Монашество

Для католического монашества Возрождение стало поистине черным периодом. Времена аскетических идеалов Раннего Средневековья давно прошли, монашество перестало быть примером для мирян еще в конце XII в.

Период упадка монастырей полностью подорвал у мирян почтение к черной рясе. Монастырские общины, создававшиеся в городах (что вообще было бы невозможно в прежние времена), вполне заслуженно считались гнездами порока. Народная литература Высокого Средневековья полна рассказами о любовных похождениях монахов, об их скупости и любви к «золотому тельцу». Один из первых итальянских гуманистов, Джованни Боккаччо, в своем великом сочинении «Декамерон» канонизировал образ развратного монаха, залезающего в спальню к замужней женщине. После «Декамерона» эта сатирическая линия закрепилась в гуманистической литературе на долгое время.

Рис. 174 [Илл. – «Святой Франциск Ассизский с ангелами». Фрагмент фрески XIII в. (Storia dell'arte, т. 2 стр. 57 рис. 82) ]

Тем не менее, монастырские общины продолжали существовать как в городах, так и вдали от мирской суеты. Но роль монашества в жизни общества была уже не та, что прежде. Монастырские школы были вытеснены университетами и светскими школами. Светские ученые-гуманисты активно занимались поисками и сохранением текстов старых авторов, и библиотеки богатых меценатов оставляли по своему богатству далеко позади монастырские хранилища рукописей. Пережив наивысший взлет в Раннее Средневековье, пройдя через падение в XII–XIII вв., монашество понемногу занимало новую нишу в обществе. Земельные владения монастырских общин во многих странах перешли в королевскую собственность, крепостных крестьян выкупали близлежащие городские коммуны. Монастырям оставались пожертвования от тех, кто решил скрыться от мирской суеты.

Учителю и ученику

Как и церковь, монастыри в эпоху Возрождения были вынуждены искать новые формы заработка. Духовенство продавало церковные должности, а монастыри и монашеские ордены занялись крайне небогоугодным делом – ростовщичеством. Еще в Раннее Средневековье при монастырях существовали так называемые «горы благочестия» – ссудные кассы для мирян.

На первых порах существования этих касс, ссуды выдавались беспроцентные, и «горы благочестия» вполне оправдывали свое название. Но в XII–XIII вв. монастыри впервые начали практиковать выдачу ссуд под процент. Сперва он был «божеским» – не более 2-3%, но к XV в. поднялся до 10%. Тот же процент назначали при кредите и евреи-ростовщики, и банкиры-христиане.

Нередко монастырские стены превращались в тюремные. Дворянин, выступивший против своего короля, мог избежать казни, приняв монашеский постриг и заперевшись в келье. Кто-то уходил добровольно, завещая монастырю все имущество, кого-то заставляли принять монашество силой. Укрепляя свою власть, короли не брезговали никакими методами. Монастырь изолировал человека не хуже тюрьмы, а с точки зрения верующего человека был безусловно «добрее».

В конце Возрождения, когда в Европе повсюду действовала святая инквизиция, монахи обратили свой опыт борьбы с сатаной на благо общества. Практически все члены инквизиторских судов состояли в монашеских орденах, и смеяться над монахами стало небезопасно. На смену аскетическому идеалу пришел идеал бескомпромиссной борьбы с дьяволом и его прислужниками. В XIV–XV вв., когда экономический кризис пришел на смену подъему Высокого Средневековья, вновь обострились всевозможные суеверия, с которыми судьи в черных рясах боролись так же яростно, как и с еретиками.

Облик города

Как Средние века были временем расцвета церковной архитектуры, так Возрождение стало временем расцвета архитектуры гражданской. В городах шло интенсивное строительство. Европейский город в XV–XVI вв., хотя и не спешил избавиться от многочисленных пороков городской жизни, но торопливо менял свой внешний вид.

Прежняя концепция закрытого мира уходила в прошлое, а вместе с ней – и идея города, окруженного стеной и отгородившегося от окружающего мира.

Рис. 175 [Илл. – «Идеальный город». Фреска неизвестного художника XV в. Renaissance, стр. 67 нижн. рис.]

Многочисленные производства, лавки ремесленников, торговые ряды – все это требовало места. Численность городского населения постоянно росла – в поисках заработков сюда спешили оставшиеся без земли крестьяне и ремесленники из других городов, сюда стекались толпы нищих и калек. В городе оседали мелкие дворяне, малоземельные рыцари. Город в XIV–XVI вв. просто не мог быть расположен в неудачном месте для ведения торговли. Деятельность купцов была насосом, перекачивавшим деньги – кровь городской жизни. Приезжим купцам надо было где-то останавливаться и принимать пищу. Это повлекло за собой строительство постоялых дворов как внутри городских стен, так и на выселках. Постепенно начал складываться облик города эпохи Возрождения, имевшего множество общих черт со средневековым городом, но все же принадлежащего к новой эпохе.

Расцвет независимых городских коммун с органами самоуправления, а также значение города как торгового центра – вот два основных фактора, определивших внешний вид европейских городов XIV – XVI вв. Основная политическая и экономическая жизнь шла в районе центральной площади города. На этой площади возвышались главные городские строения – здание городского совета (ратуша), и собор, строительство которого могло вестись в течение нескольких сотен лет. Нижние этажи окружающих площадь домов были отведены под лавки крупных купцов. На центральной площади или неподалеку от нее разворачивался рынок, где торговали и приезжие купцы, и местные ремесленники, и крестьяне, привозившие в город продукты.

