КАИР

Сколько бы ни продлились мои дни, не думаю, чтобы я когда-нибудь забыл Каир. Я говорю здесь не о великом Каире, который по-своему тоже город достопамятный и незабываемый, но о Каире в штате Иллинойс, или о «Кейро», как произносят это название урожденные американцы.

Сам я не испытывал ни малейшего желания посетить Каир, ибо все отзывались о нем весьма нелестно. Но мой друг и спутник в этом путешествии настоял на поездке туда: наслышавшись о судах, оснащенных одни пушками, другие мортирами, о возведенных на реке фортах, о колумбшідах, далгренах и пар ротах1, о всех атрибутах и маневрах достославной войны, он внушил себе, что Каир—это средоточие и ось важнейших стратегических решений в нынешней ужасной междоусобице. Вот так волей-неволей я должен был отправиться в Каир и следовать примеру Марка Тэпли в той мере, в какой "допускает моя природа. Нет, я не был неунывающе весел, но все же не позволял себе распускаться и не утонул в его жидкой глине.

Каир — южный конечный пункт Иллинойской центральной железной дороги. В сутки туда прибывает всего один дневной пассажирский поезд — в половине пятого утра, и всего один отправляется оттуда — в половине четвертого утра.

1 Типы пушек новейшей для того времени конструкции, широко использовавшиеся в армии северян.— Прим. перев.

оттуда в любое время суток. Город стоит у самого впадения Огайо в Миссисипи и, на мой взгляд, футов на десять-двенадцать ниже зимнего уровня этих двух рек. Подобное обстоятельство, естественно, придает городу весьма унылый вид, что, я полагаю, немало помогло Марку Тэпли в достижении его цели. Выяснить, кто основал Каир, я так и не сумел. Вероятно, эти люди погребены в жидкой глине на глубине десятков футов и имена их пребудут тайной для грядущих веков. Я полагаю, это место привлекло их своей многоводностью, но воды оказалось в таком избытке, что в нее канул весь капитал первых каирцев, а их усилия безнадежно увязли в густой липкой глине.

Свободный штат Иллинойс вторгается далеко на юг между рабовладельческими штатами Кентукки на востоке и Миссури на западе, включая наиболее южную точку всей территории свободных Северных штатов. Эта точка находится в округе, получившем наименование «Египет» и столь же плодородном, как древняя страна, название которой он заимствовал. Но этот Египет страдает от всех бедствий, обычных для недавно заселенных земель, обя-. занных своим плодородием соседству с великой рекой. Лихорадки и малярия свирепствуют там повсюду. Изможденные, землистые лица мужчин и женщин придают им сходство с призраками. Дети выглядят маленькими старичками, а земля настолько жирна, что наводит ужас своей плодоносностью. Каир и его окрестности, как мне кажется, до заселения ежегодно подвергались наводнениям. Теперь по берегам обеих рек тянутся высокие земляные насыпи, назначение которых — защищать узкий язык суши. Они называются дамбами и исправно исполняют свою обязанность, сдерживая натиск воды.

И вот тут-то, на самом кончике этого языка, был построен город. Существовал ли он уже во времена мистера Тэпли, мне установить не удалось. В дни же, когда его посетил я, он пришел в полный упадок — по- моему, можно даже сказать, что он находился при последнем издыхании. В тот момент военные маневры генерала Холлека вдохнули в него подобие жизни, и все же его дальнейшая судьба как города особых сомнений не вызывала. Все улицы были непроходимы из-за грязи. Я хочу сказать, что человек не очень высокого роста, вздумай он прогуляться по середине каирской улицы, через минуту-другую безнадежно увяз бы в глине. Дома по большей части расположены беспорядочно, на значительном расстоянии и редко стоят напротив друг друга. Вдоль одной стороны каждой улицы проложены дощатые мостки, на которых в грязь проваливаешься всего лишь по щиколотку. Я ходил по Каиру в высоких сапогах, засучив панталоны до колен, и тем не менее, приближаясь к перекрестку, всякий раз испытывал серьезные опасения, а порой и решал, что пути мне дальше нет. В этих моих попытках я был одинок и ни разу не видел, чтобы еще кто-нибудь осмелился на подобное. По улицам передвигались лишь немногие, и передвигались они в жалких повозках, запряженных парой разбитых одров. Повозки эти неизменно были пусты, но предполагалось, что они так или иначе обслуживают армию. В окнах домов не мелькало ни единого лица, в дверях не маячило ни единой фигуры. Лавки кое-где были открыты, но покупателей я видел лишь в винных заведениях. Там безмолвно сидели перепачканные глиной мужчины, но не за рюмкой, как у нас, а со жвачкой, которую они медленно перекатывали от щеки к щеке. Пьют же они только в вертикальной позиции, молча застыв у стойки перед двумя стопками. Из одной они отхлебывают виски, а из другой воду, словно ополаскивая рот.

