Охота на ведьм

Положение сельских знахарей в XIV–XVI вв. стало гораздо хуже, чем прежде. Церковь теряла влияние на духовную жизнь христиан, отставала от светских школ и гуманистических академий в образовании, перестала быть единственным прибежищем страждущих.

Европейское общество XIV–XV столетий нельзя было назвать ни сытым, ни стабильным, ни здоровым. Особенно это относилось к общему психическому фону. Многочисленные языческие суеверия, не выветрившиеся за века христианства и вспыхнувшие с новой силой в XI–XII вв., продолжали бытовать в повседневной жизни, но приняли более сложную форму. Легенды о многочисленных духах умерших переплетались с христианской демонологией, весьма разветвленной в средние века. Служители церкви – от богословов до бродячих проповедников – давали точную классификацию всевозможным слугам дьявола, посланным на землю, чтобы искушать христиан. Болезни и голод ослабляли разум неграмотных людей, порождая самые причудливые кошмары, связанные с образом Сатаны.

Борьба за души верующих становилась в глазах церкви тем более важной задачей, что дьявол постоянно являлся людям в том или ином обличье. Религиозная исступленность заставляла людей – особенно женщин – видеть дьявола и в ночных кошмарах, и в полуденную жару. Бороться с порождениями нечистого можно было лишь молитвой. Так одно исступление рождало другое, и круг замыкался.

Происки сатаны обнаруживались буквально во всем, в том числе и в деятельности деревенского знахаря или повивальной бабки. Те при лечении прибегали к проверенным веками методам народной медицины – от травяных настоев до заговоров. Примитивная магическая практика знахарей была непонятна большинству, а все непонятное ассоциировалось с дьяволом.

Другим источником колдовства были всевозможные снадобья. Еще в языческую эпоху к магии прибегали почти по каждому поводу. Приворотное или отворотное зелье, снадобья, помогающие женщине вернуть красоту и привлекательность, пользовались спросом и в христианскую эру, причем в эпоху Возрождения ничуть не меньше, чем в Раннее Средневековье. Знахари (а чаще знахарки, поскольку такого рода занятия были преимущественно уделом женщин) и сами употребляли наркотические зелья, рецепты которых были известны с давних пор. Сырьем для наиболее сильнодействующих наркотиков-галлюциногенов, известных в Европе, была белладонна. Ее ядовитый сок или корни входили во многие зелья. Передозировка могла вызвать смерть, и вина за эту смерть возлагалась на изготовившую зелье знахарку.

Белладонна (красавка) – растение семейства пасленовых. Все части растения содержат сильные алкалоиды, вызывающие галлюцинации, бред, в случае сильной передозировки – смерть.

С появлением судов инквизиции процессы над колдунами и ведьмами были поставлены на широкую ногу. Еще в XIV в. из-под пера двух немецких богословов Генриха Инститориса и Якоба Шпренгера вышла книга под названием «Молот ведьм» – подробный учебник, наставляющий, как вести допрос обвиняемого или обвиняемой, по каким признакам распознавать колдуна или ведьму, и какими пытками дозволено добиваться правды при допросах.

Учителю и ученику

«Молот ведьм», впервые напечатанный в конце 80-х годов XV в., был далеко не единственным сочинением на тему о ведьмах.

Сама книга, вышедшая почти одновременно с папской буллой, проклинавшей ведовство, пользовалась огромной популярностью. За полтора столетия «Молот ведьм» выдержал около 30 изданий, и это в то время, когда книгопечатание еще не было широко распространено и не имело мощной базы.

