ПРЕДЛОЖЕНИЕ, ЕГО ГЛАВНЫЕ ЧЛЕНЫ

Поскольку все отмечаемые признаки предложения — отдельно или в комбинации друг с другом — действительно присущи тем отрезкам текста, которые мы привыкли считать предложениями, поиски более точного определения данной лингвистической единицы могут вестись (и постоянно ведутся) в различных на­правлениях. Во-первых, можно признать решающим для кон­струирования понятия предложения один из известных уже при­знаков и не считать синтаксические конструкции, лишенные это­го признака, предложениями. Во-вторых, можно попытаться установить определенную иерархию не совпадающих в каких-то случаях признаков и выделить таким образом различные типы предложений (или конструкций, которые представляются «более предложениями» и «менее предложениями»). В-третьих, можно отказаться от понятия предложения как не поддающегося собственно лингвистическому точному определению.

Можно, наконец, попытаться найти какие-то неизвестные, не отмеченные пока критерии того, что соответствовало хотя бы в какой-то мере нашему недостаточно строгому представлению о предложении, но при этом допускало бы вполне однозначную и строгую характеристику.

Все эти пути были так или иначе испробованы в исследова­ниях различных синтаксистов и теоретически оценены (хотя и ио-разному) в трудах многих из них, а также их критиков.

Между тем, хотя грамматический термин «предложение» при­надлежит не к числу обиходных, общеупотребительных \ пред­ставление о каком-то целостном, относительно законченном от­резке речи, достаточном как отдельное сообщение, несомненно, не является чисто научным представлением, оно в какой-то сте­пени присуще и всем говорящим. Только для наименования этой языковой реалии в быту чаще употребляются такие обозначения, как «фраза», или просто «что сказал о чем-то», «слова о чем-то» и т. п. Бытовое представление об этой языковой реалии отчасти присуще и лингвистам, и поэтому самые разнообразные опреде­ления предложения, поскольку они как-то не до конца соответ­ствуют этому представлению, обычно не кажутся исчерпываю­щими и окончательными.Для того чтобы остановиться на одном из возможных опреде­лений предложения, нужно, по-видимому, учесть, что критерии предложения как научного синтаксического понятия устанавли­ваются не только вообще, но и в зависимости от задач данного синтаксического исследования. Такими критериями в предлагае­мой работе будут служить, во-первых, интонационная закончен­ность отрезка текста, во-вторых, его грамматическая независи­мость, предполагающая, что входящие в данный отрезок слово­формы определенным образом зависят друг от друга, по никак не зависят от словоформ, находящихся вне этого отрезка.

Хорошо известно, что эти критерии далеко не всегда совпа­дают; ср.: Работаю,— нежно и доверчиво сказала она.— Учет­чицей.

Вряд ли следует считать, что такое несовпадение критериев дает основание отказаться от приведенного (довольно распро­страненного) определения как непригодного. Оно только позво­ляет выделять такие синтаксические единицы, как, с одной сто­роны, «сложные предложения», объединяющие интонационно более одного грамматически независимого целого (эта интона­ционно-смысловая связь в ряде случаев скрепляется союзами и т. д.), а с другой — «присоединяемые предложения» (присое­динительные конструкции), которые, будучи интонационно само­стоятельными, в грамматическом отношении оформлены так, что зависят от каких-либо членов тех предложений, к которым при­соединяются.-*

1 Ср. у Чехова: При словах «предложение» и «союз» ученицы скромно потуп­ляют глаза и краснеют... («Из записной книжки старого отставного педа­гога»).

Совершенно ясно, что это синтаксические единицы уже дру­гого типа, чем те, которые отвечают обоим критериям, и термин «предложение» приобретает в связи с этим не вполне желатель­ную «многозначность». Однако всякое терминологическое пере­именование здесь, как показывает практика,не встречает сколь­ко-нибудь устойчивой поддержки, а если и встречает какие-либо отклики, то скорее уводящие в терминологические споры, чем проясняющие дело. Поэтому, очевидно, нет надобности отказать в возможности называться предложениями и тем интонационно законченным высказываниям, где вообще нет словоформ, морфо­логически приспособленных для функций подлежащего и сказуе­мого или хотя бы для роли такого члена предложения, который осторожно называют просто главным членом.Что представляют собой главные члены предложения, вообще до сих нор не совсем ясно.

Между тем как бы ни были разноречивы признаки, характе­ризующие синтаксическую единицу, которую мы привыкли счи­тать предложением, очевидно, при анализе текста всегда прихо­дится основываться на определенной иерархии этих признаков, установление же этой иерархии зависит как от задач анализа, так и от структурных особенностей языка, подвергаемого анализу.

Любой текст членится на отрезки, обладающие известной структурной автономностью, обусловленной тем, что входящие в каждый из данных отрезков слова формально связаны друг с другом (т. е. находятся в определенной выраженной формаль­ными средствами зависимости) и не связаны со словами, находя­щимися за пределами данного отрезка.

В языках, подобных русскому, с развитой системой морфологи­ческих средств связи между словами, морфологические показате­ли правомерно кладутся в основу выделения предложений, хотя в самих определениях данной синтаксической единицы эти при­знаки не всегда даже упоминаются.

Рассмотрим в качестве примера такой отрывок (это начало рассказа Чехова «Анна на шее»):

После венчания не было даже легкой закуски; молодые вы­пили по бокалу, переоделись и поехали на вокзал. Вместо веселого свадебного бала и ужина, вместо музыки и танцев— поездка на богомолье за двести верст. Многие одобряли это, говоря, что Модест Алексеич уже в чинах и не молод и шум­ная свадьба могла бы, пожалуй, показаться не совсем прилич­ной; да и скучно слушать музыку, когда чиновник пятидеся­ти двух лет женится на девушке, которой едва минуло восемнадцать. Говорили также, что эту поездку в монастырь Модест Алексеич, как человек с правилами, затеял собствен­но для того, чтобы дать понять молодой жене, что и в браке он отдает первое место религии и нравственности.

Прежде чем рассмотреть, на какие отрезки членится данный текст и какими особенностями характеризуются соответствую­щие единицы, остановимся вкратце на вопросе, вообще заслужи­вающем большего внимания, чем то, которое ему обычно уделя­ется, а именно на вопросе о том, почему данный текст восприни­мается как связный текст.

Передавая реальную внеязыковую связь действий, событий, ситуаций, оценок, подлежащих сообщению, связный текст, есте­ственно, должен определенным образом отражать и выражать эту связь.

у Легче всего заметить некоторые особенности лексической ор­ганизации связного текста. Развитие той же «темы» в какой-то мере обусловливает понятие слов определенной тематической группы на протяжении текста. Таковы, например, в приведенном отрывке лексемы: венчание, молодые, свадебный бал, свадьба, женится, жена, брак; закуска, выпили по бокалу, ужин; ср. пое­хали на вокзал, поездка на богомолье, поездка в монастырь, ре­лигия и нравственность и т. п.