Рис. 176 [Илл. – Город. Фрагмент фрески Амброджо Лоренцетти «Плоды доброго правления». Renaissance, стр. 34]

Желающих поселиться в городе (и обладающих для этого средствами) было немало, а участков для строительства – не особенно много. Дом в центре был не только домом, но и рекламой купца или банкира. По фасаду дома, служившего одновременно конторой, посетитель мог узнать о роде занятий владельца, составить некоторое представление о его богатстве. Чтобы не платить слишком много за ширину фасада, жители городов стали строить свои дома «вглубь», так, чтобы на улицу выходил узкий фасад, а все остальное терялось позади, сжатое с боков соседними зданиями.

Более-менее чистыми и нарядными в европейских городах были только центральная площадь и прилегающие к ней улицы. Дальние улицы представляли собой паутину грязных, тесных закоулков, куда редко проникало солнце. Европейцы в XIV–XVI вв. не строили многоэтажных зданий – три-четыре этажа были уже редкостью. Многоквартирные «доходные дома», сдававшиеся под жилье для бедняков, также появились в Европе уже в эпоху капитализма. Обычно дом поднимался на два, редко на три этажа. Чтобы найти выход и расширить площадь дома, не переплачивая за землю, находчивые горожане строили узкий первый этаж. Второй же этаж далеко (насколько позволяла ширина улицы) выдавался вперед. Опорные балки, идущие из стены, еще больше сужали улицу на уровне человеческого роста, а нависающие стены верхних этажей порой почти смыкались с противоположных сторон улицы.

Рис. 177 [Илл. – «Музыкантши». Картина 1530 г. (Renaissance, стр. 260 верх. рис.)]

Европейская городская архитектура периода Возрождения была очень разнообразна. Национальные особенности проявлялись в городском строительстве в полной мере.

Рис. 178 [Илл. – Вид средневекового города. Рисунок XV в. (Детский Плутарх, стр. 200)]

В Северной Европе господствовал более простой стиль, с высокими покатыми крышами, крытыми черепицей (в южных странах крыши делали менее покатыми, чем на севере). Фасады жилых домов – беленые, в качестве своеобразных украшений служили внешние деревянные балки, укрепляющие стену и выделяющиеся на фоне побелки. В целом гражданская архитектура северноевропейского города была гораздо сдержаннее, чем в средиземноморских странах.

Застройка городских кварталов велась безо всякого плана. Горожане строили дома, руководствуясь лишь собственным вкусом. Строения буквально теснили друг друга. В крупных городах теснота оборачивалась повышенным риском при пожаре. Стоило загореться одному дому, и с него пожар мог за короткое время охватить чуть не полгорода.

Рис. 179 [Илл. – Рисунок одной из башен замка Сфорца в Милане. XV в. (Storia dell'arte, т. 2 стр. 544 рис. 724) ]

По поводу и без повода

Пожары в европейских городах были едва ли не самым страшным бедствием. Городских служб по тушению пожаров не было, жителям приходилось спасать свою жизнь и имущество собственными силами. Однако пожары были в то же время благом для задыхающегося в нечистотах города. Огонь уничтожал очаги болезней. Самый яркий пример «очистительного» действия пожаров – Большой пожар Лондона 1666 г.

Внешний вид города зависел от того, насколько богата коммуна и насколько устойчива городская власть. Муниципалитеты богатых городов старались проявлять заботу о городском облике, мостили булыжником центральную площадь и главные улицы. Богатые купеческие города – Венеция, города Великой Ганзы – являли собой подлинные шедевры городской архитектуры. Венеция в эпоху Возрождения по праву считалась одним из красивейших европейских городов.

В государствах, где феодализм сохранял прочные позиции, развивалась в первую очередь архитектура дворянских жилищ, а не домов зажиточных горожан. Дворцы испанской знати поражали своей красотой и изысканной архитектурой, в которой соединились мотивы христианского и арабского искусства. Замок короля Испании Филиппа II, Эскуриал, затмевал красотой едва ли не все королевские замки Европы. Лишь в последующие века французские монархи превзошли Испанию в роскоши дворцов.

Дом

Облик городского дома эпохи Возрождения знаком нам «изнутри», и в первую очередь благодаря живописцам. Богатый горожанин считал едва ли не обязательным заказать свой портрет, нередко – в интерьере собственного дома. Да и сами живописцы, особенно мастера нидерландской школы, любили сюжеты в интерьере жилых помещений.

Богатый дом в эпоху Возрождения имел несколько четко отделенных друг от друга зон. Это хозяйские покои (спальня, кабинет главы семьи), комнаты, где принимали гостей, столовая и отдельная кухня. Зоны внутри пространства жилого дома начали выделять еще в XII – XIII вв., в эпоху Высокого Средневековья, но лишь в эпоху Возрождения человек наконец-то получил возможность уединиться в собственном жилище. Отделение кухни от прочих зон стало первым шагом на пути дробления внутреннего пространства дома. Вся грязь, гарь, запахи пищи не должны были проникать на жилую половину и мешать хозяевам.

Художники Возрождения любили кухню – трудно не прийти к такому выводу, глядя на полотна нидерландских живописцев конца XVI – начала XVII вв. Судя по размерам кухонь, где на столах лежат всевозможные натюрморты, а за столами или возле очага возится хозяйка или кухарка с помощниками, жильцы дома тоже любили кухню. Кухонная зала в городском доме XV – XVII вв. – это обширное пространство, почти наполовину занятое громадной печью-плитой. В центре кухни или у стены – стол, на котором чистят птицу и рыбу, разделывают мясо, режут овощи. Прокопченные потолочные балки в кухне увешаны связками различных трав, окороками, колбасами. Вся мясная снедь, развешанная про запас, постоянно коптилась в кухонном дыму и потому не портилась долгое время.

