4. Структуры культуры. Ритуальная культура
Устойчивость культуры и ее жизнеспособность во многом обусловливались тем, насколько были развиты структуры (если рассматривать культуру как сложную систему), определяющие ее единство и целостность: стереотипы поведения (на двух уровнях – бытовом и духовном, сакральном, ритуальном), общая память (позитивный опыт, выраженный в календарном цикле, определявшем сельскохозяйственные работы, праздники, и духовный опыт, выраженный в акте мифического “творения мира” и культе предков), архаическое сознание, религиозные (языческие) верования, мифологическая картина мира (синкретизм архаического сознания).
Для осмысления проблемы становления и развития “славянского типа”, на наш взгляд, представляется необходимым исследование стереотипов поведения человека (этноса), особенно на сакральном ритуальном уровне.Для архаических, традиционных культур и для человека в таких культурах ритуал – единственно возможный способ поведения, через который происходит преобразование биологического в социальный, культурный уровень бытия человека. Без ритуала не происходит событие, оно существует постольку, поскольку оно воплощено в ритуале (ритуал и есть событие, ритуал поглощает собой событие). Для ранних состояний культуры ритуал является единственно возможной формой не только поведения, но и переживания события – рождение, свадьба, смерть. Никакой альтернативы в социальном плане для человека не существует в архаической ситуации. Человек просто не знал другого способа заключения брака, кроме свадьбы. Более того, человек рождался и умирал только в рамках ритуала (во взрослое состояние, например, невозможно было перейти без ритуала инициации и это был единственно возможный способ стать "взрослым" в социальном плане, в отличие от длительного биологического становления).
В повседневной жизни естественным коррелятом ритуальных форм поведения считается обычай.
Создается впечатление, что ритуал и обычай покрывают всю сферу регламентированных форм поведения, между тем эти две формы – крайние точки на шкале символических форм поведения в архаических, традиционных культурах. Если под ритуализацией жизни понимать не только принадлежность к области сакрального, а также характеристики поведения (стандартность, обязательность поведения), то высшей степенью ритуализации жизни будут такие обряды, от выполнения которых зависит жизнь и благополучие всего коллектива, а низшей – регламентация повседневной жизни, когда поведение индивида не затрагивает жизни всего коллектива. Между ритуалом и обычаем располагаются переходные формы поведения, различающиеся степенью ритуализации, например: игры, этикет, семейные праздники, которые касаются только участников отношений.Итак, человек в архаических, традиционных культурах (для нас особенно интересен “славянский тип” человека) осваивает реальный мир, все, что его окружает на двух уровнях социальной организации: реальном, действительном, бытовом выполнении повседневной программы жизни, и здесь поведение человека не является самоценным, самодостаточным; и сакральном, духовно-символическом, практически ритуальном, как выполнение ритуальной программы жизни и на индивидуальном уровне, и на коллективном (рождение, взросление, свадьба, смерть). Таким образом, жизнь древнего славянина проходила между ритуалами – узловыми точками ритуального сценария, и уже в силу своей промежуточности была ориентирована не на себя, настоящее, а на прошедшее и предстоящее (ритуалы), будучи, с одной стороны, "переживанием" совершившегося, а с другой стороны подготовкой к будущему испытанию (Байбурин, 1992).
Таким образом, именно в ритуале, как символической форме поведения, происходит как бы удвоение реальности, конструирование особого рода реальности семиотической (знаковой), резко увеличивающей количество знаковых систем: словесно-вербального языка и невербального: жесты, музыка, пение, танцы, игры. И человек и природа (различные предметы домашнего обихода, элементы ландшафта) приобретают статус знаковых объектов.
Одной из ведущих тем ритуала является способность и различные способы, которыми человек (коллектив) пользуется при освоении мира: визуальные способности, акустические, осязание, обоняние, озвучивание мира через слово, речь (способность говорить). В ритуале, таким образом, происходит своего рода тотальная семиотизация мира.