Пыточное ремесло в эпоху Возрождения поднялось в ранг истинного искусства. Механика, почти не находившая применения в промышленности, в полной мере нашла его в пыточных камерах. Верным средством добиться правды от обвиняемого была дыба. Человека подвешивали за руки, связав их за спиной и подняв вверх. Под весом собственного тела у несчастного выходили из суставов кости, рвались сухожилия. Дыбу нередко сочетали с пыткой огнем, добиваясь самых ужасных признаний о связи с дьяволом и о злодеяниях, которые творил колдун по наущению нечистого. Пожалуй, даже в Темные века христиане не издевались над единоверцами столь изощренно и жестоко. Пытки, которые приходилось вытерпеть христианским мученикам первых веков христианства, истязания, которым скандинавские епископы подвергали язычников, зверства, которые франкские графы творили над непокорными епископами – все это вряд ли сопоставимо по масштабам с тем, через какие муки приходилось пройти обвиняемым в колдовстве в XV–XVI вв. Пыточный арсенал инквизиторов носил довольно разнообразные названия, поэтически приоткрывавшие сущность того или иного приспособления. «Испанским сапогом», к примеру, называлась колодка, которую надевали на ногу обвиняемому и начинали сжимать тисками, дробя кости ступни. Некоторые другие пыточные приспособления носили имена тех христианских святых, которые впервые перенесли соответствующую пытку.

И инквизиторы, и общинные судилища нередко прибегали к «испытанию водой». Эта проверка применялась по отношению к предполагаемым ведьмам.

В процессах над ведьмами христианские догматы тесно сплетались с языческими суевериями. Библия гласила, что у слуг дьявола на теле существуют особые метки. То же утверждали и богословы, изучавшие козни нечистого. Во время суда подозреваемого раздевали догола, заносили в протокол подробное описание всех родинок на его теле. Подозрительно крупную родинку или нарост необычной формы протыкали длинной иглой. Если в месте укола не выступала кровь, родинка почти наверняка была «дьявольской меткой».

По поводу и без повода

В XV–XVI вв. верным признаком ведьмы считались рыжие волосы. Рыжеволосых женщин сжигали на кострах, порой не утруждая себя поиском иных доказательств их вины. В наше время рыжеволосые составляют ничтожно малую часть населения Западной Европы – костры инквизиции сыграли роль «искусственного отбора», и соответствующая генетическая линия практически сошла на нет. Таким неожиданным образом суеверия Позднего Средневековья откликнулись потомкам. Впрочем, и в наши дни к рыжим относятся как к «чужим». Очевидно, это также отголосок давнего предубеждения против рыжеволосых «помощниц нечистого».

«Охота на ведьм» была лишь частью демонологической традиции, расцветшей в Европе в конце Средневековья. Все давние страхи христианского общества, в прежние времена рисовавшиеся лишь в карикатурной форме, теперь вышли на поверхность. Теологическая литература, оплот христианской религии, в XV–XVI вв. была полна описаний ведьминских шабашей, всевозможных способов ведовства. Ученые богословы в деталях описывали отталкивающую внешность сатаны и его слуг. Большое внимание уделялось так называемым инкубам и суккубам – наваждениям, насылаемым дьяволом на слабых людей.

Плотская любовь и вообще плотское начало расценивались инквизиторами как безусловный признак влияния дьявола на людей. Поскольку эта сторона человеческой жизни не могла быть рационально истолкована в рамках схоластического знания, а сама плоть была признана христианством источником греха, следовательно, у плотской любви могло быть только одно происхождение. Среди многочисленных уловок ведьм инквизиция называла провоцирование женатого человека к измене. Вот одна цитата из «Молота ведьм»: «Несомненно прямое воздействие дьявола, когда жена искушаемого человека красива и уважаема, а его возлюбленная обладает противоположными качествами; когда несчастного нельзя отвратить от его греховной любви ни побоями, ни словами увещевания; когда … не имея силы себя сдержать, влюбленный бежит к предмету своей гибельной страсти».

