американском стиле — стены покрыты призывными и вдохновляющими надписями.

Джонса здесь хорошо знали, нас встретили приветливо, и уже через две минуты я, отказавшись от выпивки, предложенной хозяином, собрался было, в свободной европейской манере, отказаться и от сигары, но мистер Митчелл резко пресек мое намерение и объяснил ситуацию. Оказалось, он хотел угостить меня; вообще, когда в американском баре хозяин тебе что-либо предлагает, нужно помнить, что речь идет об угощении, и, если не хочешь пить, следует хотя бы выкурить сигару.

В течение многих лет Америка для меня была землей обетованной. «Империя прокладывает себе путь на запад»; в беге сейчас побеждают молодые; что было и что есть, нам известно, пусть зыбко и неполно, но то, что будет,— за пределами нашего воображения. Греция, Рим и Иудея ушли навсегда, оставив потомкам в наследство осуществленное; Китай еще держится, старый дом в только что возведенном граде народов; Англия, потеряв Штаты, уже клонится к закату, и потому умы англичан в юную пору надежд,естественно, поворачиваются в сторону самих этих Штатов, еще не развившихся, но исполнен-ных скрытых возможностей, Штатов, вышедших, как новая Ева, из ребра их собственной старой родины. Американцу трудно понять это состояние духа. Но пусть он представит молодого человека, которому суждено вырасти в старом, строгом, замкнутом кругу, следовать отжившим привычкам, которого будут учить не доверять собственным инстинктам и который неожиданно узнает, что есть семья родственников, людей его возраста, которые сами управляют своим домом и живут, свободные от ограничений и традиций; пусть он представит это, и тогда хоть в какой-то мере поймет чувство, с каким пылкие английские юноши смотрят на американскую республику. Им кажется, будто там, на Западе, битва жизни все еще ведется под открытым небом, по свободным законам варварских времен; им кажется, будто эту битву еще не запихнули в гостиные и не свели, как в скучном и неправедном суде, к компромиссу, внешним формальностям и пустому, бессмысленному самоотречению. Человек, в котором осталось хоть немного молодого чувства, сам выберет между двумя этими стилями жизни. Наверное, он предпочтет бездомность отказу от ключа в новую жизнь, голодное существование — трапезе в благочинном, респектабельном обществе, жизнь, полную опасностей,— жизни согласно установленным правилам.

Он ничего не знает или думать не хочет о законах штата Мэн, о пуританском угрюмстве,, о яростной и жадной погоне за долларом, о тусклой жизни американских городков.

И вот наконец я очутился в Америке и вскоре вышел на улицы Нью-Йорка в поисках чего-то неизвестного. Город напоминал Ливерпуль; но дело было в дожде, который и в самом раю не покажется привлекательным.

Нас было четверо под двумя зонтами: Джонс, я и двое молодых шотландцев, недавних иммигрантов, готовых приветить соотечественника. Они пробыли в Нью-Йорке шесть недель, но ни один из них еще не нашел постоянной работы и не заработал ни цента, и сейчас им буквально нечем было бы заплатить за автобус.

Шотландцы вскоре оставили нас. Я поклялся всеми богами съесть такой обед, что поднимет мертвых; никакая цена не могла бы меня смутить: это было какое-то безумие, но Джонс и я просто должны были отобедать, как языческие императоры. Я принялся за дело, выясняя, в какой ресторан пойти, и спрашивая об этом прохожих, с виду наиболее преуспевающих и имеющих вкус к еде. Но хотя я и говорил им, что готов заплатить любую мыслимую сумму, все до одного посылали меня в дешевые заведения со стандартными ценами, где я не стал бы есть и за деньги, на которые можно было бы пообедать двадцать раз. Не знаю, чем это объяснялось — особенностями ли Нью-Йорка, или тем, что Джонс и я выглядели непохожими на людей, способных хорошо пообедать, и не вдохновляли на заманчивые предложения на этот счет.

Полагаю, в гостинице нам предоставили то, что они называют «семейным номером». Это была крохотная комнатка с кроватью, стулом и двумя-тремя вешалками,— всем необходимым для поддержания человеческого суще-ствования; свет этот номер получал из двух источников: один помещался в коридоре, другой освещал проход, который вел прямо в другую комнату, где трое мужчин храпели в унисон' либо, в моменты бодрствования, о чем-то вяло переговаривались друг с другом всю ночь. Легко заметить, что ситуация почти в точности повторяла ту, что описал в своем рассказе Ноттен. Джонс улегся на постели, я расстелил спальный мешок на полу. Он заснул только под утро, а я вообще так и не сомкнул глаз.