Рис. 180 [Илл. – Витторе Карпаччо. «Сон святой Урсулы». (Storia dell'arte, т. 2 стр. 635 рис. 861)]

Жилые комнаты отличались строгим, если не сказать скромным убранством. В южных городах окна закрывали ставнями и жалюзи – от солнца и от воров. В северных странах ставни оберегали главным образом от проникновения воров, а от солнца хозяева вешали тяжелые занавеси темных тонов. От грабителей, окна в городских домах находились на уровне не ниже, чем второго этажа. Мебель изготавливалась из дерева. В эпоху Возрождения в домах зажиточных горожан было гораздо больше различных предметов мебели, чем еще двумя-тремя столетиями раньше. В обиход широко вошли массивные шкафы, хотя сундуки сохраняли свою функцию вместилища домашней утвари и одежды. Столы и стулья давно перестали быть принадлежностью лишь знатных домов. Богатые горожане заказывали у мастеров-мебельщиков изысканные, хотя и массивные кресла со спинками и подлокотниками, украшенными отличной резьбой и деревянными фигурками.

Рис. 181 [Илл. – Знатная горожанка. (Детский Плутарх, стр. 201)]

В спальне, как правило, стояла двуспальная кровать под балдахином. Это была та часть дома, куда имели право входить лишь хозяева, святая святых домашнего очага. Кроме спальни, к «закрытым» помещениям относился кабинет хозяина дома, где он вел все дела, встречался с гостями и клиентами, где держал бумаги и деньги. Богатый купец в своем кабинете – типичный сюжет для портрета той эпохи. Кабинет свидетельствовал о процветании, непоколебимости финансового положения его владельца. Темные тона, неяркое освещение, выделяющее лишь стол и кресло хозяина – вот интерьер рабочего кабинета зажиточного горожанина.

Все в таком доме должно было свидетельствовать о том, что хозяин его – человек серьезный и основательный, блюдущий правила христианского благочестия, не гонящийся за внешней мишурой, но не экономящий на признаках подлинного богатства. Дом горожанина был его крепостью, за стенами которой он мог укрыться от житейских бурь.

Дома знати в эпоху Возрождения, особенно в XV–XVI вв., отличались пышностью и великолепием. Это, собственно, были и не дома, а настоящие дворцы. Строились они, как правило, не в черте города, а в окрестностях – поближе к природе, подальше от вечной городской вони и грязи. Богачи – выходцы из третьего сословия, тоже стремились обзавестись домом на природе. Особенно загородные виллы любила итальянская знать. Знаменитая вилла Медичи под Флоренцией посрамляла своим великолепием многие дворцы знати. Распространение гуманистической культуры породило среди европейской знати моду на собирание античного искусства. Виллы богачей украшали чудом уцелевшие античные статуи, фрагменты мозаик и мраморных рельефов, снятых с фасадов древних строений. Мраморные полы, широкие стрельчатые окна, просторные лестницы, внутренние дворы с галереями, беседки создавали впечатление роскоши и простора, особенно по контрасту с городами, где вечно не хватало пространства.

Рис. 182 [Илл. – Дворец Медичи в XVI в. Renaissance, стр. 81]

Семья

Раннее Средневековье сохраняло понятие семьи-общины, тесные связи между всеми членами рода. В XIII в. старые идеалы семьи понемногу отходили в прошлое. В новом обществе человеку приходилось рассчитывать в первую очередь на себя, а не на поддержку членов рода. Возрождение еще больше ускорило процесс формирования «семейной ячейки» нового типа. Семья для человека Возрождения состояла прежде всего из самых близких родственников – супруга, родителей и детей. Существенные изменения претерпели и отношения между членами семьи.

Ориентиры и семейные ценности в эпоху Возрождения были не те, что прежде. В Раннее Средневековье ребенок в семье был всего лишь рабочей силой. Женщины рожали по ребенку в год, и смерть большей части потомства просто уменьшала количество едоков. В принципе, в деревнях такой подход к детям ничуть не изменился. Но для горожанина, особенно имеющего собственное дело, ребенок стал большой ценностью. Сын становился наследником, продолжателем отцовского дела. Тратя деньги на обучение сына в юридической школе или в университете, отец мог рассчитывать, что приобретет верного и образованного помощника, который сумеет еще больше укрепить благосостояние и престиж семьи. Все европейские банкирские дома были исключительно семейными предприятиями, куда старались не пускать чужаков. Купцы, действующие не в компании, а на собственный страх и риск, готовили сыновей себе в помощь.

Детская смертность в Европе в эпоху Возрождения по-прежнему была очень высокой, но ребенок стал ценностью, свидетельством того, что семейное дело будет кому продолжить. По сути, ребенок для зажиточного горожанина был таким же символом процветания, как и солидный дом в городе.

Рис. 183 [Илл. – Ян ван Эйк. «Портрет супругов Арнольфини». (Storia dell'arte, т. 2 стр. 494 рис. 658)]

Забота о детях была, впрочем, характерна в это время не только у сравнительно обеспеченных категорий населения. В семьях низших слоев горожан дети тоже были своего рода «заделом» на будущее. Мастер, работающий в рамках своего цеха, старался обзавестись наследником, чтобы было кому отдать лавку и звание мастера. В крайнем случае, он выдавал дочь замуж за ученика и оставлял производство новому члену семьи. Это не противоречило негласным правилам корпоративности, сложившимся в цеховом производстве. Крестьянин, владеющий домом и некоторой собственностью, будучи лично свободным человеком, имел полное право передать свое имущество (а у кого была земля – и землю) наследникам. Европейская цивилизация перестала жить одним днем и начала заботиться о дне завтрашнем.

Наконец, в XIV–XVII вв. уже не редкость, когда престарелые родители живут под одной крышей со взрослыми детьми. Улучшение условий жизни естественным образом повлекло за собой и увеличение продолжительности жизни. Впрочем, в эпоху прагматичных дельцов в любом социальном явлении следует искать соответствующий смысл. Забота о родителях, обеспечивших детям успех и процветание, была для человека залогом того, что и собственные дети обеспечат ему заботу на старости лет.