Строго говоря, и «охота на ведьм», и резкий всплеск интереса к демонологии не только не являются частью средневековой культурной традиции, но прямо противоположны ей. Еще в эпоху Раннего, равно как и Высокого Средневековья, виднейшие теологи-католики всячески отрицали практически все суеверия, расцветшие в XV–XVI вв.. Так, еще в Х в. церковь официально осудила и назвала суеверием веру в полеты ведьм на помеле. Полеты ведьм признавались дьявольским наваждением, и осуждались не ведьмы, а те, кто поддавался этому наваждению и упорствовал в своем суеверии. Разумеется, ведьмы были известны и в Раннее Средневековье, но они интересовали не церковное правосудие, а почти исключительно светские судебные власти – когда ведьм обвиняли в порче чужого имущества или в погублении чужого здоровья. Иными словами, в средние века ведовство было объектом уголовного, а не церковного права.

Кроме того, повышенный интерес к изображениям дьявола и его прислужников в средние века легко мог быть расценен как сатанопоклонничество.

Надо заметить еще одну деталь. «Охота на ведьм» была детищем далеко не всей католической церкви. Ее развернули в первую очередь папская курия и монашеские ордена, начинавшие чувствовать себя «не у дел» в формирующемся светском обществе. По сохранившимся церковным архивам видно, что приходские священники нередко выступали против решений приезжих инквизиторских судов. Само ведовство в понимании народа было частью языческой культуры, продолжавшей существовать в сознании простолюдинов наравне с христианскими заповедями. Церковь поначалу мирилась с этим «язычеством», но уже в XIV в. объявила его своим главным врагом. Ведьмы и знахари попали в один ряд с еретиками, евреями, сарацинами – в ряд «врагов Христовой веры», и подлежали безжалостному уничтожению.

Был ли шут мудрым?

«Охота на ведьм», направленная на уничтожение «суеверий», имела последствия прямо противоположного характера. Усиливавшаяся религиозная экзальтация в обществе привела к появлению тех, кто считал себя действительно связанными с дьяволом. Люди с ослабленной психикой, принимая галлюциногенные препараты, могли увидеть дьявола в любом из обличий, которые красочно описывали проповедники и священники. Это было явление того же порядка, что и аскетизм Раннего Средневековья, только с противоположным знаком. Помешанных в эпоху Возрождения было едва ли не больше, чем в средние века. Только отношение к ним теперь резко изменилось.

Прежде сумасшедшего считали «блаженным», а его речи нередко воспринимались как откровения античных оракулов, одержимых богом. Но это было во времена, когда Бог в душах и умах людей занимал куда больше места, чем дьявол. Нескончаемая «охота на ведьм» привела к своеобразной «смене ориентиров». Сумасшедший мог быть одержим только бесом (об этом упоминали еще Евангелия). Городских и деревенских дурачков не жалели, как прежде. Кого-то из них обвиняли в колдовстве и сжигали, кого-то толпа забивала камнями. Только немногие приобретали статус почитаемых юродивых, хоть как-то оберегавший их от самосуда. Примерно в XVI в. в Европе появились первые дома для умалишенных. Эти дома были плодами того самого образования, за которое ратовали гуманисты. Сумасшедшему не присваивали клейма, его признавали больным. Но в качестве лечения использовалась только изоляция от общества. Условия в сумасшедших домах были кошмарны, безумцев просто запирали в перенаселенных палатах, где они и доживали свой век.

Рис. 191 [Илл. – Диего Веласкес. «Портрет карлика-шута». XVII в. (Детский Плутарх, стр.431)]

Литература эпохи Возрождения создала образ шута – мудрого безумца, живущего при королевском дворе. Его внешнее безумие служит своего рода охранной грамотой и позволяет открыто говорить правителю крамольную правду. Этот образ, особенно популярный в последующие времена, в эпоху Возрождения не отличался особой правдивостью. Сумасшедших держали при дворах не ради того, чтобы выслушивать их, как греческих пифий. Бормотание и несвязные возгласы шута на фоне изысканной манеры речи придворной знати создавали просто комический эффект, а его «дурацкое» поведение только усиливало потешность фигуры шута. Чувство юмора знатных дворян XV–XVI столетий немногим отличалось от чувства юмора раннесредневековой знати.