Процесс освоения мира в ритуале начинается с визуальных способностей. Визуальная способность человека – важнейшая черта человека как живого существа, ибо мертвое не видит (например, сказочный персонаж – Баба Яга – слепая, потому что мертвая и представляет нижний мир – мир иной; когда в ее мире, "в избушке на курьих ножках", появляется живой человек, она говорит: "русским духом пахнет"). Однако визуальная способность человека, связанная с видимостью мира (способность увидеть мир и все, что окружает человека), обусловлена этой человеческой (субъективной) способностью, которая существует только тогда, когда существует сам человек, но прежде всего, и сам человек, и его способность видеть определены "актом творения мира", когда мир приобретает вид, форму, очертание, цвет, т.е. перестает быть невидимым. И только с этого момента появляется у человека возможность воспринимать, видеть, осмысливать, и, следовательно, осваивать мир. Возможность появления этого свойства – способности видеть –непосредственно связана с дихотомией "свет – тьма" (свет должен быть не только вовне, но, что особенно важно для "славянского типа" человека, внутри самого человека, например, "горящий взор – потухший взгляд"). Поэтому в рамках визуального кода обновление мира и самого человека – это обновление видения и видимости, внутреннего и внешнего света, что символизируется, например, угасанием старого огня и возжиганием нового, или перепеканием "на огне" (обряд перепекания больного ребенка в печи символизирует как бы второе рождение), или подпаливанием волос, или перепрыгиванием через костер, и т.д. в культуре восточных славян. В диапазоне "видимый – невидимый" стоит и способность рассматривать, созерцать предметы, т.е.
распространять свой взгляд во вне, противоположный внутреннему видению, это "вбирание в себя" предполагает некий ментальный момент, процесс распознавания и истолкования зрительных образов, что также приобретает знаковый характер (например, "смотрины невесты", "проведывание" новорожденного в родильной обрядности). И в тоже время существует целый ряд запретов смотреть на что-либо, особенно это связано с иным миром (например, нельзя смотреть на новорожденного, так как он еще не человек, и на покойника, потому что он уже не человек). И все-таки интерес человека к иному миру, несмотря на все опасности (мир мертвых может "затянуть" к себе живого человека "за волосы", по этой причине, например, женщины должны обязательно покрывать волосы платком и не коем случае не распускать их даже ночью) всегда имел место в древних культурах, что отражается в гаданиях (заглянуть в воду, колодец, печь, трубу, т.е. в иной мир).Акустический код иногда превалирует над визуальным (оплакивание невесты в голос или оплакивание покойника, или битье посуды на свадьбе и наоборот – требование тишины в родильном и похоронном обрядах). Звук является одним из важнейших признаков жизни, а его отсутствие – признак смерти: "Кто родился – кричит; кто умирает – молчит"). Ситуация, воспроизводящая процесс творения мира и самого человека всегда озвучена, в данном случае особенно интересны новогодние гадания на стыке двух миров с помощью визуального и слухового восприятия: "всматривание", "вслушивание". При освоении нового пространства, выборе места для поселения или строительства жилья, хозяин ложится на землю и прислушивается, так например, плач или лай собаки считается признаком неудачного, неспокойного места, а песня, ржание коней, мычание коров – признаком удачного выбора. Семиотизация звуков лежит в основе многих предметов народной культуры: крик совы, кукушки, кошки – это знак предстоящих перемен, или печь нетопленная станет трещать – умрет хозяйка.
Осязание, прочувствование, ощущение мира также тождественно присвоению "своего" мира и отделению "чужого" мира.
Способность ощущать – свойство живых, и с этой точки зрения нужно рассматривать такие действия, как обычай резать, колоть, рубить покойников (кажется жестоко, но мертвые не чувствуют боли), или действия сказочных персонажей, когда в экстремальной ситуации приходится рубить головы, например, Змею Горынычу. Или возьмем обоняние, ощущение вкусовых качеств, особенно ритуальных блюд, напитков (культ еды у древних народов, как символ жизни в противоположность смерти) в обрядах, широко применяющаяся противоположность: горькое – сладкое, соленое – кислое, или соленое на фоне пресного, как хлеб – соль. Главная особенность ритуального угощения заключается в том, что оно подается не людям, а предкам (умершим) или богам (например, ритуал жертвоприношения хлеба, как основной пищи предков, и когда хлеб разламывают, то пар от свежего хлеба доходит до предков, в иной мир). О хлебе, многих растениях в народе говорят "духовитый", а о дурно пахнущем – "смердит".Восточные славяне не случайно хранили в своих домах хорошо и сильно пахнущие растения (обычай использовать в качестве оберега от злых сил травы чабреца, полыни, чеснока).
Способность говорить не случайно завершает формирование различных способностей воспринимать мир, и что особенно важно, она рассматривается в единстве со способностью понимать, мыслить, думать. Способность говорить предшествует способности понимать услышанное; так, у ребенка сначала "развивается" язык и лишь несколько позднее – ум, как дар понимания озвученного мира. В акте творения, как и в любом акте жизнедеятельности человека, если она (деятельность) есть активное проявление, человек распространяет себя во вне, и здесь проявляется особое отношение человека к слову, как неотчуждаемой принадлежности человека. Понимание слова как продолжения человека объясняет заботу сохранения слова, особенно своего имени, названия детей по имени предков (сохранение слова – сохранение памяти о своем роде, о своих предках). В народном сознании укоренилось бережное отношение к словам, к родному языку, и отрицательное отношение к многословию, поэтому молчание иногда ценится "на вес золота", выше говорения, понимаемого в данном случае как болтливость (например, в свадебном обряде примечают: кто первый произнесет слово после венчания, тот – младший).