Однако степень семантического «притяжения» слов различ­ных тематических групп, их влияния друг на друга (например, на проявление у многозначного слова того или- иного значения в контексте; ср. в приведенном отрывке: молодые выпили по бо­калу, и следующее же упоминание об одном из этих «молодых» звучит так: Модест Алексеич уже в чинах и не молод) пока еще почти не изучены. Трудно ответить с достаточной определенно­стью и на вопрос о том, где же граница притяжения, семантиче­ского «согласования» и, напротив, отталкивания, семантической несовместимости лексем различных групп.

Помимо разнообразных дейктических элементов и различных средств собственно синтаксической связи (союзы, союзные слова и т. д.) связный текст характеризуется и такими чертами грам­матической организации, как согласование (в широком смысле) форм времени, основанное на создании общей временной пер­спективы повествования или сообщения, и как соотнесение субъ­ектов действий и состояний, основанное на их различении и отождествлении,/и т. п. Так, в приведенном отрывке Модест Алек­сеич — это один из «молодых», хотя он «уже в чинах и не мо­лод», в специальном указании на это читатель не нуждается.

В книге «Русский язык» В. В. Виноградов заметил: «Было бы осторожнее вместо сочинения и подчинения предложе­ний говорить (как это предлагал акад. А. А. Шахматов) о раз­ных видах сцепления предложений и о разных степенях их зави­

симости, выражаемых союзами и другими грамматическими средствами: формами наклонения, формами относительных вре­мен, порядком слов, местоименными словами, интонацией и т. п».2 Роль этих средств и их взаимоотношения друг с другом не изу­чены с необходимой полнотой, однако многое здесь начинает проясняться как благодаря исследованиям, специально посвя­щенным сверхфразовым единствам (работы Н. С. Поспелова, И. А. Фигуровского, В. П. Николаева, Г. Я. Солганика, И. П. Сев* бо и др.), так и благодаря некоторым исследованиям, касаю­щимся порядка слов и проблем актуального членения (И. П. Рас- попова, И. И. Ковтуновой, О. А. Лаптевой и др.). Для нас важно сейчас отметить, что, как показывают эти исследования, степень интонационной и структурной «самостоятельности» отдельных предложений в связном тексте неодинакова, это сказывается и на соотношении временных форм, и на особенностях словорасполо- жения в различных предложениях, и на возможности «опуще­ния» тех или иных их членов. Вместе с тем выделение соответ­ствующих отрезков текста именно как предложений в боль­шей части случаев не вызывает сомнений, хотя при этом теоре­тические предпосылки выделения данной единицы синтаксиса часто совершенно различны.-*Другими словами, в настоящее вре­мя гораздо меньше споров и сомнений вызывает квалификация тех или иных отрезков текста как предложений, несмотря на раз­личную степень их «самостоятельности» и «независимости от контекста» (как семантической, так и формальной), чем попытки дать определение самого понятия «предложение» и указать на его признаки.Сказанное объясняет, почему нам представляется возможным начать именно с разбиения текста на такие отрезки, которые мог­ли бы соответствовать какому-то определению предложения, не предлагая предварительно самого этого определения.

В приведенном выше отрывке такими отрезками текста, по- видимому, являются следующие:

(I) После венчания не было даже легкой закуски;

(II) молодые выпили по бокалу, переоделись и поехали на вокзал.

(III) Вместо веселого свадебного бала и ужина, вместо

музыки и танцев — поездка на богомолье за двести

верст.

(IV) Многие одобряли это, говоря, (что)

(IV,) Модест Алекссич уже в чинах и не молод

(IV2) и шумная свадьба могла бы, пожалуй, показаться не совсем приличной;

(IV 3) да и скучно слушать музыку, (когда)

(IV за) чиновник пятидесяти двух лет женится на девушке,

г

(V) Говорили также, (что)

(VI) эту поездку в монастырь Модест Алексеич, как чело­век с правилами, затеял, собственно, для того, чтобы дать понять своей молодой жене, (что)

(V 2) и в браке он отдает первое место религии и нрав­ственности.

Совершенно ясно, что семантическая «достаточность» этих отрезков различна. Различна и степень их формальной спаянно­сти друг с другом. Первое обстоятельство существенно для оп­ределения роли каждого из этих отрезков в составе синтаксиче­ского целого. Второе служит основанием для разграничения простых и сложных предложений, т. е. признается решающим при собственно синтаксической характеристике соответствующих конструкций.

Если отвлечься от всех этих различий, а также и от того, что некоторые из выделенных отрезков представляют собой ин­тонационно (и по смыслу) несамостоятельные части более слож­ных объединений (т. е. являются компонентами «сложных пред­ложений»), можно попытаться ответить на следующий вопрос: что же все-таки общего между этими отрезками текста, что де­лает возможным (если это действительно возможно) их выделе­ние и сопоставление? Если при этом игнорировать и наличие союзов (в том числе местоимеино-замещающих), то, очевидно, ответ может быть такой: при всем несходстве, неодинаковой степени семантической самостоятельности выделенных отрезков текста, общим для них является то, что каждый из этих отрезков характеризуется определенной структурной целостно­стью. Те формальные связи между словоформами, которые су­ществуют и действуют внутри этих отрезков, перестают дей­ствовать за их пределами, где возникают отношения уже совер­шенно иного рода.

Легко заметить, что в каждом из выделенных отрезков есть такие словоформы, которые определяют структурную целост­ность этих отрезков, их способность быть коммуникативными единицами. Кроме того, даже в таком небольшом по объему тексте, как данный, роль предикативно значимых (составляю­щих «основу» предложения) компонентов выполняют очень раз­ные по морфологической принадлежности и оформленнос'ти слова. Это и спрягаемые формы глагола, соотнесенные как с име­нительным падежом имени (молодые выпили...; многие одобря- ли\ свадьба могла бы... и т. д.), так и с родительным (не было закуски), или же выступающие в независимой позиции (говори­ли); это и инфинитив в сочетании с предикативным наречием на •о (скучно слушать), и именные формы, по-разному объединен­ные друг с другом (Модест Алексеич в чинах и не молод-, вместо бала и ужина... поездка). Поскольку синтаксическая структура

предложений определяется прежде всего особенностями всту­пающих в предикативные отношения словоформ, возникает не­обходимость определения последних и их роли в организации предложений разных типов.Относительно синтаксической роли некоторых из этих слово­форм и соответственно квалификации организуемых ими пред­ложений обычно не возникает разногласий. Таковы прежде всего двусоставные предложения, в которых предикативный центр образуется именительным падежом имени и согласованной с ним личной формой глагола; например: молодые выпили по бо­калу, переоделись и поехали на вокзал-, если не останавливаться на том, что такое предложение может быть определено или как «простое с однородными сказуемыми» или же — в соответствии с более старой традицией — как «слитное», то его строение в основном интерпретируется достаточно однозначно. Именно предложения такой структуры и являются основой имеющего длительную (довольно сложную) историю учения о членах пред­ложения.

При рассмотрении различных типов подлежащно-сказуемост- ных конструкций неоднократно ставился вопрос, связанный с тем, которого мы касались выше: какой из двух главных членов предложения определяет тип конструкции, ее основные структур­ные особенности.

