СЕВЕРНАЯ АМЕРИКА

Из всех различий между англичанами и американцами самое разительное и самое важное — это их отношение к политике. Я не способен в нескольких строках с надлежащей четкостью определить его, но уповаю, что общее направление моей книги даст о нем достаточно ясное понятие.

Пытаясь описать это различие в политическом управлении указанных двух стран, я отнюдь не намерен осыпать Англию одними хвалами или в чем-либо упрекать Штаты. Политическая система, принятая в Штатах, бесспорно, выглядит более логичной и четкой. В Англии же она столь нелогична и столь нечетка, что ни одно другое государство при всем желании не сумело бы ее перенять. А политическую систему Штатов любая страна может взять себе хотя бы завтра, забрав из-за океана ее сущность, воплощенную в десятке письменных указаний, напо.

На мой взгляд, человек, придерживающийся подобных омерзительных убеждений, не мог бы политически пасть ниже. Они знаменуют безмолвный отказ от борьбы, ведущейся во имя политической истины и политических благ,— отказ ради того, чтобы безмятежно вкушать хлеб и мясо в течение одного-двух десятилетий, которые нам сейчас предстоит прожить. Политики такого толка решили для себя, что summum bonum 1 исчерпывается хлебом и зрелищами. Если у них хватает свободы вкусно есть, свободы предаваться праздности, свободы спать и пить кофе крошечными чашечками, пока мимо них по бульвару движется нарядная толпа, этим и исчерпывается вся их вожделенная свобода. Однако равенство необходимо не менее свободы. В этом саду нет места могучим деревьям — ведь они могут затенить подстриженные кусты и нарушить единообразие роста, ограниченного двумя футами над поверхностью почвы. Равенство в понятии такого политика означает, что никто не смеет подняться выше него, а вовсе не подразумевает, что все должны встать вровень с ним. Это равенство страха и эгоизма, а не равенство доблести и благородства. И уж конечно, дело не обходится без братства. Такие политики много говорят о братстве и определяют его на свой лад. Сводится оно к тому, чтобы вежливо приподнимать шляпу перед всем человечеством и прогуливаться неторопливо, а не мчаться рысью, дабы не причинять неудобств другим прохожим. И еще к тому, чтобы изъясняться сладким голосом, мило улыбаться и пить свою чашечку кофе на бульваре. Вот что означает их братство, и мне не удалось обнаружить, чтобы оно означало что-нибудь еще. На земле есть страна, которая сразу приходит на ум, когда начинаешь обдумывать, где могут прийтись к месту подобные политические чаяния.

1 Высшее благо (лат.). 4—17*6 97

И все же среди американцев постоянно встречаешь господ, которые мало-помалу позволили внушить себе такую теорию. Они вступили в мир гражданами республики и вынуждены оставаться таковыми. Но путешествуя, читая и живя в роскоши, они прониклись неприязнью к буйной политической жизни своей родины. Они жаждут, чтобы все было тихо и мирно — вполне, вполне республиканским, только без лишнего шума. Президент остается в должности четыре года. Почему бы не избирать его на восемь лет, на двенадцать, а то и пожизненно? Или же вообще на веки веков, если удастся найти такого бессмертного кандидата? Вот как начинают рассуждать американцы, позаимствовав европейского лоска и проникшись после этого отвращением к своей избирательной системе с ее отнюдь не чинными выборами.

«А вы видели наши замечательные учреждения, сэр?» Этот вопрос, естественно, задается любому англичанину, посетившему Нью-Йорк, и англичанин, который намерен не скрывать, что бывал в Нью-Йорке, поступит благора-зумно, если осмотрит их побольше. Я посещал школы, больницы, приюты для умалишенных, училища для глухонемых, насосные станции, исторические общества, телеграфные конторы и процветающие торговые заведения. Мне кажется, я исполнил свою обязанность тщательно и добросовестно и я испытываю глубокую благодарность к тем, кто водил меня по этим местам. Быть может, мне следовало бы описать их все, но, боюсь, тогда бы моих читателей ожидали прескучные пятьдесят-шестьдесят страниц. Еще был бы толк, если бы я сумел объяснить, то что видел, с той ясностью и наглядностью, с какой все было представлено мне. Но я знаю что тут меня ожидает неминуемая неудача. Как изумило меня умственное развитие глухонемых учеников, когда я зашел к ним в класс, и особенно одна девочка, которая, казалось, владела пером куда лучше, чем многие ее сверстницы, обладающие и слухом и даром речи. Но передать свой восторг другим я не умею.