О нынешней численности каирцев я ничего сказать не могу. Я осведомился об этом у одного старожила, но он только покачал головой и сказал, что город «свое отыграл». И какой жалкой была эта игра! Я попытался обойти мыс по дамбам, но та, которая оберегает Каир от Миссисипи, оказалась в таком полужидком состоянии, что я не сумел и шагу по ней ступить. По насыпи со стороны Огайо уложено железнодорожное полотно, и там сосредоточивалась вся жизнь города. Только жизнь эта была гальванической, поддерживаемой гальваническими токами войны, но их воздействие сводилось на нет грязью.

Каир, бесспорно, самый унылый город в Штатах, и, разумеется, гостиница там запустением и скверностью превосходила любую другую в стране. Впрочем, на отсутствие постояльцев ее хозяин пожаловаться отнюдь не мог: она была настолько переполнена, что для нас, когда мы, сойдя с поезда, в пять часов утра переступили ее порог, не нашлось ни единого свободного номера, и нам пришлось приводить себя в порядок в общественной умывальной. Там сладко спали цирюльник и его подручные, а человек пять местных жителей, прибывших с тем же поездом, уже склонились над тазиками. Во всех подобных местах ощущается твердая решимость вымазать вас в грязи й утопить в нечистотах, так что не спасовал бы там разве что Марк Тэпли. Грязь выставляется напоказ и сохраняется как можно дольше. Приезжего близко знакомят со всеми слагаемыми мерзости. До конца моих дней я не забуду старухи, которая, когда я был маленьким мальчиком, однажды принудила меня проглотить всю гущу со дна своей отвратительной чашки для лекарств. Обхождение со мной в каирской гостинице все время приводило мне на память эту старуху. В умывальной я не осмелился почистить зубы, опасаясь, как бы это не было принято за оскорбление — ведь все взгляды обратились на меня с подозрением, едва я начал причесываться собственным гребешком, вместо того чтобы воспользоваться тем, который предназначался для посетителей.

В конце концов мы получили номер — один на двоих.

—. Нам открылась новая фаза жизни.

В этом он не ошибся. И если новой фазы жизни достаточно, чтобы испытать приятное волнение, я советую всем любителям приятного волнения обязательно побывать в Каире. Уж там они, вне всяких сомнений, обретут эту новую фазу жизни. Но особенно задерживаться в его пределах все же не следует, не то как бы им не обрести и кое-что еще. На исходе недели мой приятель глотал хинин, глаза у него запали и он шепотом сообщал мне всякие сведения о лихорадках и малярии. Сказать, что в гостинице есть, как и пить, было нечего,— значит облечь в слова то, что и так само собой разумеется. Однако мой приятель — человек предусмотрительный, он захватил с собой герметически закупоренные жестяные банки от Фортнума и Мейсона, а на второй день нашего пребывания в Каире два офицера пригласили нас отобедать с ними в каирской ресторации. Мы мужественно побрели по глине к лачужке, у дверей которой хозяин властно приказал нам почиститься с помощью обломка старого веника, а уж потом входить внутрь. Мы подчинились, и нижняя половина наших особ обрела сходство с хлебом, который помазала патокой скаредная экономка. Впрочем, хозяин поступил благоразумно: если бы мы не воспользовались остатками веника, патока разлилась бы по всему помещению. После этой процедуры мы попировали по-королевски, угощаясь супом из белок и луговыми тетеревами. Один из наших друзей извлек из карманов шампанское и коньяк, а другой — стаканчики и штопор. Бутылка пошла вкруговую, и вскоре я ощутил себя в душе подобием Марка Тэпли.

Однако в Каир нас привела нынешняя его военная важность, а не желание любоваться красотами тамошней природы. В городе были расквартированы значительные военные силы, на реке собралась большая флотилия канонерок. Мы явились туда, вооруженные письмами к генералам и коммодорам, а потому ожидали, что нам предстоит множество военных инспекций.