В последнее время решение этого вопроса нередко связывает­ся с такой концепцией глагольного управления, согласно которой глагол рассматривается как центр предложения, равно «управ­ляющий» как дополнениями, так и подлежащим. Известные ос­нования для такой концепции глагольного управления есть — они в особенностях самой глагольной семантики. В отличие от всех других частей речи глагол обозначает ситуацию; последняя сама по себе предполагает то или иное участие (или невозможность участия) в ней (а следовательно, и определенное соотношение) различных лиц и предметов. Так, ситуация, обозначаемая глаголом обмениваться, предполагает такие актанты, ко­торые должны быть выражены формами именительного, тво­рительного и творительного с предлогом с падежей имен (Брат обменивается марками с приятелями); ситуация, обозначаемая глаголом предпочитать, предполагает выражение актантов име­нительным, родительным и дательным падежами имен и т. д. Равным образом ситуация, обозначенная глаголом мерзнуть, предполагает только субъект действия, выраженный формой имени в именительном падеже, а ситуация нездоровится — кос­венное выражение субъекта формой имени в дательном па­деже.

Вместе с тем очевидно, что признание за глаголом централь­ной роли в предложении не открывает перспективы для установ­ления общей типологии предложений из-за той значительной роли, какую играют в языках, подобных русскому, безглаголь­

ные предикативные конструкции. Огромная масса разнообраз­ных безглагольных предложений, классификация и анализ ко­торых и представляют главную трудность для описательного синтаксиса русского языка, попросту не рассматривается при таком подходе или в лучшем случае часть из них подводится под рубрики тех или иных трансформаций.Утверждение же, что глагол «управляет» подлежащим точно так же, как и любым дополнением, ставится под сомнение тем фактом, что тот же глагол, выступая в форме инфинитива, со­храняет все особенности своего управления, за исключением имен­но «управления» подлежащим, поскольку в таких случаях он или зависит от другого глагола, или сам выступает в роли подлежа­щего (Обмениваться марками с приятелями — брату станови­лось все труднее; ср.: Обмениваясь марками с приятелями, брат собрал большую коллекцию; Обмениваясь марками с приятеля­ми, братья собрали большую коллекцию и т. п.). Таким образом, приходится признать, если придерживаться указанной точки зрения, что главенствующая роль в предложении принадлежит только личным формам глагола, т.-е. формам, как правило, вы­ступающим в позиции сказуемого, или же считать, что эта роль связана не с глаголом как таковым, а именно с позицией сказу­емого. Во всяком случае отсюда следует, что распространение действия глагольного управления на подлежащее требовало бы разграничения в «управлении» двух видов: глагольного «управ­ления» вообще, т. е. управления, которое не зависит от мор­фологической формы и синтаксической позиции данного глагола, и «управления», обусловленного формой и позицией глагола. Со­вершенно очевидно, что такое разграничение было бы в конечном счете равносильно признанию принципиально различной приро­ды дополнения и подлежащего в их отношении к глагольному сказуемому. Тем самым тезис, согласно которому глагол-сказуе­мое «управляет» подлежащим, как и любым дополнением, сво­дится к омонимическому употреблению термина «управление».

Вряд ли этот тезис становится убедительнее, если он будет поставлен в связь с положением о «первичности» в системе син­таксиса номинативно-глагольных конструкций. Роль последних не подлежит сомнению, но, принимая их за некую точку отсчета при классификации различных синтаксических конструкций в современном русском языке, мы все-таки, по-видимому, в значи­тельной степени исходим не из реальных соотношений, а из сло­жившегося представления о подлежащно-сказуемостной структу­ре как основе предложения вообще. Между тем, каков бы ни был удельный вес номинативно-глагольных конструкций в синтакси­се, их соотношение с другими конструкциями не может быть удовлетворительно объяснено при помощи предположений о раз­ного рода трансформациях, «нулевых сказуемых» и т. п., тем бо­лее что определение самих главных членов предложения до сих пор остается не вполне бесспорным.

Чем больше внимание исследователей синтаксиса привлекали к себе различные явления разговорной речи, тем больше обнару­живалось таких предложений или их «эквивалентов», которые не могут быть описаны в обычных терминах «членов предложе­ния». Получило признание и распространение мнение, что в языке существуют типы предложений, к которым «вообще неприменимо понятие членов предложения» 3. Вместе с тем очевидно, что для того, чтобы принять такую точку зрения, необходимо точно знать, какие синтаксические единицы должны рассматриваться как под­линные «члены предложения», и в первую очередь как главные члены, т. е. подлежащее и сказуемое. В зависимости от нашего понимания этих категорий мы сможем также решить, правомерно ли считать, что в предложении может быть только подлежащее при отсутствии сказуемого (или только сказуемое при отсутст­вии подлежащего), а следовательно, решить, можно ли дать соответствующую синтаксическую характеристику главному чле­ну односоставного предложения.В ряде случаев строение и явно двусоставных предложений не совсем ясно с точки зрения определения в них подлежащего и сказуемого и нередко оценивается по-разному, в зависимости от того, какая роль отводится различным критериям их выделе­ния. Как обычно характеризуется подлежащее и сказумое?

Во-первых, констатируется различие в грамматической само­стоятельности различных единиц предложения, при этом чаще отмечается грамматическая независимость подлежащего и соот­ветственно зависимость сказуемого от подлежащего. Во-вторых, указывается на то, что обозначается подлежащим и что — ска­зуемым (подлежащим обозначается «предмет речи», а сказу­емым— «то, что сообщается об этом предмете»). В-третьих, ука­зывается на то, чем может быть выражено подлежащее и чем — сказуемое (подлежащее выражается «именем существительным, личным местоимением, любой субстантивированной частью речи в форме именительного падежа, а также инфинитивом», сказу­емое— «глаголом в разных формах или любой знаменательной частью речи в сочетании с наличной связкой или без связки»). В-четвертых, отмечается, что подлежащее «часто выражает» субъект, а сказуемое — предикат логического суждения.

Нетрудно заметить, что ни одним из этих признаков не обла­дают все единицы предложения, которые обычно расцениваются как подлежащие и сказуемые. Например, в «Синтаксисе», издан­ном Московским университетом, именно перечисленные признаки указаны при характеристике главных членов предложения4, но

там же рассмотрен целый ряд случаев, которые никак не позво­ляют при определении структуры предложения использовать указанные признаки.Возьмем первый признак — грамматическую независимость подлежащего и зависимость от него сказуемого. Когда эта зави­симость (и соответственно независимость) проявляется в формах согласования сказуемого с подлежащим, указанный признак мо­жет быть принят во внимание. Но ведь в предложении Сидеть в темной комнате скучно, в котором авторы университетского «Синтаксиса» видят подлежащее, выраженное инфинитивом, и сказуемое, выраженное «безлично-предикативным словом», оба главных члена грамматически независимы. Более того, по мне­нию авторов «Синтаксиса», «при другом порядке слов предложе­ние структурно меняется: если на первом месте стоит безлично­предикативное слово, а к нему примыкает зависимый инфинитив, который без него не может употребляться, причем предложение не членится на два состава, то инфинитив вместе с безлично-пре­дикативным словом будет выполнять функцию сказуемого в без­личном предложении»5. Таким образом, оказывается, что в пред­ложении Скучно сидеть в темной комнате, а следовательно, и в предложении Скучно слушать музыку, когда... из приведенного выше отрывка уже нет подлежащего, что инфинитив «может быть подлежащим» только «при условии возможности членения предложения и при наличии особой интонации и определенного порядка слов» а.-| Следовательно, вводятся совершенно новые, именно для истолкования данного случая, признаки подлежаще­го и сказуемого — «возможность членения предложения», инто­нация, порядок слов] Раз так, значит, признак грамматической зависимости сказуемого от подлежащего никак не определяет ни подлежащее, ни сказуемое.'Если бы мы исходили не из заранее сложившегося представления о природе последних, мы должны были бы исключить указанный признак из определения или же, будучи последовательными, рассматривать предложения, где нет указанного признака, как предложения, в которых, следователь­но, нет подлежащего со сказуемым.