Век Возрождения поверил в разум. Разум еще не успел вытеснить Бога – это произошло позже, в эпоху Просвещения. Но разум уже считался высшей благодатью, доступной человеку. Соответственно, лишенный разума не мог быть членом общества и не мог рассчитывать ни на какую защиту. Судьба умалишенных, попавших в «лечебницы», была еще страшнее тех, кто был казнен как «одержимый». Относились к безумцам как к животным – кормили, держали в «стойлах», и не более того. Так продолжалось вплоть до конца XIX в., когда сумасшествие стали считать поддающейся лечению болезнью, а не приговором судьбы.

Точно так же, как к сумасшедшим, в обществе в XV–XVI вв. резко ухудшилось отношение и к жертвам другой страшной болезни Средневековья – к прокаженным. В средние века прокаженные вынуждены были жить за пределами города, в особом поселке-лепрозории. Но они обладали всеми правами свободных людей, могли находиться среди здоровых, прося милостыню. Прокаженный мог обратиться в суд, как любой свободный человек. Медицина в XIV–XV вв. еще не поднялась до того уровня, чтобы разобраться в причинах проказы и путях ее распространения. Но возросшие суеверия заставили общество и в проказе видеть происки нечистой силы, и всячески ограждать здоровых от больных. Уже в конце XIII в. во Франции прокаженных перед изгнанием в лепрозорий подвергали символическому обряду изгнания из мира живых. Прокаженный прыгал в специально вырытую яму, а священник или сам епископ читал над ним отходную молитву. После обряда прокаженный считался «умершим» и не подпадал больше под законы здоровых. Он не мог обратиться в суд; появляясь на городских улицах или просто выходя за ворота лепрозория, он обязан был носить с собой колокольчик или трещотку, звуком предупреждая людей о своем приближении.

В XIV в. лепрозории можно было строить не ближе чем в полукилометре от городских стен. В некоторых местах законодательство против прокаженных отличалось особенной суровостью. Прокаженный, например, не имел права входить в город. Заниматься каким-либо ремеслом прокаженные могли только внутри своего поселка, но кто осмелился бы купить товар, изготовленный руками этих больных? Поэтому им не оставалось иного занятия, кроме попрошайничества. Если дорога в город была заказана, оставалось либо просить подаяние у городской стены, либо бродить по дорогам, рискуя быть убитым за свою болезнь.

Странники и бродяги

Средневековье было эпохой оседлости. Каждый человек принадлежал своей коммуне, своей земле, своему феодалу, своему цеху. Это было тяжелое и голодное время, когда ради пропитания приходилось работать с раннего детства до гробовой доски. Чрезвычайно высокий уровень смертности приводил к тому, что нищих было сравнительно немного – голод и болезни быстро сводили слабых и беспомощных в могилу. К тому же, замкнутость христианского мира также не способствовала развитию тяги к дальним странствиям. Исключение делалось только для паломников к святыням веры или к мощам святых.

Мир был ограничен кромкой леса, городской стеной, а на дальних рубежах – крепостями, сдерживавшими натиск «неверных», варваров и татаро-монгольских кочевников, дошедших в XIII в. до восточных границ Европы. Жизнь в границах христианского мира была тяжелой и опасной, но куда более опасной представлялась жизнь за его пределами. Древний страх одиночества вне своей общины проявлялся в средние века во всеобщей оседлости. Сломали эту оседлость лишь крестовые походы и первые путешествия христианских купцов в богатые дальние страны. Первый путешественник Европы, венецианец Марко Поло, провел более десяти лет в «Индии» и издал книгу, полную описаний небывалых заморских чудес.