Генералы и коммодоры отправились на канонерках вверх по Огайо и дальше по Теннесси в экспедицию, увенчавшуюся полным успехом,— все мы читали о ней в ежедневной хронике этой войны. Уплыли они накануне нашего приезда, и, хотя мы все же застали в Каире отряд канонерок — если канонерки действуют отрядами,— большая часть армии покинула город. В нем остался всего один полк и один полковник, любезно поведавший нам о сражениях, в которых участвовал, и столь же любезно разрешивший нам осматривать все, что мы найдем достойным внимания. Четыре канонерки еще стояли в Огайо почти у самого вокзала, уткнув плоские безобразные носы в глинистый откос, и нас пригласили побывать на двух из них. Они, бесспорно, выглядели как грозное средство ведения войны на реках и, столь же бесспорно, были построены «невзирая ни на какие расходы». Впрочем, американцы не взирают на расходы ни в чем, что имеет отношение к войне. В скаредности их обвинить никак нельзя. «Бентон», самая большая из этих канонерок, обошлась в 36 тысяч фунтов. Борта у этих судов скошены к килю под углом в сорок пять градусов. Броня имеет толщину в два с половиной дюйма и, если не ошибаюсь, не рассчитана на то, чтобы выдержать прямой удар тяжелого пушечного ядра. Но наклон бортов делает такой удар весьма маловероятным, любое же другое попадание не опасно для этой брони, наложенной на дубовые доски. Канонерки снабжены также бронированным навесом, а рулевой стоит внутри настоящего купола из брони. Мне кажется, эти суда во всех отношениях превосходно отвечают особенностям речной войны, для которой их строили. Шесть-семь канонерок отправились вверх по Теннесси накануне нашего прибытия в Каир, и, пока мы находились там, им удалось разнести форт Генри и взять в плен гарнизон вместе с комендантом. Однако борт одной пробило ядро, угодившее затем в котел, и солдат на палубе — если не ошибаюсь, их было шестеро— обварил вырвавшийся наружу пар. Двое рулевых под куполом погибли той же ужасной смертью. Они ведь находились под непроницаемым железным колпаком, и у пара не было оттуда выхода. Как бы то ни было, канонерки добротно построены, отлично вооружены и, вероятно, сумеют отогнать армии конфедератов от берегов великой реки. А какое снаряжение поможет вести преследование этих армий дальше — вопрос другой.

В Каире, однако, находилась еще одна флотилия, и нам сообщили, что мы успели как раз к первому ее испытанию. Она состояла из мортирных судов. Их было целых тридцать восемь, и каждое обошлось в тысячу семьсот фунтов. Они представляют собой подобие широких плотов с палубой, поднятой над плоским днищем на три фута. Защищают их высокие железные борта, считающиеся пуленепробиваемыми. Каждое должно быть снабжено небольшой шлюпкой, канатами и четырьмя веслами. Этим исчерпывается все их снаряжение, а передвигаться они должны либо с помощью парового буксира, либо применяя вышеуказанные весла. На каждое предполагалось установить тринадцатидюймовую мортиру колоссальной тяжести. Заряжать мортиры предстояло два-дцатью тремя фунтами пороха так, чтобы бомба пролетала три мили, с абсолютной точностью поражая на берегу любой город, удерживаемый мятежниками. Величие этого замысла превосходило всякое вероятие. Столь большое количество пороха, как мне кажется, никогда еще не употреблялось для одного заряда в каком бы то ни было орудии войны. А когда мы услышали, что все тридцать восемь мортир будут бить по городу одновременно и с безупречной точностью, участь этого города представилась нам более страшной, чем участь Содома и Гоморры. Если на воду будут спущены подобные военные приспособления, какой город может считать себя в безопасности?

Но, осматривая мортирные суда, мы вскоре перестали тревожиться за судьбу будущей цели этой флотилии и восхищались уже лишь ловкостью подрядчика, который добился контракта на их постройку. Начать с того, что все они текли и пространство между днищем и палубой каждого было залито водой. Пространство это предназна- чено для хранения зарядов, но использовать его такгім образом было теперь затруднительно. Офицер, которому предстояло провести испытания, установив на одном из судов мортиру, зарядив ее двадцатью тремя фунтами пороха и произведя выстрел, приказал откачать воду из-под палубы плота, предназначенного для этой операции, после чего паровой буксир должен был протащить нас милю вверх по реке, где уже дожидались мортира и лебедка для ее погрузки. Однако, едва мы вышли в фарватер, как выяснилось, что буксир, хотя и отвел нас от причала, не в состоянии не только тянуть нас против течения, но даже удерживать на месте. На помощь явился еще один буксир, и, получив по буксиру с каждого борта, мы за полчаса кое-как одолели те сто ярдов, на которые нас успела отнести от города река. Сопротивление течения отчасти из-за тяжести судна, а отчасти из-за плоского носа, который все время зарывался в воду, было так велико, что мы и без мортиры почти не продвигались вперед.