Таким образом, в тех случаях, когда предикативный харак­тер связи слов не задан уже сам по себе их морфологической характеристикой, как это имеет место в предложениях, где соеди­нение именительного падежа имени со спрягаемой формой гла­гола не может не образовывать предикативного слово­сочетания, порядок слов становится основным показателем на­личия в предложении подлежащего и сказуемого. То, что с порядком слов может быть связано предикативное членение сло­восочетания, хорошо известно (ср. сочетания вроде большой дом и дом большой). Но может ли в самом предложении — в зависи­

мости от расположения сочетающихся словоформ — то появ­ляться, то исчезать подлежащее — это вопрос, на который нет однозначного ответа. Синтаксическая природа именно сочета­ний инфинитива и предикативных наречий на -о оценивалась различными исследователями, как известно, по-разному.Напомним, что А. А. Шахматов, обратившись к сочетаниям инфинитива со спрягаемым глаголом или наречием вроде уехать не удастся, кататься весело, заметил, что такие предложения «можно рассматривать как безличные односоставные предложе­ния с инфинитивом в качестве дополнительного члена; но такое понимание затрудняется теми общими определениями, которые были даны выше значению безличных предложений. Если глав­ный член безличного предложения соответствует сочетанию при­знака с представлением о его наличности, то значение слова удастся должно было бы исключать возможность дополнения его названием признака уехать, так как его значение соответствует утверждению того, что признак удастся осуществится сам по се­бе, а не в зависимости и не в связи с другим признаком; равным образом в предложении здесь весело название признака весело явно иной природы, чем в предложении кататься весело... Ввиду этого и приняв во внимание смысловую близость приведенных предложений к таким, как отъезд не удастся, катание на тройках было веселое, я думаю, что удастся, весело близки по своей грам­матической природе к сказуемым, откуда следует, что инфинити­вы уехать, кататься близки по значению к подлежащим»7. Ука­зывая, что рассмотренные предложения являются расчлененны­ми, соответственно двусоставными, А. А. Шахматов не считает, однако, возможным назвать их главные члены подлежащим и сказуемым, оставляя за ними обозначения «главный член господ­ствующего состава» и «главный член зависимого состава». Далее, сопоставив предложения кататься весело и весело катать­ся, А. А. Шахматов отмечает «различие в их значениях». Однако «это различие не грамматическое, а психологическое, — пишет он, — в первом предложении на первое место выдвинуто пред­ставление кататься, во втором представление весело-, в обоих предложениях установлены в центре внимания различные пред­ставления, но отношения между представлениями остались те же и в первом и во втором случае. Господствующим пред­ставлением является представление об активном признаке, о действии, движении, зависимым — представление о его осуществлении, о результате действия, его обнаружении или во­обще представление о состоянии»8.

Против того, чтобы не считать указанное различие граммати­ческим, выступил В. В. Виноградов, замечая, что «тут в угоду теории делается явное насилие над непосредственным восприя-

* Там же, стр. 134—135. Изд.2. М.: УРСС, 2001.

тием и пониманием грамматических фактов, над речевой семан­тикой» в.В академической «Грамматике» 1954 г. об этих сочетаниях было сказано следующее: «Предикативные наречия, обозначаю­щие состояние, могут сочетаться с инфинитивом, образуя вместе с ним сложное сказуемое,.напр, весело кататься, грустно при­знаться, жаль расстаться, лень ехать, обидно было возвращаться, пора вернуться, стыдно слушать, грех обижаться. Инфинитив обычно находится в постпозиции...

Инфинитив может находиться и в препозиции, но произно­ситься с предикативным наречием слитно, без паузы, напр, слу­шать совестно, признаться горько, спросить неудобно... (т. II, ч. 2, стр. 30).

Здесь же дано примечание: «Если препозитивный инфинитив отделен от предикативного наречия на -о паузой и называет действие или состояние, которое оценивается, определяется или характеризуется следующим за ним предикативно-безличным словом, то такое предложение является двусоставным, инфини­тив выступает в роли подлежащего, а предикативное слово в ро­ли сказуемого, напр.: Кататься — весело; Обманывать стыдно; Возвращаться обидно...» (там же).

Против подобной трактовки указанных предложений высту­пил голландский лингвист К- Л. Эбелинг. Он писал: «Мы не видим разницы между этими предложениями и предложениями с глагольным сказуемым: в Лают собаки в сравнении с Собаки лают никто не усомнится назвать собаки подлежащим, а лают сказуемым, несмотря на обратный порядок. Мы не отрицаем, конечно, что порядок слов соответствует известным семантиче­ским феноменам. Простейший способ указать на эти оттенки зна­чения— это перевести данные предложения на английский: Со­баки лают значит „dogs bark“ или „the dogs are barking“, тогда как Лают собаки может быть передано как „there are dogs barking“ или „the animals which bark are dogs“. Очевид­но, различие относится скорее к „психологическому“ анализу предложения, чем к его грамматической структуре» ,0.

К. Л. Эбелинг соглашается вместе с тем, что порядок слов может определять, какой из двух главных членов предложения является подлежащим и какой — сказуемым в предложениях, в которых оба члена «эквивалентны»; например, Амстердам — сто­лица Голландии в сопоставлении с Столица Голландии — Ам­стердам, но решительно отвергает возможность того, чтобы изме­нение порядка слов «выделило» подлежащее в предложениях

|0. С. L. Ebeling. Subject and predicate, especially in Russian. «Dutch Contribu­tions to the Forth International Congress of Slavicists». Mouton & Co (1958), стр. 8—9.

вроде Весело кататься, где, согласно академической «Граммати­ке», вообще нет подлежащего.Высказывались и другие соображения о синтаксической при­роде данных конструкций. Например, П. А. Лекант считает, что «вопрос о членимости рассматриваемых предложений и их при­надлежности к двусоставным или односоставным должен ре­шаться на основе анализа синтаксических отношений межд;' инфинитивом и словами категории состояния». Он отмечает, что «если слово категории состояния не выражает оценочно-харак- теризующего значения по отношению к инфинитиву и если преди­кативные отношения не обнаруживаются, то предложение не имеет признака двусоставности. В таком предложении слово ка­тегории состояния выражает состояние, которое сопровожда­ет действие, названное в инфинитиве»“.