В XIV–XV вв. жизнь в Европе стала несколько спокойнее, чем прежде. Страны более-менее утвердились в своих границах, варварский мир был либо побежден, либо стал надежным торговым партнером. Эпоха Возрождения, или Позднее Средневековье, стала в истории Европы эпохой странников. Десятки и сотни людей брели по дорогам – различного происхождения, с различными целями, но с судьбами, зачастую похожими как две капли воды. Любая серьезная перемена в жизни бурно изменяющегося общества выбрасывала на дороги новых людей. Общество европейских бродяг было точным срезом всей социальной структуры западнохристианского мира эпохи Возрождения.

Экономический подъем в эпоху Высокого Средневековья привел к тому, что сотни разорившихся крестьян и горожан занялись попрошайничеством в городах и на дорогах Европы. Ученики или подмастерья цеховых ремесленников, отчаявшись получить заветное звание мастера, бросали лавку и уходили из города искать счастья в других местах. Крестьянин, продавший свою землю зажиточному соседу и не желавший наниматься к нему же в батраки, бросал семью и отправлялся по свету за лучшей долей. Огромную часть армии безработных составляли ваганты – выпускники университетов, не сумевшие найти достойного места или церковного прихода. Количество образованных людей в XIV–XV вв. уже превышало спрос малообразованного общества, и выпускники университетов оказывались предоставлены сами себе. Считая себя высокоученой элитой общества, ваганты предпочитали бродяжничать, чем заниматься крестьянским трудом или ремеслом.

Одним из результатов деятельности инквизиторских судов стало появление в Европе XVI в. огромного числа калек – тех, чью связь с дьяволом, причастность к заговорам или ересям не удалось доказать даже под нечеловеческими пытками. Эти люди порой были искалечены настолько, что физически не могли выполнять никакую работу. Да большинство калек и не особенно стремилось работать, уповая на милость добрых христиан.

Нищенство приобрело в Европе потрясающий размах. На любой оживленной дороге можно было увидеть группу слепцов – с поводырем или без него. Они шли, положив одну руку на плечо идущему впереди, а другой сжимая посох и миску для подаяния – единственное свое имущество. Одинокий слепец на дороге был обречен – даже если ему не попадутся по пути разбойники, готовые убить просто ради потехи, все равно на пути подстерегала масса смертельных опасностей. В группе он мог хотя бы рассчитывать, что его не бросят умирать в придорожной яме, откуда не выбраться без посторонней помощи. Но и группе слепых приходилось несладко. Отношение к больным в обществе давно изменилось. В представлении их собратьев по вере болезнь была не столько знаком испытания божьего, сколько божественной карой. Люди старались не просто держаться подальше от любой болезни и увечья, а высмеивать их – смех помогал бороться с дьяволом, наславшим болезнь. Да и жестокое время способствовало жестокому юмору. Когда процессия слепцов приходила в селение и направлялась в трактир, для жителей не было большей забавы, чем угостить слепцов за свой счет миской аппетитно пахнущей мясной подливки, в которой плавали одни кости.

Рис. 192 [Илл. – Питер Брейгель. «Притча о слепых». XVI в. (Детский Плутарх, стр.413 вернх. Рис.)]

Слепые, горбуны, калеки – все эти люди либо бродили по дорогам, прося милостыню, либо направлялись в точно определенное место – к мощам святого, способным явить чудо и исцелить их недуг. Святых в католической церкви было множество, и исцелениями славились многие из них. В дни праздников этих святых, дороги, ведущие к храму с их мощами, наводняли толпы паломников, жаждущих прикоснуться к святым мощам и исцелиться. В каждой стране существовали свои святые и свои чудотворные места, куда постоянно шли паломники. Не были забыты, конечно, и общие святыни западнохристианского мира – такие, как гробница святого Иакова Компостельского в Испании, могила Франциска Ассизского в Италии и другие захоронения.