Рис. 184 [Илл. – Доменико Гирландайо. «Старик с ребенком». XV в. (Storia dell'arte, т. 2 стр. 680 рис. 922)]

Но было бы неверно считать, что в эпоху Возрождения в семейной жизни христианского общества наступила идиллия. Дети, как и в прежние века, продолжали трудиться с малых лет, особенно в крестьянских семьях. Они считались идеальной рабочей силой – платить им можно было гораздо меньше, а трудились они так же, как и взрослые. Более того, дети нередко выполняли опасные работы, на которых работодателю невыгодно было использовать обученных взрослых работников. Не существовало никакого трудового законодательства, защищавшего детей. Их рабочий день длился по шестнадцать-восемнадцать часов в сутки. Малолетние дети, кроме того, были идеальным материалом для расплодившихся в европейских городах сообществах нищих. Ребенка могли купить у его родителей или попросту украсть. Затем его калечили и отправляли собирать милостыню, либо пристраивали к какому-нибудь воровскому ремеслу.

Образование в эпоху Возрождения – удел по-прежнему немногих. Воспитанием и образованием ребенка занимались исключительно дома, при этом его готовили к продолжению фамильного дела. Светские школы и университеты существовали для взрослых людей. Знатные люди особенно не утруждали себя и своих детей образованностью, но они умели читать и писать – без этого было уже неприлично. Для удовлетворения потребностей в знании можно было нанять секретаря, человека с блестящим латинским и греческим языком, знатока «свободных искусств», который мог при желании родителей обучать и детей, и их самих. Многие выпускники гуманистических школ и академий в XV – XVI вв. считали за честь устроиться при дворе крупного вельможи на секретарскую или иную придворную должность. Среди секретарей и придворных поэтов той поры было немало выдающихся писателей, поэтов и философов, чьи труды составили гордость культуры Возрождения.

Значительно изменилась роль женщины в семье (по крайней мере, что касалось третьего сословия). На нее возлагалась обязанность хранительницы домашнего очага. Муж обеспечивал семью, жена вела хозяйство. Богатая горожанка могла и не притрагиваться к хозяйству, нанимая служанок и кухарок и лишь присматривая за ними. Социальный статус женщины-горожанки заметно повысился. Она могла позволить себе дорогие наряды и украшения, которые прежде покупали себе только знатные дамы. Женщина в зажиточной городской семье была фактически не менее важной фигурой, чем мужчина. В то же время многие историки, занимавшиеся исследованиями семьи в различные исторические периоды, отмечают, что женщина в эпоху Возрождения не только в дворянских семьях, но и в городской среде понемногу становилась в первую очередь украшением дома, призванным тешить самолюбие хозяина.

Рис. 185 [Илл. – Знатная горожанка. Со средневековой гравюры. (Детский Плутарх, стр. 437)]

В целом, европейская семья осталась такой же, какой была всегда – патриархальной, с полной родительской властью над детьми. Главой семьи по всем законам считался мужчина-кормилец. Он был вправе вершить собственный суд над членами семьи – и над собственной женой в том числе. Женщина, полностью зависевшая от мужа в материальном отношении, была мало защищена законами. Более того, к мужчине, убившему жену, суд обычно относился гораздо мягче, чем к жене, убившей мужа. За подобное преступление женщин обычно сжигали. Архивы инквизиции сохранили немало документов, посвященных расследованию того, как женщины убивали мужа или детей. Нередко этих преступниц обвиняли в колдовстве, поскольку убийство детей женщина могла совершить лишь по сговору с дьяволом, принеся ему в жертву «плоть от плоти своей». Тот факт, что таких судов над мужчинами почти не было, свидетельствует лишь о том, что злодеяние со стороны мужчины считалось фактически дозволенным.

Единственно, чего мужчина не мог себе позволить – это развестись с женой. Церковный брак, единственная признанная обществом форма брака, заключался однажды и на всю жизнь. Получить развод можно было в некоторых случаях (например, при неспособности жены родить ребенка), однако на это требовалось особое разрешение церковных властей. Из этого правила не было исключений ни для кого. Даже английский король Генрих VIII, пожелав развестись со своей первой женой, вынужден был обратиться к папе римскому за разрешением. Когда же в разводе ему было отказано, король просто разорвал отношения с Римом, а епископы английской церкви без проблем разрешили ему развестись и жениться вторично.

Вдовый мужчина мог жениться второй раз, однако к овдовевшим женщинам общество относилось гораздо строже. Вышедшая замуж второй раз вдова подвергалась всеобщему осуждению, поскольку в глазах общества ставила «радости плоти» выше священной памяти о покойном супруге. Подобное отношение сохранилось в Европе и в последующие века. О том, как относились европейцы к супружеским изменам, можно судить по многочисленным образчикам западноевропейский светской литературы эпохи Возрождения, начиная с «Декамерона» Боккаччо. Прелюбодеяние – одна из излюбленных тем «городской» прозы XIV – XVI вв. Муж, уезжая из родного города, изменяет жене. Жена, пользуясь отсутствием мужа, вовсю изменяет ему. Постоянный персонаж «постельной сцены» – монах либо бедный студент, пользующийся благосклонностью знатной дамы. Измена частенько оказывается нераскрытой, либо жене (чаще всего именно муж застает изменницу, а не наоборот) удается выкрутиться, одурачив супруга. Но и наказание, которое следует в случае обнаружения супружеской неверности, обычно тяжелее обрушивается на женщину. Авторы многочисленных новелл прямо или косвенно осуждают за измену именно жен, не способных противостоять своей похоти. Мужская измена считается почти естественной вещью.