Еще недавно всем нам представлялось, что из всех стран мира Американские Штаты наименее способны обрушить на себя проклятие войны, и вот теперь оно поразило их с двойной силой. Казалось бы, вести войну вовсе не их дело-—все их институты воспрещают это, огромная их протяженность воспрещает это, стоимость рабочей силы воспрещает это, не говоря уж об избранном ими пути развития и расширения промышленности. Но проклятие битв и сражений пало на них, и в военных трудах они выказывают такое же рвение, как прежде в трудах мирных. Люди и ангелы должны равно проливать слезы, созерцая то, что творится там, видя все усугубляющееся разорение, наблюдая, как губится торговля и хиреет сельское хозяйство. Такого печального зрелища наши дни еще не знали. Это была великая страна, которая кормила весь свет, ежедневно вносила новую лепту в копилку механических изобретений человечества, умножала свое народонаселение в прежде невиданных пропорциях и распространяла просвещение с той же быстротой, с какой шел этот рост. Нищета тогда еще не нашла там раздолья, и голод был злом, о котором читали, не ведая его на опыте. У каждого человека среди этих множеств было право гордиться тем, что он человек. Читали и писали там (я говорю о Севере) столь же привычно, как ели и пили. Необходимость трудиться не считалась позором, и плата за труд была высокой. Жребий жить без работы не выпадал там никому. Какие еще блага сверх этих благ нужны, чтоб народ был велик и счастлив? А нынче посетивший их чужестранец без всяких сомнений заключит, что они пребывают в пучине отчаяния. Из всех поприщ, прежде открытых там, осталось только одно—поприще войны. Топор лесоруба брошен, плуг ржавеет в сарае, ремесленник запер свою мастерскую. Рев плавильных печей, правда, еще слышен, потому лишь, что есть нужда в пушках, и реки расплавленного железа льются из них вестницами смерти.

Тем не менее я еще питаю надежду, что в конце концов все обернется к лучшему. Водой и огнем очищается нация от своих прегрешений. Так было со всеми народами, пусть проходили они иные испытания. Не в таком уж хорошем положении, казалось, были мы сами в первые кромвелевские дни, да и потом в позорные годы последних Стюартов. Мы помним, как Франция омылась кровью в усилии избавиться от гроба повапленного — древнего королевского престола, и помним, как опустошена была Германия, чтоб Пруссия могла стать нацией. Ирландия была задавлена нуждой и нищетой, пока ее не поразил голод. Люди называли этот голод проклятием, но он обернулся для страны величайшим благом. Так будет и здесь, в Западном полушарии. И все же я не могу не скорбеть всей душой, воочию увидев все эти бедствия— тяжелое положение солдат, беспомощность их офицеров, свары и пререкательства их правителей, вопли и угрозы, грязь и гибель, гнусную бесчестность тех, кто был облечен доверием! Наблюдаешь все это и сожалеешь, что гы здесь, а не где-нибудь далеко. Но я верую, что надо всем — бог и что все ведет к чему-то лучшему. А все, что я описал,— лишь та вода и тот огонь, через которые должна пройти нация. Слишком уж прямым и гладким был путь этого народа, а его образ жизни слишком уж приятным. То, что другим давалось тяжким трудом, для них облегчалось. Хлеб и мясо они принимали как нечто само собой разумеющееся и уже не были за них благодарны. «Мы сами этого добились! — заявляли они во всеуслышание.— Мы не такие, как другие люди. Мы — земные боги.. Чья рука будет настолько длинна, чтобы остановить нас? Чья стрела способна поразить нас?»

И вот их поразила стрела, пущенная из лука, принадлежащего им же. Их собственные руки воздвигли преграду, остановившую их. Они споткнулись на бегу и лежат на земле, скованные болью. Те же, кто слышал, как они похвалялись, теперь не скупятся на насмешки и потешаются над их горьким положением. Они вязнут в трясине, и нет руки, за которую они могли бы ухватиться. Быть может, стоящий возле наблюдатель и протянет руку, но лицо его полно пренебрежения, а в голосе звучит упрек.

Кто не переживал черного часа, в отчаянии отказавшись от всякой помощи с мыслью: «Пусть произойдет самое худшее!»? Вот в таком положении и находятся эти некогда соединенные Штаты. У человека, способного без внутренних слез смотреть на раны, которые американцы сами себе наносят, в груди бьется сердце, лишенное истинно английской способности к состраданию.

Но сильный бегун встает на ноги, даже если падение оглушило его. Он поднимется и извлечет урок из своего злоключения. Его гнев утихнет, и он вновь соберется с силами, чтобы продолжить начатое. Какие великие гонки были выиграны человеком ли, нацией ли без такого падения? И разве все мы не утверждали, что споткнуться порой будет только полезно? Люди в погоне за развитием ума забыли о честности; стремясь к величию, они отвергли чистоту помыслов. Да, нация была великой, но ее государственные мужи оказались ничтожными. И двигало ими даже не честолюбивое желание править, а лишь соблазн получать плату, положенную правителям. Коррупция поразила самые высокие учреждения, и из истинно высоких они стали самыми низкими в стране — ниже воровских притонов и тайных приютов порока. Человек, подвизавшийся на общественной арене, уже тем самым давал повод усомниться в своей честности. И не чужеземные голоса — не английские газеты и не французские памфлеты — изобличили коррупцию американских политиков, но американские голоса и американская пресса. Со всех сторон слышится одно и то же. Министры, сенаторы, члены конгресса и местных парламентов, офицеры армии и флота, всяческие подрядчики — то есть все, кто имеет касательство к государственной казне или обладает правом ею распоряжаться,— все они подверглись подобным обвинениям. И так происходило долгие годы. Определение «политический деятель» несло в себе смрадный душок, и, когда я около трех лет тому назад впервые посетил Нью-Йорк, мне посоветовали не знакомиться с неким человеком, так как он — политический деятель.