Таким образом, для распознания наличия в предложении под­лежащего требуется специальный (семантический по существу) анализ. Однако и в результате такого анализа не достигается безостаточное разбиение конструкций, образованных указанны­ми словоформами. Как отмечает П. А. Лекант, наряду с собствен­но безличными и двусоставными предложениями существует «категория переходных конструкций, совмещающих элемен­ты безличности и двусоставности». Для них характерны: во-пер­вых, полнота лексического значения слов категории состояния, отсутствие грамматизации (свойственно двусоставным); во-вто­рых, преобладание значения состояния (свойственно безличным); в-третьих, отсутствие четко выраженных отношений «определя­емое—определяющее» между инфинитивом и словом категории состояния; например: Так было странно глядеть на эти альбомы; Жутко первое время было в цепи стоять п.

В то же время признается известное влияние порядка слов на характер конструкций, образованных сочетанием указанных словоформ. Как пишет П. А. Лекант, «некоторые факторы могут „склонять“ данные предложения в ту или другую сторону, т. е. подчеркивать свойства безличности или двусоставности. Препо­зиция инфинитива, пауза, расчленяющая предложение, интона­ционное выделение слова категории состояния усиливают оценоч­ное значение переходной конструкции, сближают ее с дву­составной; например: Ехать было жарко, небо безоблачное...; Идти дальше не было сил... Постпозиция инфинитива, отсутствие расчленяющей паузы, наличие дательного со значением лица, испытывающего состояние, усиливают безличное значение конструкции; наппимер: Мне холодно было высунуть шею из во­ротника. Ему было неудобно лежать...» 13.

Существование в языке «переходных», «промежуточных» яв­лений, не отвечающих общим критериям разграничения тех или иных единиц, не вызывает сомнения. Но в данном случае дело осложняется тем, что самые критерии отграничения предложе­ний, содержащих подлежащее и сказуемое, от образованных со­четанием тех же словоформ безличных предложений выдвигают­ся специально для данных конструкций; при этом оказывается, однако, что есть еще и конструкции, которые и не содержат под­лежащего со сказуемым и не являются вполне безличными, а только при определенных условиях могут как бы приближаться то к двусоставным, то к безличным.Установление разных типов рассматриваемых конструкций, основанное на тонком анализе семантических отношений, сущест­вующих между образующими их словоформами, само по себе ценно и интересно. Но выдвигаемые в связи с этой классифика­цией признаки подлежащно-сказуемостных отношений, посколь­ку они оказываются дополнительными относительно признаков этих отношений в других случаях, не могут не привести к мысли о некоторой если не «схоластичности», то по крайней мере из­вестной неопределенности категорий подлежащего и сказуемого, как они по традиции очерчиваются. Это тем более показательно, что, как мы видели, синтаксическая характеристика рассматри­ваемых предложений (именно в том, что касается определения их главных членов) у разных исследователей оказывается совер­шенно различной.

Таким образом, когда в предикативную связь вступают неиз­меняемые словоформы, отношения между ними с трудом под­водятся под те отношения, которые определяются как отношения между главными членами предложения. Но и при наличии в предложении глагольной связки, способной регулировать эти от­ношения, формы согласования главных членов в ряде случаев оказываются противоречивыми и не совпадают с другими из ука­зываемых признаков. Ср.:

Главное наше оружие было — топор и лопата (С. Антонов, На военных дорогах) и:

Главным нашим оружием были топор и лопата.

Ср. также:

Поза моя — было величие (Чехов, Тысяча одна страсть) и:

Поза его была — шик... (Чехов, Скверная история) и мн. др.

Понятно, что и получившая распространение в последнее время прямо противоположная точка зрения на соотношение подлежащего и глагольного сказуемого, о которой уже упомина­лось выше, не применима к предложениям такого рода.

Как отмечалось выше, определение подлежащего и сказуемо­го обычно не бывает ограничено их морфологической характе­ристикой. Оно включает в себя также их содержательную харак­теристику: подлежащее — это «то, о чем говорится в предложе­

нии», сказуемое — «то, что говорится о подлежащем». Это, пред­ставляющееся теперь несколько наивным, школьное определение главных членов предложения неоднократно подвергалось всевоз­можным модификациям и усовершенствованиям, но, в общем, благополучно дожило до наших дней и.Вот, например, как определяется подлежащее в «Словаре лингвистических терминов» О. С. Ахмановой (М., 1966): «Глав­ный член двусоставного предложения, грамматически не зависи­мый от других членов предложения и указывающий на то, к чему относится информация, содержащаяся в сказуемом, т. е. слово или сочетание слов, обозначающее тот предмет мысли, по отно­шению к которому определяется и выделяется содержание вы­сказывания, связанное с предикацией». О сказуемом там сказано так: «Слово (или сочетание слов), выражающее предикацию и функционирующее поэтому в качестве центрального конституи­рующего члена предложения; в двусоставном предложении оно грамматически зависит от подлежащего».

Но действительно ли подлежащее — это «то, о чем говорится в предложении», или, выражаясь более современно,-тот главный член предложения, который «указывает на то, к чему относится информация, содержащаяся в сказуемом», а сказуемое — «то, что говорится о подлежащем»? Нет надобности останавливаться на том, что в любом тексте найдутся фразы, в которых основная информация заключена не в самих главных членах предложения, а во второстепенных, зависящих от них членах, например: Тя­желые, холодные тучи лежали на вершинах окрестных гор\ лишь изредка умирающий ветер шумел вершинами тополей, окружаю­щих ресторацию; Узкая тропинка вела между кустами на крутиз­ну; обломки скал составляли шаткие ступени этой природной лестницы (Лермонтов, Герой нашего времени) и т. п. Семанти­ческая недостаточность некоторых глаголов вообще давно обра­щала на себя внимание, и зависящие от таких глаголов слово­формы обычно также рассматривались как часть сказуемого. То же, конечно, относится и к словам, выступающим в роли под­лежащего. Не касаясь пока этого вопроса, рассмотрим содержа­тельную сторону подлежащего и сказуемого, как если бы речь шла не только о них самих, но и о зависящих от каждого из них

членах предложения, т. е. о группе подлежащего п о группе ска­зуемого.Нетрудно убедиться в том, что и при таком широком истолко­вании роли подлежащего и сказуемого в организации смысла предложения — приведенное определение вызовет ряд сомне­ний— мы без труда обнаружим в любом тексте предложения, где подлежащее с относящимися к нему словами принимает на себя выражение определенной части информации о том событии, ситуации, о которых сообщается в предложении. Ср; Играют с азартом. Самый большой азарт написан на лице у Гриши (Чехов, Детвора); В город Д., в отдельном купе первого класса, прибыл на гастроли известный чтец и комик г. Фениксов-Дикобразов-2й. Все, встречавшие его на вокзале, знали, что билет первого клас­са был куплен для форса лишь на предпоследней станции, а до тех пор знаменитость ехала в третьем... (Чехов, Средство от за­поя).