Учителю и ученику

Проза раннего итальянского гуманизма во многом опиралась на нравоучительную городскую прозу Высокого Средневековья. Супружеская неверность – наиболее частая тема в литературе Раннего Возрождения. В отличие от «классической» городской прозы, большая часть новелл XIV – XV вв. менее нравоучительна. Неверность жены (реже – неверность мужа) – скорее, повод для создания комической ситуации, чем для морализации. Даже мораль излагается в мягкой форме. Однако измена в то время не считалась чем-то естественным. Супружеская неверность была фактически «узаконена» лишь в эпоху абсолютизма, главным образом во Франции, где королевские фаворитки из числа замужних знатных дам порой существенно влияли даже на политику государства.

Рис. 186 [Илл. – Девушка-дворянка. Со средневековой гравюры. (Детский Плутарх, стр. 441)]

Что подавали на стол

По сравнению с предыдущими веками, XIV – XVI вв. – время относительной сытости. Европейцы стали питаться гораздо лучше и разнообразнее, чем прежде. Во всех европейских странах бурно развивались рыболовецкие промыслы, и дары моря, а также речная рыба были существенным подспорьем к столу. Зажиточные люди могли позволить себе держать в доме запасы мяса. Хранили мясо в основном копченым. Использовать холод для длительного хранения продуктов европейцы научились не раньше конца XVI столетия. В средние века пряности, драгоценная приправа к мясным блюдам, использовались не только из-за вкусовых качеств, но и потому, что заглушали запах подпорченного мяса. Эта роль возлагалась на них и в XV, и в XVI вв. Пряности были едва ли не самым ходовым товаром в это время и помогли сколотить баснословные состояния не одному европейскому купцу-мореплавателю. Именно на пряностях покоилось могущество португальской колониальной империи в XVI в.

Высокое Средневековье «выросло на бобах». Около 1000 г. в Европе стали широко культивировать бобовые культуры, неприхотливые и дававшие хорошие урожаи. Богатые белком бобы стали главной пищей средневекового человека в XI – XII вв. Они составляли значительную часть рациона и в эпоху Возрождения. В основном, бобы были пищей бедняков – богатые люди могли удовлетворить потребность в белках хотя бы за счет мяса. Бобовые не только спасли европейцев от вымирания в конце Темных веков – они поддерживали их жизнь на протяжение еще долгого времени. Но бедняки в XV–XVI вв. знали и вкус мяса. Мясные блюда подавали во всех трактирах, которых в Европе стало огромное множество. В каждом более-менее крепком хозяйстве готовили собственные колбасы, держали домашнюю птицу.

Страх голода, долгие столетия терзавший христианскую цивилизацию, понемногу отступал. По крайней мере, голод больше не приобретал черты эпидемий, выкашивавших до половины населения того или иного региона. Но этот страх очень глубоко сидел в душах европейцев. Сказки о «стране Кокань», где по небу летают жареные гуси, а хлеб растет на деревьях, были лейтмотивом европейского фольклора в средние века, и остались им и в более поздние времена. Хотя в литературе в эпоху Возрождения гораздо реже и совершенно не так, как прежде, описывались, к примеру, пиры. В обществе образованных, обеспеченных людей в это время стал популярным пир, подобный античному – с беседами на возвышенные темы, с рассуждениями о прекрасном. Еда во время пира перестала быть главной и единственной его целью – скорее, приятным дополнением к беседе.

В XIV–XVI вв. европейское сельское хозяйство было довольно разнообразным. Помимо пшеницы и ржи, сеяли множество технических культур, среди которых немалое место занимал ячмень. Изготавливаемое из него пиво стало в эту эпоху едва ли не основным напитком в деревнях и городах. Особенно любили пиво жители стран Северной Европы – от Англии до Германии. Этот недорогой хмельной напиток прочно вошел в рацион населения Европы именно в эпоху Возрождения.

Но «подняться» выше третьего сословия пиву не удалось. Оно считалось питьем для бедных. Давно прошли времена, когда король вместе с приближенными во время трапезы опустошал бочонки слабого ячменного пива. В Европе наступило время вин. Помимо того, что выращивали собственные виноградники, вино отменного качества привозили купцы из заморских стран. Напитков крепче вина в Европе в эпоху Возрождения не знали. Коньяк был изобретен уже позднее, равно как и методы крепления вина спиртом.

Правда, уже в XV в. в Нидерландах существовал рецепт изготовления крепкого вина не из винограда, а на основе зерна. Вино это не получило особого распространения именно в силу своей непривычной для европейцев крепости и отсутствия «букета» вкуса, весьма ценившегося любителями вина в любую эпоху. Чуть позже крепкие хлебные вина стали появляться и в других странах. В основном, это были Голландия, регионы на севере Европы – от Шотландии до Германии, где не было условия для виноградарства, но хорошо произрастали рожь и ячмень.

По поводу и без повода

Голландские купцы в эпоху Возрождения были одними из лучших мореплавателей. Именно они осуществляли торговые связи между континентальной Европой, скандинавскими странами и русскими землями. Очевидно, именно через голландцев в Россию попало хлебное вино, получившее новое имя – «водка» – и ставшее впоследствии одним из символов России. Об изобретателях-голландцах история почти забыла, поскольку в России водка быстро завоевала популярность. На русских землях в XV–XVI вв. еще не было мест с подходящим для виноградарства климатом, и все вина были исключительно привозными. Хлебное же вино можно было производить и в собственных условиях.