Вскоре стало ясно, что никакие испытания в этот день провести не удастся, и нам пришлось покинуть Каир, так и не став очевидцами выстрела из этой чудовищной пушки. Я же пришел к твердому выводу, что мортирные суда не в состоянии причинить противнику сколько- нибудь существенный урон и вряд ли могут пригодиться в этой войне. С тех пор их использовали на Миссисипи, но с какими результатами, нам пока неизвестно. Остров номер 10 был взят, но, насколько я могу судить, мортирные суда ничем не способствовали этому успеху. Буксировать их против течения настолько трудно, что одно это делает их участие в военных операциях достаточно сомнительным. Когда мы их осматривали — а они были тогда совсем новыми,— многих гаек уже не хватало. С некоторых исчезли шлюпки, с других — канаты и весла. Они стояли, все тридцать восемь, у глинистого берега Огайо под сенью обнажившихся ветвей лесных деревьев — и трудно было бы придумать более удручающее зрелище бессмысленного расточительства. Тем не менее подрядчик, построивший их, был, несомненно, очень ловкий малый. Эта армада стояла на Огайо у заросшей тростником косы в миле за дамбой, где старый нетронутый лес спускается к самой реке, и, когда она чуть поднимается, первые ряды деревьев оказываются в воде. Я оговорился, сказав, что мортирные суда осенялись ветвями деревьев,— подобные деревья раскидистыми не бывают. Они теснят-ся друг к другу, кривые, обломанные, трухлявые, безобразные, с сухими вершинами и изуродованными сучьями, словно бы давно погибшие, но все-таки на краткий срок обновляющиеся вместе со всей растительностью влажных низин. На мой взгляд, нет ничего более однообразно- унылого, чем подобный пейзаж. Мы в Англии, читая и беседуя о первобытных лесах Америки, склонны рисовать в воображении картины лесных прогалин, окаймленных ветвистыми дубами, зеленеющих мягкой травой и мхами,— словом, картины, прелестней которых бог не создал ничего. Но эти леса совсем не такие. Они не манят влюбленных, не предлагают утешения меланхоличным любителям размышлений. Почва в них покрыта толстым слоем ила или залита водой. Между рекой и берегом нет четкой границы. Каждое дерево, хотя и полно жизни, выглядит мертвым. И даже простым глазом видно, что они служат приютом всяческих лихорадок, внезапных ознобов и зловещей малярии. Впервые мы посетили это место без провожатых, спустившись от железнодорожного полотна к месту, где были причалены мортирные суда. Они стояли тремя рядами вдоль берега, а прямо перед ними высился старый пришвартованный к берегу пароход. Киль его был сломан, и ему предоставили тихо ржаветь в этой водной могиле. Была середина зимы, и каждое дерево покрывала ледяная корка, припорошенная сеявшейся с неба снежной пылью — снег тут не валит тяжелыми хлопьями. Земля под нашими ногами затвердела от холода, но твердость эта была коварной: нет, земля не замерзла честно, так, чтобы выдержать вес человека,— доверившиеся ей ноги могли в любой миг провалиться в жирную липкую грязь, скрытую предательской коркой. Мне еще не доводилось видеть столь грустное зрелище, будящее невольную жалость к тем, кого судьба обрекла жить в подобной местности. Притом она не лишена красоты, но красоты тоскливой, погребальной. Искалеченные деревья гибнущего леса сверкали бесчисленными ледяными бриллиантиками. Редкий кустарник не препятствовал взгляду различать живописные формы деревьев или их групп, образовывавших естественные беседки, матово поблескивающие серебряным инеем. Рядом бесшумно струила свои воды великая река, казавшаяся неподвижной, несмотря на быстроту и силу течения. Плодородие почвы у нас под ногами превосходило всякое воображение, но плоды ее пока пожинала не жизнь, но смерть. Там, где мы шли, еще не поработали ни топор, ни плуг, однако совсем рядом пролегла железная дорога, а менее чем в миле оттуда тысячи и тысячи долларов были потрачены на возведение города, которому предстояло богатеть на дарах этой почвы и этой реки. До сих пор лихорадки и горячки, жидкая глина и малярия одерживали верх .над человеческими усилиями, так что все тысячи долларов были потрачены впустую. Однако, несомненно, настанет день, когда этот мыс у слияния двух великих рек станет достойным приютом процветающей промышленности. Тут начнут селиться люди с севера или востока, отправившиеся на поиски лучшей доли,— и будут тяжко трудиться, и оставят свои кости в глине. Худые, бледные, печальные матери будут стареть тут до срока, и на свет будут появляться хилые дети, кое-как вырастать и безра-достно трудиться до конца своих дней. Но работа будет продолжаться, ибо это божья работа, земля станет пригодной для человеческого обитания, и тучная гнилостность еще живого леса начнет отдавать свои богатые сокровища.