Таким образом, в ритуале слово – это поэтическое слово, и совсем необязательно в стихотворной форме с рифмой и ритмом, а главное – освобожденное от конкретики, бытности повседневных дел.
"Поэтичность" слова связана со специальной организацией словесного текста, в котором отсутствует спонтанная речь (в свадебном обряде, например, это песни, причитания и т.п.). В широком смысле, метафоричность ритуального языка распространяется на ритуальное поведение в целом, для которого характерны предельные, экстремальные психологические состояния: смех, плач, экстаз, не присущие повседневному поведению (Байбурин, 1993).В ритуале совершается своеобразное "тестирование" мира, проверка существующих связей и отношений с помощью чувств, разума, памяти. В результате происходит обновление восприятия мира человеком, закрепление тех изменений, на которые ориентирован ритуал (помогает жить в мире, в социуме, осваивать, преобразовывать мир при сохранении традиционных связей, достигать более высоких результатов). Важный смысл ритуала как ритуального действия от прочувствования мира к его осмыслению, от природного существования к культурному, духовному освоению состоит в преобразовании мира и человека через знаковые системы.
Процесс становления и проявления способности восприятия и осмысливания мира человеком, отражающий превращение природного, биологического начала в человеке в социальное, приобщение его к миру культуры прошлого и настоящего, особенно хорошо виден в родильном ритуале (родильной обрядности). Судя по этнографическим материалам, восточные славяне не считали новорожденного за человека – даже просто ребенком – до тех пор, пока над ним не совершился ряд ритуальных действий, основной смысл которых состоит в том, чтобы "превратить" его в человека, "перевести" из "чужого", иного мира в свой. Человек, в отличие от нечеловека, должен видеть, слышать, ходить, говорить, думать, однако эти способности проявляются у человека не сразу, а в течение года и даже нескольких лет при совершении некоторых ритуальных действий. Так например, в некоторых районах Украины до сих пор совершается обряд "продирини", "очедерине", т.е. открывания глаз ребенку; другой обряд, посвященный наделению ребенка способностью слышать (приподнимать младенца за уши через год после рождения), прокалывание ушей, чтобы не умер, явно соотносится с идеей искусственного преобразования младенца как условия его отторжения от сферы природной в социальную. Определяющим признаком в процессе взросления является признак "отвердения тела", укрепления его костей (само слово "младенец" обнаруживает при этимологическом анализе такое значение как "мягкий", "нежный", "слабый"). У белорусов во время обмывания ребенка водой (тоже отдельный обряд, так как большое значение придается силе воды, которая смывает все чужое, не человеческое, природное с младенца) повитуха приговаривает: "Будь богат как осень, красен как весна, крепок как дорога". Слова "крепость" и "дорога" в сознании восточных славян имели глубокий смысл, это метафора жизненного пути и неразрывная связь самой жизни с движением, перемещением в пространстве. Важным признаком отвердения, крепости тела является появление первых зубов, показательно, что у многих народов после этого события, важного для ребенка, от него можно было убирать твердые предметы, острые, как нож, стрелы, зубы животных, которые клали на колыбель сразу после рождения, и которые, по всей вероятности, должны были компенсировать недостаток твердости младенца. Другим признаком отвердения являются волосы, и не случайно родившиеся с волосяным покровом младенцы считаются в народном сознании счастливчиками. Существует запрет стричь ребенку волосы в первый год жизни (как и обрезать ногти), мотивируется это тем, что иначе “можно обрезать язык” и ребенок долго не будет говорить. Дело в том, что волосы, ногти, зубы, кости имеют одно общее свойство: они нетленны и принадлежат к иной субстанции (тело человека как бы делится на две части: смертную и бессмертную), то, что остается нетленным и после смерти человека – принадлежит смерти, т.е. иному миру. Запрет стричь волосы связан с даром речи, способностью говорить, а это один из важнейших признаков, отличающей человека от животного, природного мира.
Связь языка, разума, волос в архаических культурах очень устойчива и отражается в поговорках, например: "Волос долог, а язык длинен", "Волосу многонько, а разуму маленько", "Ни голосу, ни волосу не верь", "Волос длинен, а ум короток", "Голосок, что бабий волосок". В сказках широко распространен мотив выковывания языка и голоса кузнецом, обнаруживающий такие же параллели в мотиве выковывания волос. В играх характерны варианты под названием "в голосянку" или "в волосянку": кто-нибудь из парней выходил на середину избы и громко произносил: "Ну давайте-ка, ребята, голосянку тянуть, кто не дотянет, того за волосы-ы-ы!" – и парень, и те, кто с ним заодно, начинают тянуть "ы", остальные стараются их рассмешить и, если удается, таскают за волосы (Максимов, 1903).