Эпоха Великих географических открытий совершила революцию не только в области цен, но и в области продуктов питания. Кроме пряностей, европейские мореплаватели, возвращаясь из дальних странствий, привозили экзотические плоды, которые им довелось попробовать за морем. В XVI в. в Европу попали, например, помидоры (прежде европейцы их не знали и не выращивали), картофель, привезенный испанскими моряками из Америки, апельсины. Первое время отношение к этим плодам было весьма настороженное, а некоторые из них и вовсе не считались съедобными. Так, например, при французском королевском дворе картофель некоторое время выращивали в оранжереях как декоративное растение. Апельсины и лимоны были первыми цитрусовыми, которые довелось попробовать жителям Европы в XVI в. В отличие от картофеля, их оценили сразу и даже начали выращивать на плантациях в Испании, Южной Италии, Франции. Яркие плоды на невысоких деревцах служили и декоративными фруктами, и отличным десертом. Новые овощи и фрукты, занявшие свое место в рационе европейцев, стали существенным витаминным подспорьем.

Учителю и ученику

Язык – и самый верный, и самый ненадежный помощник истории. Апельсины, которые сегодня произрастают во многих местах Южной Европы, попали в христианский мир на кораблях голландских мореплавателей. Голландцы, проникшие на Дальний Восток и в Тихий океан гораздо дальше португальцев, имели неплохие торговые связи с Китаем. Именно оттуда они вывезли необычного вида фрукт, прозванный «китайским яблоком» – так дословно переводится с голландского слово «апельсин». Но в других европейских языках происхождение этого фрукта никак не отражено. Английское orange, итальянское arancia, испанское naranja – практически во всех языках название апельсина ассоциируется с его цветом, а не с происхождением. Русское слово «апельсин» заимствовано из голландского языка, видимо, вместе с фруктом.

Но знакомство европейцев с чудесами Нового Света не ограничилось разнообразными плодами, диковинными птицами и зверями, которых ловили и привозили в дар королевскому двору моряки. Спутники Колумба, вернувшись на родину, привезли заимствованный у американских индейцев обычай – курение. Табак, произраставший в североамериканских широтах, вполне прижился и в несколько более южном европейском климате. Довольно скоро «трубочное зелье» заполонило Европу, а в XVII–XVIII вв. проникло дальше на восток, в Россию.

Другим приобретением – не столь распространенным, но гораздо более важным – стала горькая кора хинного дерева, привезенная португальцами с тихоокеанских островов. Эта кора обладала поистине чудодейственными свойствами. Португальские моряки, измученные долгим плаванием и скверным питанием, лечили при помощи хинной коры жестокую лихорадку. Хинин, который европейские медики научились добывать из этой коры, стал одним из самых популярных и эффективных лекарственных средств.

Уже позднее, когда пищевое производство в Европе вышло на промышленный уровень, в продажу был выпущен горький витаминный напиток – тоник, основным компонентом которого был хинин. Тоник укреплял здоровье пьющего, даже несмотря на то, что пили его зачастую с крепкими алкогольными напитками, получившими широкое распространение в Европе в XVIII–XIX вв.

Практически все новшества, касавшиеся рациона, затрагивали в первую очередь знать и обеспеченные слои городского населения Европы. Рацион бедноты остался практически неизменным. Даже картофель, простая и грубая пища, стал культивироваться европейскими крестьянами лишь после того, как на него прошла мода при дворе. Более того, в XVI в. над европейской беднотой вновь нависла угроза голода. «Революция цен» первой трети столетия взвинтила цены на продовольствие в четыре-пять раз. Особенно страдали от повышения цен жители колониальных держав, где изменение цен было самым сильным, а разрыв между беднотой и богатыми людьми – максимальным.

Одежда

В чем Возрождение не было особенно революционным, так это в одежде. Внешний вид человека в эпоху Возрождения был, как и в средние века, первым показателем его социального статуса. Более того, многочисленные сословные и корпоративные отличия, детали одежды, позволяющие однозначно определить место человека на общественной лестнице, в эту эпоху получили широчайшее распространение.

Рис. 187 [Илл. – Влюбленная пара. Гравюра XV в. (Renaissance, стр. 95)]

Все эти «знаки различия» – один из элементов «средневекового» в культуре Возрождения. Особенно держались за одежду, как за знак принадлежности к сословию, дворяне. Испанский идальго, пустивший по ветру громадное семейное состояние и распродавший все имущество за долги, был вынужден отправляться бродяжничать, побираясь в домах грандов. Нередко обнищавшие идальго сбивались в группы. Как именно они «промышляли», с огромной иронией написал анонимный автор плутовского романа «Ласарильо с Тормеса». Если где-то устраивался званый обед, один из шайки дворян-бродяг надевал на себя все более-менее приличные предметы туалета, какими его могли снабдить друзья по несчастью, и шел на обед, стараясь держаться уверенно и независимо. Во время обеда он наедался впрок – ведь в следующий раз его очередь «обедать» подходила не скоро. В каком бы плохом состоянии ни была одежда дворянина, камзол и штаны должны были присутствовать.

Эпоха рыцарства понемногу отходила в прошлое, а с ней – турниры в честь прекрасных дам. Обычай рыцарей украшать свою одежду цветами избранной им дамы тоже понемногу забывался, переходил скорее в разряд игры, изящного придворного флирта. Соответственно, с платьев дам исчезли за ненадобностью отрывные рукава, пришивавшиеся поверх настоящих. В старое время дама могла оторвать такой рукав и передать его рыцарю в знак благосклонности. Но поскольку женщина была в это время не столько объектом воспевания, сколько дорогой игрушкой, то и благосклонность к ней скорее мог проявить мужчина.

