СЛОВОСОЧЕТАНИЕ И ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Анализируя предложение Он сообщил брату странную но­вость, мы в праве, конечно, выделить такие номинативные еди-

1 «Изучая правила сочетаемости слов и форм слов, синтаксис, естественно, прежде всего обращается к тем грамматическим единствам, которые, возни­кая из сочетания слов по законам и правилам данного языка, выражают в составе предложения единые, хотя и расчлененные значения» («Грамматика русского языка», т.

2 Никак нельзя понять такую характеристику словосочетания: «Словосочета* ние, возникая при построении предложения, входит в сферу общения». И дальше: «При создании предложения используются не только слова, но и словосочетания — простейшие синтаксические единства, являющиеся слож­ными наименованиями. Так, строительным материалом для предложения Всадник ехал быстро явились слово всадник и словосочетание ехать быст­роь и т. д. (там же, стр. 23). Если словосочетания используются при по­строении предложения наряду со словами, то они не могут возникать при его построении.

ницы (словосочетания), как сообщил брату и сообщил новость. Но будут ли эти единицы действительно «строительным мате­риалом» предложения, как характеризуются словосочетания в цитированных исследованиях? Ведь сомнительно уже то, что «строительный материал» предстает в частично удвоенном виде: сообщить брату и сообщить новость — для построения фразы с одним глаголом. Но главное, что вообще этот «строительный материал» подается не к месту строительства «коммуникативной единицы»; наоборот, он образуется при разборе уже готового построения и распределяется по «складам», представленным разобщенными подразделами, описывающими разные словосоче­тания. Нет, по-видимому, и оснований называть сочетания вроде сообщить брату «номинативной единицей»; можно считать это, однако, вопросом терминологии и не останавливаться на нем. Важнее отметить следующее. И в академическом (1954) и в уни­верситетском описаниях словосочетаний последние понимаются в конечном счете как лексико-морфологические образования. Вот, например, начало подраздела «Словосочетания с глаголом в роли главного члена»: «Глагольные словосочетания с именами существительными.

рассматривается не в плане развертывания какой-либо основной (или ядерной) конструкции, а как отражение (и, напротив, ре­дукция) потенциальной сочетаемости активного члена данной конструкции.Гораздо более активными представлены словосочетания в намеченном их описании в академической «Грамматике» 1970 г.

Однако, как нетрудно заметить, при осуществлении и такого плана описания словосочетаний остался бы совершенно неотра­женным характер сочетаемости различных групп слов. Способ­ность стержневого слова сочетаться с именем в винительном падеже (читать книгу) — свойство, характеризующее определен­ную группу глаголов, т. е. переходные глаголы, в то время как способность сочетаться с определением, выраженным наречием на -о {увлеченно читать), присуща всем глаголам. Глагол велеть предполагает одновременно адресат, выраженный дательным па­дежом имени, и раскрывающий содержание волеизъявления ин­финитив (велеть сыну учиться) или конструкцию с союзом чтобы {велел, чтобы учился), причем первая связь осуществляется с семантически ограниченной группой имен (глагол может соче­таться, конечно, и с существительными, обозначающими любые неодушевленные предметы, но это все-таки иная связь, что видно хотя бы из того, что при вполне обычном употреблении глагола без словесного выражения данной связи потенциально присут­ствует это семантическое ограничение. Ср. велел подать лошадей и т. п.— адресат не назван, но ясно, что это «люди»; конструк­ция перевести книгу с русского на хинди иллюстрирует уже ин­дивидуальную валентность глагола перевести и т.

факультативность отмечаемых связей. Все это, думается, не дает возможности представить словосочетание как единицу синтакси­са, реально участвующую в построении предложения.Ведь если видеть в словосочетании не только сочетание двух полнозначных слов (что соответствовало бы «синтагме» в сос- сюровском понимании), а выделять также трех- и четырехчлен­ные, а также сложные и комбинированные словосочетания, то, по-видимому, их описание должно базироваться на исследовании всех видов связи, в которую могут вступать тс или иные лексико­грамматические группы слов, на определении соответствующих ограничений, на установлении того, какие словоформы и при ка­ких условиях, сочетаясь друг с другом, могут образовывать пре­дикативные словосочетания, т. е. структурное ядро предложения, и какие при всех условиях лишены этой способности. Это никак не привело бы к «смешению», категорий словосочетания и пред­ложения, а, наоборот, позволило бы сделать их разграничение более реальным.

Нет оснований возражать против того или иного аспекта изу­чения словосочетаний. Но в том виде, как они отграничиваются от предложений в указанных исследованиях, их определение не представляется вполне последовательным. Ведь при выделении сочетаний слов, связь которых определяется валентностью глаго­ла, мы выделяем единицы, состав и структура которых реали­зуются в соответствии с тем, как проявляется валентность дан­ного глагола в том единстве, которое понимается как предложе­ние. С другой стороны, синтаксическое содержание самого пред­ложения усматривается, если отвлечься от характеристики одно­составных предложений, в особенностях сочетания определенных словоформ, т.