На рассвете я услышал пушечную пальбу; а вскоре в соседней комнате храп прекратился и послышалась возня с одеждой. Голоса звучали приглушенно и грустно, как у постели больного. Наконец-то задремавший Джонс заворочался и заворчал, мигая сонными глазами и бессмысленно глядя на меня. Я же в свою очередь начал испытывать все большее отвращение к происходящему, после бессонной ночи меня слегка трясло, так что я поспешил одеться и спуститься вниз.

Чтобы попасть в туалет, надо было пересечь двор под дождем, который все еще обрушивался сильными и шумными струями. Там были три раковины, несколько смятых полотенец и кусок мокрого мыла, белого и скользкого, как рыба; не забыть мне и зеркала, а также пары сомнительных гребешков. Тут был другой шотландский парень, энергично растиравший лицо. Он жил в Ныо-Иорке уже три месяца и до сих пор не нашел постоянной работы и не заработал ни цента, так что сейчас ему и впрямь нечем было заплатить за автобус. В глубине души я почувствовал боль за своих соотечественников-эмигрантов.

О своих кошмарных похождениях по Нью-Йорку рассказывать воздержусь; мне надо было выполнить тысячу и одно поручение, и все это за день, а под вечер предстояло отправиться в путешествие по стране. Дождь продолжал идти с неиссякаемой яростью, то и дело приходилось искать укрытия, чтобы, так сказать, дать отдых плащу, ибо под этими нескончаемыми потоками воды он начал промокать.

Я заходил в банки, на почту, на вокзалы, в рестораны, в издательства, в книжные магазины, в обменные конторы, повсюду оставляя лужи, и те, кто заботился о чистоте помещений, поглядывали на меня с досадой. Равным образом, куда бы я ни заходил, меня всюду поражала одна и та же особенность: люди были на удивление грубы и на удивление добры. Служащий в обменной конторе допрашивал меня, как комиссар французской полиции — мой возраст, мои занятия, мой средний доход, цель путешествия,— пресекая все попытки уйти от ответа и выслушивая меня в полном молчании; однако же, когда все было кончено, он только что не заключил меня в объятия и послал своего помощника-мальчишку почти за четверть мили под дождем принести мне книги по сниженной цене. Точно так же в очень большом учреждении по изданию и продаже книг человек, по виду управляющий, принял меня так, как, без преувеличения, меня не принимали еще нигде: он ясно дал понять, что не верит в мою порядочность, и отказался посмотреть названия книг, да и вообще дать мне любую, самую ничтожную информацию на том основании, что это не его, как управляющего, дело. В конце концов я потерял терпение, сказал, что я иностранец и еще не привык к американскому этикету; но уверяю вас, продолжал я, что любой книготорговец в Англии окажет вам более теплый прием. Возможно, я немного прихвастнул, но, как часто бывает, смелость восторжествовала. Управляющий сразу же кинулся из одной крайности в другую; с этого момента он, можно сказать, обрушил на меня потоки доброты: он дал мне множество хороших советов, разнообразные адреса и вышел с непокрытой головой под дождь, чтобы показать ресторан, где бы я мог пообедать; но даже это показалось ему недостаточным. Таковы (могу сказать с большой мерой уверенности) нравы в Америке. Именно эти резкие перепады поражали меня в американцах всех сословий, на всем пути от востока до запада. В тот момент, когда я буквально впадал в неистовство от такого оскорбительного обращения, собеседник стано- вился весь внимание и радушие. Все же, хоть подобные картины я наблюдал во многих частях страны, подозреваю, что особенно характерны они для определенного штата или группы штатов, ибо в Америке — и опять-таки во всех сословиях — вы найдете и самых воспитанных людей во всем мире.

Вернувшись под вечер к Митчеллу, я так промок, что решил просто освободиться от ботинок, носков и брюк, оставив их в дар Нью-Йорку. Их нельзя было высушить ни на каком огне, а упаковать в таком состоянии означало бы загубить другие вещи. Свалив все в кучу посреди лужи на полу кухни у Митчелла, я сказал им с тяжелым сердцем: «Прощайте». Думаю, что они так до сих пор и не просохли. Митчелл нанял человека отнести мой багаж на вокзал, который был поблизости, и пошел со мной сам, чтобы обеспечить мне особое внимание со стороны местного начальства. Это было поистине велико-душно. Те, у кого нет денег, пусть направляются в Реюнион-Хаус— там они найдут пристойную еду и порядочного и любезного хозяина. Я должен высказать ему эти слова признательности перед тем, как перейти к следующей и куда менее приятной главе повествования о своем эмигрантском опыте.