Профессия – калека

Нищие, калеки, прокаженные, пилигримы, школяры – толпы людей передвигались по дорогам Европы в постоянных поисках заработков, куска хлеба, угла, где можно было бы переночевать. Европа превращалась в людской муравейник. Для нищих не существовало границ (и без того весьма условных). Это облегчало жизнь беглецам – преступникам или политическим заговорщикам, успевшим избежать ареста. Если ему удавалось прибиться к толпе паломников или нищих, то можно было и пройти через границу. Не зря в эпоху Реформации деятели протестантской церкви, гонимые церковью и королевской властью, успешно бежали от преследования за рубеж (из Франции в Германию, из Германии в Швейцарию). Правда, путешествие в толпе таило для беглеца немалую опасность. Если на поиски отряжались войска, а на дорогах и в городах объявляли приметы разыскиваемого, нищие могли без зазрения совести сдать властям товарища по несчастью. Ни о каком братстве нищих в Европе не было и речи.

Лишь в конце XV– середине XVI в., и то преимущественно в крупных городах, стали образовываться сообщества профессиональных нищих. Они буквально терроризировали города. Лондон, Париж, Мадрид, Амстердам, все промышленные и финансовые центры Европы кишели калеками. Одни выпрашивали у добрых горожан монетку милостыни, другие в это время срезали кошельки у зазевавшихся прохожих. Сообществам нищих посвящено немало страниц в литературе XVIII и XIX вв. Их размах и методы действия, не изменившиеся с XV в., позволяли уже в эпоху Возрождения говорить о городских нищих как о подлинных профессионалах своего дела.

Нищие составляли самое дно городской жизни. Уже в XVI в. нищие практиковали искусственные увечья – куски гнилого мяса, привязанные к живой плоти, создавали впечатление уродливых язв. К ремеслу нищего готовили смолоду. Порой детей безжалостно калечили и отправляли на улицы за милостыней – калеке-малышу могли дать больше, чем взрослому попрошайке. К тому же, ребенку за попрошайничество не грозила тюрьма или отсечение руки. В сообществе нищих царила жесточайшая иерархия, и заправляли нищими вполне здоровые люди, ведущие вполне благопристойный образ жизни. К ним стекалась большая часть того, что попрошайкам удалось выклянчить за день. Чужаков в этом обществе либо убивали, либо заставляли работать по общим правилам.

Рис. 193 [Илл. – Больница. Фрагмент фриза работы Луки делла Роббиа. Флоренция. (Renaissance, стр. 69 верх. рис.)]

Городское нищенство приобрело особый размах в крупнейших столицах Европы – Лондоне и Париже. Один из знатных путешественников-европейцев XVI в. заметил в путевых записках, что нигде не встречал таких здоровых и сильных калек и нищих, как в Лондоне. Даже вполне физически здоровые люди занимались нищенством – одни из нежелания работать, другие из-за того, что не хотели трудиться за гроши, как того требовало королевское законодательство.

По мере развития городов, европейское нищенство и весь преступный мир начали уходить с проселочных дорог внутрь городских стен. На дорогах нищего могли задержать за бродяжничество, в городе же он всегда мог найти угол. Грабежи не приносили того дохода, что прежде. Купцы путешествовали либо богатыми караванами с хорошей охраной, либо выбирали гораздо более быстрый морской путь доставки грузов. А с развитием банковской системы для них отпала необходимость возить с собой большие суммы денег. Но все равно, дороги продолжали таить в себе опасность – не только разбойничьи шайки, но и отряды наемников, путешествующих от войны к войне и не брезгующих никакой добычей, могли напасть и на одинокого путника, и на торговый обоз.

Однако главная тенденция была налицо. Города становились не только местом, где складывались и улетучивались громадные состояния, не только политическим центром тяжести новых государств Европы, но и центром преступности. Лесные разбойники, банды крестьян или рыцарей, орудовавшие в лесах и на проселках, постепенно отходили в область сказок. Красивой легендой в XV–XVI вв. стал полумифический английский разбойник Робин Гуд, грабивший богатых и одаривавший бедных в эпоху короля Иоанна Безземельного. Мир организовывался по-новому. Нищие подстраивались под этот мир, объединялись и вводили жесткую дисциплину, учились азам своей профессии с самого детства.