Вообще женская мода эпохи Возрождения, дошедшая до наших дней благодаря богатейшему художественному наследию того времени, весьма своеобразна. В отличие от средневековых мод, женщина в эпоху Возрождения не стеснялась глубоких вырезов на платье. Но грудь оставалась единственной частью тела, которую приличия дозволяли открывать. Сзади женские платья были наглухо закрытыми, шею прикрывал высокий воротник. Испанцы ввели моду на пышные гофрированные воротники-жабо, которые вскоре стала носить вся европейская знать. Платье было длинным, достигавшим пола. Длинные шлейфы, тянущиеся за платьем на несколько метров, как и прежде, были принадлежностью исключительно знатных дам. Женская мода была сословной не в меньшей степени, чем мужская. Горожанки должны были носить платья неярких цветов, белый цвет также был привилегией дворянского сословия.

Большое значение придавали своим корпоративным символам люди ученого звания. Профессор университета, доктор или юрист имели право носить бархатный берет, служивший основным внешним признаком ученого, наряду с бархатными перчатками. В XVI–XVII вв., когда положение ученого человека в обществе было не выше положения любого выходца из третьего сословия, одежда оставалась последним утешением тех, кто не имел иных причин именоваться доктором. Излюбленная мишень для нескончаемых острот в итальянской народной комедии дель’арте – доктор Панталоне, появляющийся на сцене в неизменном берете.

Рис. 188 [Илл. – Девушка-горожанка в венке. Со средневековой гравюры. (Детский Плутарх, стр. 446 нижн. лев. рис.)]

Шелка, тюль, муслин – ткани, привозившиеся из арабских стран, Индии и Китая, были красивы, дороги и далеко не так практичны, как привычное европейцам сукно. Из парадных тканей в эпоху Возрождения получил большое распространение бархат. В бархате ходили и мужчины, и женщины. Бархатный камзол или куртку можно было увидеть и на дворянине, и на ученом, и на городском богаче. Главным ограничением для представителей все еще третьего сословия был цвет одежды. Яркие цвета могли носить только дворяне, горожанам оставались темные тона. Впрочем, на портретах голландских или английских купцов коричневая или темно-красная бархатная куртка смотрятся не менее впечатляюще, чем яркий камзол какого-нибудь вельможи.

Язвы общества

Когда речь идет о жизни европейского общества в XIV–XVI вв., уместнее называть этот период не «Возрождением», а «Поздним Средневековьем». В целом, в социальном плане в те времена не происходило ничего, что отличало бы Возрождение от Средневековья. Более того, все проблемы, с которыми сталкивался христианский мир в предыдущие столетия, стали еще заметнее, а отношение к ним – заметно хуже, чем прежде.

В XIV в. Европу потрясла эпидемия чумы, унесшая почти половину населения западноевропейских стран и вошедшая в историю под именем «Черной смерти». С тех пор вспышки этой страшной болезни случались неоднократно, хотя и в меньших масштабах. Все прочие болезни, от которых страдало Средневековье, точно так же продолжали терзать европейцев. Никто нигде не заботился о том, чтобы устранить главные причины болезней. Голод, антисанитария на городских улицах, полчища крыс и мух – города в XVI в. оставались такими же, какими были в XII в.

Учителю и ученику

Эпидемия чумы, названная «Черной смертью», пришла в Европу через Сицилию. В сицилийские порты регулярно заходили суда с Востока. Видимо, болезнь принес либо кто-то из паломников, либо крысы с одного из кораблей.

В 1347 г. чума разразилась на Сицилии. В 1348 г. – охватила всю Италию, Францию, южногерманские земли. В 1349 г. болезнью была охвачена вся территория Германии, а также Англия. Еще год спустя эпидемия добралась до скандинавских стран.

Рис. 189 [Илл. – Лечебница. Средневековый рисунок. (Детский Плутарх, стр. 464 верх. рис.)]

Европейская медицина в XIV–XV вв., конечно, сделала определенные успехи по сравнению с предыдущими веками. Врачей готовили светские школы и университеты, на латынь переводились медицинские трактаты античных и арабских ученых. Однако методы докторов оставались прежними. Лишь в XVI в., в период наивысшего расцвета культуры и науки Возрождения, началось серьезное изучение человеческой анатомии, внедрение новых методов лечения. К тому же, на медицинскую помощь могли рассчитывать в первую очередь обеспеченные люди. И в любом случае, врачи практиковали исключительно в городах. Крестьянину приходилось довольствоваться услугами местного знахаря или травника из соседнего монастыря. Уровень смертности среди европейских крестьян был в XV–XVI вв. гораздо выше, чем уровень смертности городского населения – и из-за войн, и из-за болезней, и из-за голода.

Язычники во Христе

Возрождение – крайне противоречивая эпоха. Гуманизм, наиболее прогрессивная идеология этого культурно-исторического периода, возник как противоположность схоластической учености, сугубо религиозному видению мира. Однако зародился он в рамках католической церкви, и среди гуманистов не было никого, кто сколько-нибудь серьезно восставал против идеалов христианства.

Гуманизм нес в себе зерно свободомыслия, способное разрушить церковный монолит. Но в XIV–XV вв., когда он зародился, церковь уже не была несокрушимой скалой. Дело не только в политических причинах, не только в возникновении национальных церквей, независимых от Рима. Эпоха Возрождения – это еще и эпоха, когда суеверия возобладали над учением Христа. Крещеная Европа возвращалась в язычество.

Еще со времен Раннего Средневековья, воскресли многочисленные суеверия языческих времен. В конце X в. проповеди о грядущем конце света, накладываясь на крайне болезненное состояние общества, вернули к жизни древнейшие суеверия германских народов. В Скандинавии христианская церковь на какое-то время ослабла до того, что конунги вернулись к человеческим жертвоприношениям.

Отсутствие врачей (особенно в деревнях) издавна делало бесполезной борьбу церкви со знахарством, тесно связанным с примитивными магическими ритуалами. В Раннее Средневековье деревенские знахари были зачастую единственными, к кому можно было обратиться за помощью. Такое положение дел не изменилось и после того, как встала на ноги светская медицина в Европе. Услуги врача были платными, и позволить их себе мог лишь достаточно обеспеченный городской житель или дворянин. Для низших слоев населения – как крестьян, так и горожан – основным выходом по-прежнему оставались знахари и знахарки. Акушерство, издавна бывшее женской профессией, так и продолжало оставаться вотчиной повивальных бабок в городах и знахарок в сельской местности.