Само слово, выступающее в функции подлежащего, может быть экспрессивно значимым, т. с. уже включать в себя опреде­ленный признак предмета (знаменитость ехала). Понятно, что в таком случае «признак», который приписывается в предложении предмету, находит свое частичное выражение уже в подлежащем.

Распределение информации между составом подлежащего и составом сказуемого зависит от их лексического состава и опре­деляется в конечном счете тем, как выражено их смысловое соотношение в данном конкретном предложении: Амур здесь очень широк, до моря осталось только 27 верст; место величест­венное и красивое, но воспоминания о прошлом этого края, рас­сказы спутников о лютой зиме и о не менее лютых местных нра­вах, близость каторги и самый вид заброшенного, вымирающего города совершенно отнимают охоту любоваться пейзажем (Че­хов, Остров Сахалин). Ср. такого рода примеры: Баба она, что и говорить, упорная, настойчивая, блажь ли, не блажь ли в голо­ву толкается — всего достигнет (Ю. Арбат, Светлый Север); Прошел еще год, и Иван Петрович вдруг захилел, ослабел, опу­стился; здоровье ему изменило. Вольнодумец — начал ходить в церковь и заказывать молебны; европеец — стал париться в бане, обедать в два часа, ложиться в девять, засыпать под болтовню старого дворецкого; государственный человек — сжег все свои планы, всю переписку, трепетал перед губернатором и егозил перед исправником; человек с закаленной волей — хныкал и жаловался, когда у него вскакивал веред... (Тургенев, Дворян­ское гнездо).

Хорошо известные примеры, когда подлежащее совпадает не с темой, а с ремой высказывания, сказуемое же—с его темой, также придают приведенному определению характер скорее по­стулата, чем обобщения наблюдаемых фактов. Примеры слитно­го обозначения события глаголом и существительным (прежде всего, когда существительное само обозначает процесс, событие,

состояние) в свою очередь требуют дополнительных оговорок, ср. шел дождь, раздался смех, заседание началось и т. п.Распределение информации, выраженной отдельными частя­ми предложения, во всех этих случаях резко отличается от того распределения, которое предполагается его субъектно-предикат­ной интерпретацией, лежащей в основе указанного определения.

Существенно, конечно, и другое соображение, неоднократно высказываемое. Если подлежащее обозначает «предмет речи», а сказуемое — «то, что сообщается о предмете речи» (т. е. за сказу­емым закреплено выражение модально-предикативных отноше­ний), то у нас нет оснований утверждать, что предложения Есть книга и Нет книги или Дорогу размыл ливень, Дорогу размыло ливнем и Дорога размыта ливнем различны по своему составу. Следовательно, сам по себе этот признак явно недостаточен и требует ссылки на те грамматические формы слов, которыми может быть выражен каждый из главных членов предложения.

Здесь опять-таки обнаруживаются трудности, поскольку, как только мы переходим к анализу предложений вроде тех же Сидеть в темной комнате скучно, Скучно слушать музыку, про­стого перечня частей речи и форм слов оказывается тоже недо­статочно, неожиданно появляются ссылки на логическую члени- мость предложения, на порядок слов и интонацию. Но закономе­рен вопрос: каковы же (если они вообще есть) безусловные признаки главных членов предложения? Ведь нетрудно заметить, что каждый из перечисленных выше признаков сам по себе не­достаточен для их определения во всех тех конструкциях, в ко­торых в соответствии с традицией принято их выделять. А сле­довательно, эти признаки могут быть обнаружены лишь тогда, когда мы уже знаем, что такое подлежащее и что такое сказуе­мое, а в нашу задачу входит только описание их наиболее харак­терных особенностей.

Возникает вопрос: может быть, для нас несомненно, что пред­ложение Мальчик играет состоит из подлежащего и сказуемого не потому, что члены этого предложения полностью соответствуют определению подлежащего и сказуемого, а потому, что само оп­ределение приспособлено для предложений такого типа, структу­ра которых дает основание видеть в подлежащем выражение логического субъекта, а в сказуемом — выражение логического предиката?

То, что имя в именительном падеже выступает как подлежа­щее, а связанная с ним спрягаемая форма глагола (одна или в сочетании с зависящими от нее словами)—как сказуемое, яв­ляется одной из наименее подвергаемых сомнению аксиом син­таксиса. Собственно, термины подлежащее и сказуемое являются своего рода синтаксическими масками соответствую­щих морфологических обозначений, но такими масками, которые различные режиссеры синтаксического анализа стремятся при­ложить (не подойдут ли?) к другим морфологическим формам,

■

Во-первых, маски постепенно начинают приниматься за под­линные синтаксические сущности. Хотя роль их давно пересмот­рена (подвергнуты сомнению и в целом отвергнуты как логиче­ские, а не грамматические основания для их выделения: «подле­жащее— то, о чем сообщается в предложении», «сказуемое — то, что сообщается о подлежащем» и т. п.), морфологические харак­теристики продолжают подменяться различными синтаксически­ми псевдонимами, которые подыскиваются для их определения. Возникают предположения о некоей позиционной совместимости и заместимости однородных членов предложения, в том числе подлежащего и сказуемого,— предположения эти действительно помогают установить однородность членов предложения, но, к сожалению, как раз в наименьшей степени «подлежащего» и «сказуемого» в их морфологически разнородном выражении. Воз­никают предположения о роли порядка слов при определении некоторых видов подлежащего и сказуемого, что никак уже не согласуется с признанием их независимости от местоположения в других случаях.

Становится, во-вторых, неясным самый статус подлежащего и сказуемого как главных членов любого предложения: может ли предложение быть без подлежащего, но со сказуемым, или без сказуемого, но с подлежащим, или вообще быть без главного члена? Эта неясность будто бы устраняется при помощи введения понятия просто «главный член предложения», член, который не является ни подлежащим, ни сказуемым, или же устраняется квалификацией этих предложений как «бессказуемостных» или «бесподлежащных», что как будто снимает вопрос о возможности или невозможности независимого выполнения той или иной фор­мой функции подлежащего или сказуемого.

В результате мам приходится довольствоваться таким опре­делением главных членов предложения, которое в ясных случа­ях, в общем, дублирует морфологические обозначения словоформ, в других же случаях остается спорным, а иногда представляется как бы и невозможным 15.

«Двойственная ситуация», по словам И. П. Распопова, «остается нераз­решимой также, в частности, в предложениях, включающих в свой состав Два именительных падежа однородных (т. е. в данном случае одинаковых

Хорошо известно, как исторически формировались рассматри­ваемые понятия в синтаксисе. Понимание их менялось, они ис­толковывались с разных точек зрения, при этом получилось так, что смена точек зрения не всегда и не во всем вела к последова­тельной переоценке самих фактов, подвергаемых синтаксическо­му анализу.Некоторые единицы предложения заранее считаются нами подлежащим или сказуемым, так как представление о последних уже сложилось у нас, хотя и на основе различных, во многом противоречивых признаков. Когда противоречивость этих при­знаков становится очевидной, возникает мысль о необходимости более точного определения понятий, но не всегда при этом проти­воречия действительно устраняются.