Мы убедились, что двух дней, проведенных в Каире, нам более чем достаточно. Мы видели канонерки и мортирные суда, а также осмотрели солдатские казармы, которые оказались скверными, лишенными каких бы то ни было удобств, сырыми и холодными. Немногим лучше были и жилища офицеров, куда нас гостеприимно приглашали. Впрочем, в здешних казармах не стояло такое зловоние, как в бентоновских в Сент-Луисе, и болезни не свирепствовали так сильно. Причин я не знаю, но таковы были мои наблюдения. Местоположение бентоновских казарм производило впечатление более здорового, но их сумели превратить в такое гнусное место, каких мне прежде видеть не доводилось. Повсюду, где квартировала армия, солдаты, поселенные в палатки, устраивались много удобнее, выглядели более бодрыми, да и здоровыми, чем те, кто жил в казармах.

Мы проинспектировали каирскую армию и каирский военный флот, а к тому же вдоволь нагляделись на сам Каир и все прочее, что он мог нам предложить. Гостиница внушала нам живейшее отвращение и, прежде чем лечь спать на вторую ночь, мы настоятельно предупреди- ли, чтобы нас разбудили в половине третьего, раз уж поезд отходил в столь немыслимый час, как половина четвертого утра! Разумеется, до начала второго мы едва погружались в дремоту и тут же просыпались из страха, что нерадивость коридорного вынудит нас провести в этом месте еще сутки, и, разумеется, мы уснули как убитые именно тогда, когда нам следовало бы встать, а будить нас, разумеется, пришли за пятнадцать минут до отхода поезда. Ну да всем известно, как это обычно бывает. И вот мы оба вскочили с кровати в этой жалкой каморке, якобы умылись и якобы, как всегда бывает в подобных случаях, собрали вещи. Умылись мы якобы, потому что у нас на двоих был один тазик. А вещи собрали якобы, так как я забыл щетки для волос. Каир отомстил мне за то, что в пресловутой цирюльне я не пожелал воспользоваться привилегиями, которые предлагаются его свободным гражданам. И тут, пока мы лихорадочно затягивали ремни наших портпледрв и на все лады кляли бессовестность коридорных, к нам поднялся сам портье — великий человек, восседающий за конторкой,— и обстоятельно выбранил нас за то, что мы так мешкаем. Как не разбудили? Да нас же разбудили час назад! Это было заведомой неправдой, на что мы и указали без особой сдержанности. Но он не унялся. Мы, конечно, опоздаем, пророчествовал он. До вокзала нам не добраться меньше чем за пять минут, а поезд тронется через четыре. Лишь те, кто сам пережил подобное, способны понять муки таких мгновений — даже если они выпадают во время обычного путешествия. Но никто, кроме тех, кто сам бывал в Каире, не в силах понять ужас, который порождала одна лишь мысль, что нам придется провести в этом городе еще сутки. И вот мы выбежали из гостиницы и по деревянным мосткам, скрытым под глиной, слякотью и тающим снегом, кинулись к вокзалу, таща наш багаж и пальто, под оглушительный протяжный тоскливый вой, который могла бы испустить белая медведица, корчась на айсберге в родовых схватках, но который издает американский паровоз, перед тем как тронуться в путь. Мы спотыкались, скользили, брызгали грязью и ругались, мчась сквозь мрак полураздетые, с болтающимися пуговицами! Однако мы ни в ком не пробудили сочувствия. На поезд мы успели и даже сумели погрузить свой багаж — но под безжалостными насмешка- ми досужих зрителей. Все места, разумеется, оказались заняты, и нам довелось убедиться, что железнодорожный поезд в западном штате еще не предел падения и можно пасть много ниже. В поезде имелся вагон второго класса, прицепленный, по-видимому, ради тех, кто почитает себя слишком уж грязным, чтобы навязывать свое общество каирским аристократам, и вот в него-то мы и устремились. Впрочем, это не омрачило нашей радости — ведь и в нем мы уносились все дальше и дальше от Эдема. Нет, мы не годились в сотоварищи Марку Тэпли и ради того, чтобы покинуть Каир, готовы были наняться на паровоз помощниками кочегара. Бедный Каир! Злополучный Каир! Он «отыграл свое», сказал мне один из его граждан. Но по правде говоря, игру затеяли слишком рано, и отыгрались вот эти игроки, а теперь подходит черед их смены, и, возможно, успехи новых игроков заставят говорить о себе повсюду в западном мире.

1861