Интересны представления древних славян о широком и разнообразном ритуальном использовании волос, так например, Д. Фрезер одним из первых обратил внимание на связь обряда обрезания волос, в случае смерти сородича, с обрядом самоистязания, направленным на удовлетворение духов умерших, на оказание им услуг, и связанным, в конечном счете, с представлением о посмертном существовании душ (Фрезер, 1985). Среди всевозможных запретов, предписаний, обрядовых действий, связанных со смертью, выделяется обряд жертвоприношения волос или обряды, связанные с переменой прически, как выражением траура, скорби, или являющиеся показателем изменения социального положения человека (во время свадьбы невесте заплетают косы, а в замужестве женщина укладывает косы, не носит волосы распущенными, вдова носит косы иначе, чем замужняя женщина). В ритуальных действиях с волосами во время похорон, свадеб у восточных славян также видна их соотнесенность со словом, голосом, пением: оплакивание покойника происходит с распущенными волосами, на свадьбах обычай заплетать косы невесте или расплетать сопровождается пением определенных песен. Волосы, таким образом, символизировали в архаических культурах связь с иным миром и выступали универсальным символом, заключающим в себе представление о душе и жизненной силе (например, с волосами ассоциируется эротическая энергия, обеспечивающая плодовитость, продолжение рода и плодородие в широком смысле), счастливой судьбе (на Руси волосы, как признак человеческой силы, здоровья и удачливой судьбы соотносился с могуществом бога Волоса или Велеса, его божественной силой). Волосы, как важнейший атрибут человека (с рождения и до смерти, весь жизненный период), зачастую отождествлялись с самим человеком, поэтому обряд обрезания волос не только "провоцировал" способность говорить, но в конечном счете определял статус человека. Вместе с тем, это и очередная операция в создании человека, символизирующая, с одной стороны, его прежнюю природную "докультурную" жизнь, а с другой стороны, – принадлежность к роду человеческому, социальному, что закрепляется определенными “человеческими” признаками. С этого момента человек начинает отвечать основным классификационным признакам, присущим человеку. Мотив "делания" человека относится к внутренней форме (разум, слово, память), наделить именем (назвать ребенка по имени) – означает определить его судьбу, и вместе с тем означает введение нового человека в коллектив сородичей (особый символический смысл придается одеванию ребенка в одежду, и именно в "старину", что относится к категории “своих”, принимающих в свой коллектив, на основании традиций предков).
Таким образом, ритуальные действия, совершаемые с рождения ребенка в процессе его становления, "делания", превращения в собственно человека, помещенные в более глубокую историческую перспективу, позволяют увидеть в них не просто пережитки или магические действия, относящиеся к области архаического сознания, а появление той особой символики древнего мышления человека-славянина, в которой обнаруживается многозначная природа представлений о различных предметах, явлениях природного мира (земного и потустороннего) – от самых простейших и конкретных до более сложных ассоциативных, предполагающих понятийное (рациональное) представление о небесных сферах, космических силах, судьбе и назначении человека в мире.
5. Заключение
Итак, в исследовании проблемы "славянского типа" человека в историко-культурном процессе весьма плодотворным может оказаться подход, о котором писал еще М.М.Бахтин, и который, к сожалению, мало применяется в гуманитарных науках, понимание человека через создаваемые им в культуре знаковые тексты (в нашем анализе таковыми являлись ритуальные системы), в которых должен предстать не человек в своем бытии, как единичное, конкретное, а его бытие в культуре как общее, типологическое, закономерное.
Литература
Байбурин А.К. "Строительная жертва" и связанные с нею ритуальные символы у восточных славян. Фольклор и этнографическая действительность. Спб, Наука, c.24-25, 1992.
Байбурин А.К. Ритуал в традиционной культуре. Спб, Наука, 1993.
Грачев Г. Русская дума. Портреты русских мыслителей. М., Новости, c.142, 1991.
Иванов В.В., Топоров В.Н. О древних славянских этнонимах. Славянские древности. Киев, c.15, 25, 1980.
Иванов В.В., Топоров В.Н. Славянские языковые моделирующие семиотические системы. М., Наука,c.156-165, 1965.
Коринфский А.А. Народная Русь. Смоленск, c.14-15, 1995.
Максимов С.В. Нечистая, неведомая и крестная сила. Спб., 1903.
Трубачев О.Н. Этногенез и культура древних славян. М., 217c., 1991.
Фрэзер Д. Фольклор в Ветхом Завете. М., c.248-311, 1985.