Другими словами, подходя к вопросу о подлежащем и сказу­емом, мы именно «уже знаем», что такие-то единицы предложе­ния— это подлежащее и сказуемое, в соответствии с чем и пыта­емся дать им определение, а затем «уточняем» его, чтобы при­способить к компонентам ряда других предложений, по отноше­нию к которым не столь очевидно, что они грамматические под­лежащие или сказуемые. Такой путь был бы приемлем, если бы он всегда был явным. На самом же деле часто он загроможден предвзятыми убеждениями, над источниками которых часто мы не задумываемся.

Считая, что нами строго разграничены логический субъект и логический предикат, с одной стороны, и грамматические под­лежащее и сказуемое — с другой, мы, определяя последние, на самом Деле вовсе не отказываемся от логических критериев. Можно напомнить хотя бы о тех предложениях, где усматрива­ется «обратное согласование», т. е. согласование связки не с подлежащим, а с «предикативным членом»16. Например:

Кабинет его была большая, очень высокая комната... (Досто­евский, Подросток); Кабинет Свияжского была огромная комна­та... (Толстой, Анна Каренина) и т. п.

Отсутствие согласования между членами предложения также не препятствует традиционному выделению подлежащего и ска­зуемого.

Хотя в таком случае показателями «зависимости» сказуемого от подлежащего иногда признаются порядок слов (следование сказуемого за подлежащим) и интонация 1Т, нетрудно заметить, что и эти показатели (несущественные при характеристике дру­гих предложений, ср. Мальчик играет и Играет мальчик и т. п.) далеко не всегда допускают вполне однозначную интерпретацию. Возьмем такой пример: Ах, да не в том дело! Какой вы нсдели-

'* В. А. Добромыслов и Д. Э. Розенталь. Трудные вопросы грамматики и пра­вописания. М., 1955, стр. 177—178.

17 Там же, стр. 177.

катный, право... Чуть что, сейчас вы о деньгах. Главное — акку­ратность, Иван Матвеич, аккуратность главное\ Вы должны приучать себя к аккуратности (Чехов, Иван Матвеич).Можно ли считать, что в предложениях Главное — аккурат­ность и Аккуратность главное изменение порядка слов (и соот­ветственно интонации) приводит к изменению грамматического отношения между словами главное и аккуратность, что в одном предложении главное — подлежащее, а в другом — сказуемое?

Ср. также: Она пришла к нему днем, сказала, что все сроки вышли, пообещала пособить при перевозке. — Пособить не глав­ное, — строго отвечал дедушка.— Главное, обдумать все, место подобрать правильное (С. Антонов, Дедушка).

Ответив на этот вопрос положительно, мы могли бы признать, что и в предложениях Мальчик играет и Играет мальчик проис­ходит перемещение главных членов предложения, так как роль словорасположения и интонации в обоих случаях может быть аналогичной. Такая трактовка грамматических подлежащего и сказуемого противоречила бы их исходному определению, а по­этому, конечно, нет оснований для ссылок на порядок слов и ин­тонацию в каких-то отдельных случаях.

Если предположить, что парадигматическая сопоставленность предложений Аккуратность главное — Аккуратность была глав­ное— Аккуратность была главным; Главное аккуратность — Главное была аккуратность — Главным была аккуратность и т. п. является достаточным формальным показателем структуры рас­сматриваемого типа предложений, придётся сразу же заметить, что предложения с именительным предикативным далеко не всегда допускают в прошедшем времени замену именительного творительным. Ср.: Об этих излишних людях никто не считал себя обязанным заботиться; нанятые были другое дело: о них заботились (Лесков, Соборяне); Горячка этот Иван Васильевич (Житков, Волы).

Горячка был этот Иван Васильевич — при невозможности

* были другим делом, * горячкой был и т. п. Таким образом, ха­рактеристика данных предложений не поддерживается непосред­ственно парадигматическими соответствиями.

Вместе с тем для того, чтобы обосновать синтаксическое членение этих и других фраз, формальные грамматические пока­затели членимости которых недостаточны, нет, по-видимому, смысла выдвигать новые критерии, которые признавались бы существенными только для этих структур и были бы несуществен­ными в других, более ясных, так сказать классических, случаях.

Стремление выделить в основе каждого двусоставного пред­ложения подлежащее и сказуемое и в то же время устойчивое представление о последних как об определенных морфологиче­ских словоформах, в то время как двусоставность предложения обусловливается предикативным сочетанием и других слово­форм, приводит к дилемме: или расширить представление о

способах выражения подлежащего и сказуемого, или признать, что кроме подлежащно-сказуемостного типа предложений в та­ких языках, как русский, реально существуют (и играют замет­ную роль) и иные типы двусоставных предложений, компоненты которых требуют иного обозначения.Если бы мы попытались подвести под понятия подлежащего и сказуемого все разнообразные типы двухкомпонентных предло­жений, реально существующих в современном русском языке, перед нами, очевидно, возникли бы затруднения не только терми­нологического характера.

Так, например, было высказано мнение, что предложения вроде «В купе много народу» состоят из подлежащего (много народу) и сказуемого (в купе) 18. Такая трактовка подобных предложений могла бы показаться привлекательной, так как ло­кативные сочетания типа в купе действительно часто выступают не только в роли обстоятельственного определителя при глаго­лах, но и как заместители последних: ср. Г ости сейчас в саду; На улице дождик и слякоть и т. п. Трудность, однако, заключа­ется в том, что локативные сочетания могут быть одновременно связаны с «однородными членами» различной морфологической принадлежности, в том числе и, например, такими, как В купе много народу и душно; В купе много народу и дует. Безличные формы душно и дует находятся здесь в тех же функциональных отношениях к сочетанию в купе, что и сочетание много народу, с которым эти формы объединены сочинительной связью. Так как, естественно, форма дует не может быть расценена как под­лежащее, а в купе—как сказуемое, то и оценка предложения В купе много народу как подлежащно-сказуемостной конструк­ции со сказуемым, выраженным сочетанием в купе, не представ­ляется убедительной. Ср. такие предложения: В притихшем доме сумрак, скучно, на потолке спят мухи (Бунин, Первая любовь); В гостиной, как всегда, холод и скучно горят пахнущие кероси­ном лампы (Бунин, Благосклонное участие); Здесь пахнет вос­ком, лекарствами, тепло, темно и скучно... (А. Толстой, Петушок).

Параллельность н семантическая соотнесенность ряда конст­рукций также, по-видимому, не дает оснований считать их одно­родными в синтаксическом плане. Ср.:

В больнице есть врач — В больнице нет врача;

Врач был в больнице — Врач не был в больнице — Врача не было в больнице;

Город далеко отсюда — До города далеко отсюда;

Он не хотел уезжать — Ему не хотелось уезжать;

Вы бездельничаете, а мы работай — а нам работать.

Ср. также: А нам, значит, погибай? — закричал Сторубле­вый.— Значит, тонуть (С. Воронин, Две жизни) и т. п.