Знахари лечили и людей, и скотину. В их арсенале были проверенные веками народные средства – отвары из трав, припарки, а также разнообразные заговоры на все случаи жизни. К услугам знахаря прибегали не только больные. Приворотное зелье, снадобье, с помощью которого можно найти утерянную вещь – со всеми своими проблемами люди шли к знахарю. Его могущество, очевидное, но недоступное пониманию прочих, окружало знахаря ореолом таинственности.

Рис. 190 [Илл. – Аптека. Средневековый рисунок. (Детский Плутарх, стр. 465 верх. рис.)]

В средние века, особенно в Раннее Средневековье, образ знахаря (прежде всего, мужчины-знахаря) переплетался в людском сознании как с христианскими, так и с языческими мифами. Отшельники-христиане, жившие в лесу или в горах подальше от людских жилищ, все же не находили полного уединения, какое было обеспечено пустынникам первых веков христианства. Европа была уже заселена. Местные жители гордились «своим» отшельником и втайне боялись его, приписывая «святому старцу» способность творить самые невероятные чудеса. Образ отшельника отчасти сливался с образом мага или языческого жреца, знающего все тайны природы и обладающего властью над духами. Экзальтированное сознание легко усваивало и древние сказки, и священное предание, формируя новую мифологию.

Знахарь, в отличие от отшельника, был почти что своим, но в глазах односельчан явно обладал некими магическими познаниями. Сами знахари старались поддерживать мнение о себе как о колдунах. Страх перед колдуном мог отпугнуть и разбойника, и недоброжелателя. Для поддержания этой славы в ход пускались простые, но верные психологические приемы.

Учителю и ученику

Магическая практика врачебных ритуалов стала объектом изучения лишь в XX в. Были, в частности, исследованы некоторые приемы северных шаманов. Среди них – и такие, которые связаны с приемом галлюциногенных препаратов, и такие, которые «работают на публику». К последним относится, например, древний способ измерения времени. Во время приготовления зелья шаман ритмично бормочет одну и ту же фразу строго определенное количество раз, причем для каждого снадобья имеется отдельное «заклинание». Секрет этого заклинания – в его четко определенной временной протяженности, что позволяет шаману и вселить в сердце просителя мистическую уверенность в чудодейственное зелье, и самому не ошибиться со временем приготовления. Нет сомнения, что европейские знахари и знахарки в средние века прибегали к таким же нехитрым приемам, имевшим как практический, так и нехитрый «мистический» смысл.

По мере того, как в Европе распространялись ереси, а с ними – инквизиция, суеверия с головой накрыли не только неграмотных крестьян, но и служителей церкви. Обвинения в колдовстве предъявлялись по самым неправдоподобным признакам – вроде рыжего цвета волос, из-за которого пострадало бесчисленное множество рыжеволосых женщин. Черные волосы также могли свидетельствовать о причастности «ведьмы» к дьявольским козням.

В эпоху Возрождения общий психический фон был, возможно, еще неустойчивее, чем в средние века. Раньше голод, болезни и религиозность почти на уровне помешательства доводили людей до всевозможных видений. Теперь же вошли в обиход и галлюциногенные препараты, дурманные настойки, выпив которые человек начинал видеть себя принимающим участие в шабаше или летающим по воздуху. Главными дурманными зельями были мак и белладонна, входившие в состав почти всех «колдовских» зелий.

От той эпохи сохранились «рецепты» некоторых зелий. Сохранились они либо в архивах инквизиторских судов, допрашивавших женщин, которых обвиняли в ведовстве, либо в изустном предании и сказках о колдуньях. Наряду с уже упоминавшимися отварами мака или белладонны, в колдовское зелье могли входить редкие или вовсе несуществующие травы, лягушачьи лапки или шкурки, мышиный помет – все, что ассоциировалось с нечистотой, и следовательно – с нечистым, с дьяволом.

Учителю и ученику

Среди многочисленных суеверий, возникших в конце Средневековья, были и суеверия «церковные». Многие теологи XV–XVI вв. в своих трактатах занимались тем, что выводили этимологию различных «греховных» слов и понятий. Так, женщина (по-латыни, femina), согласно одной из таких этимологий, происходит от слов fides (вера) и minus (меньше). Это открывает глубинный смысл слова «женщина» – «лишенная веры», то есть, прислужница дьявола. Один из синонимов дьявола – maleficium (буквально – «злодеяние») эти теологи производили от фразы male de fide sentire («испытывать боль от истинной веры» – известно было, что дьявол не мог выносить присутствия верующего).

Церковь боролась не просто с прислужниками сатаны. Служители инквизиции искореняли ересь во всех ее проявлениях, а язычество и колдовство были яркими проявлениями антихристианской ереси. Парадокс в том, что сами инквизиторы вели себя как язычники, предавая прислужников дьявола огню. Зачастую судьи до смерти боялись стоящей перед ними ведьмы и всерьез воспринимали угрозы и проклятия, которые та перед смертью насылала на их головы. Религиозный фанатизм и безумие тесно переплетались в душах судей, свидетелей и обвиняемых. Ведьма, доведенная до безумия пытками на допросах, могла признаться в любых ужасах, какие способно было породить воспаленное воображение. Инквизитор, свято верящий в то, что деяния дьявола и его слуг абсолютно реальны, верил во все истории о шабашах и сатанинских обрядах, о полетах по ночному небу на метле и о том, как ведьма вызывала ураган, распустив волосы.