Попытка увидеть во всех этих фразах подлежащно-сказуе- мостную структуру вряд ли была бы оправданной хотя бы пото­му, что между их членами, которые мы признали бы тем самым одноименными, нельзя было бы обнаружить реального взаимо­действия. Смысл терминологического объединения тех или иных компонентов синтаксических конструкций, очевидно, заключается главным образом в том, чтобы отразить их тождественную роль в предложениях и тем самым способствовать классификации последних. Но чтобы определить, что роль тех или иных компо­нентов предложения тождественна, нужно установить, что они действительно могут выступать в тех же самых синтаксических позициях и в тех же функциях, иначе говоря, могут быть «одно­родными членами» предложения.Только по отношению к сравнительно немногим словофор­мам, которые вступают в предикативную связь друг с другом, можно сказать, что они совместимы таким образом со сказуе­мым, представленным спрягаемой формой глагола, и подлежа­щим, представленным именительным падежом имени. Даже сло­воформы, в общем не вызывающие сомнения в способности вы­ражать подлежащее или сказуемое, не в равной степени могут объединяться друг с другом по способу сочинения, т. е. выпол­нять в предложении одинаковые синтаксические функции, отно­ситься к одному и тому же члену предложения. Так, можно за­метить, что при выражении сказуемого морфологически неодно­родные формы сочетаются значительно легче, чем при выражении подлежащего. Вот несколько примеров объединения глагольно­личных и различных именных форм, являющихся сказуемыми при одном и том же подлежащем: [Калерия (задумчиво).] Все — спутано... неясно... и пугает (Горький, Дачники); Он плох в драке, чувствителен, часто плачет и боится темноты (Куприн, Храбрые беглецы); Трофим беспечен, груб, немного хвастун и лентяй и втихомолку торгует казенной водкой (Куприн, На глу­харей); Но зато он смел, знает лес не хуже любого зверя, пре­красный стрелок и неутомимый охотник (Там же); Николай Ива­нович дома,— значит, поссорился с женой, надутый и будет жаловаться (А. Толстой, Хождение по мукам) и т. п.

Форма инфинитива, выступая в роли сказуемого, в определен­ных случаях также может объединяться сочинительной связью с личными глагольными формами, относящимися к тому же под­лежащему: Он как захохочет, да — целовать... (А. Толстой, Хождение по мукам); ...отпашет он свою полосу, натрескается тю­ри, да спать (Писемский, Леший); Взяли мы с дочкой по лопате, и ну разгребать сугроб (Лажечников, Ледяной дом).

По-другому обстоит дело с выражением подлежащего. Соче­тание инфинитива с именными формами в этой роли если и воз­можно (ср.: Главное — выдержка и забыть обо всем, кроме ра­боты.— Конецкий, Завтрашние заботы), то встречается доста­точно редко, да и нельзя быть полностью уверенным, что мы

имеем дело не с «присоединением» самостоятельной инфини­тивной конструкции 1Я. Следовательно, синтаксическая функция именительного падежа существительных и местоимений в пред* ложениях типа Мальчик читает; Лицо его было сонно и заплака­но (Чехов, Шведская спичка) и даже таких, как Доктора гово­рят, что баня для здоровья нехорошо (Чехов, Оба лучше) или Он старый председатель, а я—молодо-зелено (Тендряков, Па­дение Ивана Чупрова) и т. д., по существу иная, чем функция инфинитива в предложениях вроде Подойти к брату было страшно (Горький, Дело Артамоновых); Однажды обсуждали: этично ли хорошо одеваться? (Панова, Сентиментальный роман).Поэтому традиционное отнесение как форм мальчик, лицо и др., так и форм подойти, одеваться в приведенных предложе­ниях к «подлежащим» не должно восприниматься как свидетель­ство действительного тождества их синтаксического значения.

Таким образом, общее определение, которое дается обычно подлежащему и сказуемому, или оказывается неприменимым к целому ряду конструкций, или требует уточнений и дополнений, действительных только для отдельных типов предложений.

В приведенном выше отрывке из чеховского рассказа была такая фраза:

Вместо веселого свадебного бала и ужина, вместо музыки и танцев — поездка на богомолье за двести верст.

Двухкомпонентность этой фразы (подчеркнутая, кстати, ав­торским тире) не вызывает сомнения. Между тем и ее оценка с точки зрения подлежащно-сказуемостной модели предложения оказывается не совсем простой. Хотя в этой фразе представлено существительное в именительном падеже, которое может быть квалифицировано как подлежащее, в соответствии с чем второй компонент фразы, выраженный имеием в косвенном падеже с предлогом, мог бы быть истолкован как сказуемое, такой «раз­бор» предложения в общем только в незначительной степени основывался бы на тех признаках подлежащего и сказуемого, которые им обычно приписываются. Действительно, вряд ли можно утверждать, что выделенные таким образом подлежащее и сказуемое отражают соответственно «предмет речи» или «то, о чем говорится в предложении», и «то, что говорится о предмете речи», и т. д. По существу сочетание вместо веселого свадебного бала...— это не «то, что говорится» о поездке на богомолье, а обозначение того, что «бала не было», обозначение, имплици­рующее, однако, указание на что-то другое, функцию которого и выполняет сочетание поездка на богомолье. Включение во фразу связки как будто могло бы прояснить взаимоотношения между компонентами с точки зрения их соответствия «главным членам» предложения (вместо бала была поездка), но, как кажется, неч оснований утверждать, что такое включение диктуется самой

структурой данной фразы (ведь фраза в тексте — без связки — отнесена к плану прошедшего и находится в окружении фраз, включающих глагольные формы прошедшего времени).Если основываться на критерии совместимости словоформ, тс такого рода конструкции, по-видимому, полностью исключают сочетание в качестве «однородных членов предложения» имени в форме косвенного падежа с личной формой глагола, которая могла бы подтвердить сказуемостную природу первого. Вместе с тем здесь легко представить себе не только замещение имени в форме именительного падежа (т. е. предполагаемого подлежащего) глагольными формами (вместо веселого бала поехали на богомолье и т. п.), но и ее совмещение с глагольными предложениями. Ср.: Вместо веселого бала — поездка на бого­молье, скучающие лица провожающих, моросит дождь и т. п.

Можно считать, что такие сопоставления не должны влиять на определение синтаксической функции косвенно-падежной формы имени в данной конструкции. Но они все-таки свиде­тельствуют о том, что признанием за ней роли сказуемого не исчерпывается ее собственно синтаксическая характеристика. Кроме того, эти сопоставления показывают, что несомненно пре­дикативная роль подобных словоформ в предложениях опреде­ленной структуры требует более широкого определения.

Вряд ли есть смысл упорно игнорировать тот факт, что пре­дикативные отношения внутри предложения возникают в резуль­тате сочетания и таких словоформ, которые в различных конст­рукциях проявляют себя иначе, чем словоформы.выступающие как классические подлежащее и сказуемое. Их назначение необ­ходимо рассматривать в соотношении с синтаксическими функ­циями последних, но, конечно, нет смысла во что бы то ни стало стремиться приписывать им эти функции.