Считается, что Ф. Ф. Фортунатов свел синтаксис к изучению словосочетания и даже «растворил» синтаксис предложения в синтаксисе словосочетания. Ф. Ф. Фортунатов действительно пи­сал: «Словосочетанием я называю такое целое, которое образуется сочетанием в мышлении, а потому и в речи одного цельного полного слова с другим цельным полным словом как с частью в предложении... Словосочетания могут быть закон­ченными и незаконченными. Незаконченным словосочетанием является такое словосочетание, самостоя­тельная часть которого образует собою также и часть другого словосочетания, т. е. незаконченное словосочетание входит в со­став другого словосочетания, становящегося поэтому не простым, но сложным. Например, в словосочетании летит большая птица словосочетание большая птица является незаконченным. В за­конченном словосочетании одно слово сочетается с другим, как одна часть суждения с другою частью суждения,

т. е. законченное словосочетание представляет собою полное предложение, и части такого словосочетания об­разуют собой подлежащее и сказуемое предложения...»4.Словосочетание при таком понимании представлено как свое­го рода структурная схема любого сочетания двух полнознач­ных слов, независимо от того, образуют ли они предикативное сочетание или непредикативное. Понятно, что никакого отрица­тельного по своим результатам «приравнивания» словосочета­ния и предложения в том смысле, в каком различаются эти понятия в современных описаниях синтаксиса, не происходит: изучается возможность сочетания различных словоформ друг с другом, и дается определение этих сочетаний с точки зрения их морфологических особенностей и возможностей синтаксического функционирования («закопченные» и «незаконченные» слово­сочетания) .

В «Грамматике» 1970 г. противопоставлению словосочетания и предложения придано принципиальное значение, как и в пред­шествующей академической «Грамматике». Однако при той трактовке предложения, которая осуществлена там, предложе­ние, по существу, приравнивается именно к словосочетанию в понимании Ф. Ф. Фортунатова, поскольку «структурная схема предложения» это и есть не что иное, как предикативное слово­сочетание, части которого «образуют собою подлежащее и ска­зуемое предложения». Поскольку предложение понимается как «структурная схема предложения», оно и представляет собой «законченное», т. е. предикативное, словосочетание, разница здесь в конечном счете только в терминологии. Ф. Ф. Фортунатов ведь никак не стремился затушевать различие между закончен­ным и незаконченным словосочетанием, но, рассматривая закон­ченное словосочетание как основу предложения, как бы подчер­кивал, что это именно только схема предложения, поскольку ин­тонация и порядок слов при таком анализе не учитываются. «Структурные схемы предложения», представленные в «Грамма­тике» 1970 г., также освобождены от интонации и не зависят от порядка слов.

Осуществленное же (последовательно в соответствии с’за­мыслом) разграничение синтаксиса предложения и синтаксиса словосочетания привело к тому, что остались нераскрытыми под­линные, именно структурные границы, разделяющие эти синтак­сические единицы. Ведь нетрудно заметить, что одни словосоче­тания могут приобрести предикативный характер, т. е. стать предложением или основой предложения, а другие не поддаются

• предикативному расчленению. С другой стороны, есть такие сло­восочетания, которые неизбежно выражают предикативную связь, т. е. должны стать предложением или основой предложе­ния. Так, сочетание глагола с существительным, выражающим

объектную направленность глагола, не может быть расчленено на предикативно сопоставленные части предложения, в то время как сочетание имени в именительном падеже со спрягаемой формой глагола не может образовать непредикативного, «неза­конченного», по терминологии Ф. Ф. Фортунатова, словосочета­ния или просто словосочетания в соответствии с терминоупот- реблением «Грамматики» 1970 г. Между тем существуют и такие словосочетания, которые могут как остаться «незаконченными», так и образовать предикативно членимые сочетания слов. Тако­вы, например, определительные словосочетания.Важно учесть и те условия, которые способствуют предика­тивному расчленению этих словосочетаний.

«Например,— отмечал Ф. Ф. Фортунатов, обосновывая свою точку зрения, —отдельные полные слова Пушкин, и поэт могут являться в сочетании их в словосочетании Пушкин — поэт или поэт Пушкин, или, например, словосочетаниями являются: хоро­шая погода, погода хороша, летит птица, большая птица, Мо- сква-столица и т. д.» 5. Незаконченные и законченные словосоче­тания при таком понимании в общих чертах и соответствуют тому, что в «Грамматике» 1970 г. рассматривается как «словосо­четание» и «структурная схема предложения».

Говоря о разграничении предикативно членимого словосоче­тания и нечленимого словосочетания .важно отметить и то, что существуют, по-видимому, контекстные условия, в которых это разграничение становится несущественным; инерция синтаксиче­ского движения, заданного окружающими фразами, может от­разиться на членении фразы, структурная же ее неопределен­ность допускает различное прочтение. Ср.:

Дачи в сосновых лесах под Москвой. Мелкое озеро, ку­пальни возле топких берегов.

Одна из самых дорогих дач недалеко от озера: дом в швед­ском стиле, прекрасные старые сосны и яркие цветники перед обширной террасой (Бунин, Кума).

Первые фразы рассказа представляют нечленимые, так назы­ваемые номинативные предложения. Первая фраза второго абза­ца может быть воспринята так же, но более естественным кажет­ся иное ее прочтение: Одна из самых дорогих дач — недалеко от озера, т. е. с выделением в ней двух (объединенных предикатив­ной связью) компонентов. При таком прочтении и следующая за ней фраза может быть расценена как двучленная (дом — в швед­ском стиле), хотя вполне возможно ее уподобление идущим дальше «назывным предложениям». Само строение отмеченных фраз таково, что не дает достаточных оснований для безусловно­го выбора той или иной трактовки, хотя, как нетрудно заметить, это никак существенно не влияет па общее осмысление текста. Но при одной трактовке — это словосочетания, интонационно

выделенные как отдельные назывные предложения, при другой же—предикативно расчлененные предложения с локативным и оп р еде л нте л ьн ым значениями.Обратим также внимание на следующее. Собственно, и пер­вая фраза первого абзаца, и первая фраза второго абзаца могут быть осмыслены двояко: и как «назывные предложения», и как предложения, интонационно членимые на два состава; однако для фразы Дачи в сосновых лесах под Москвой, начинающей повествование, второе прочтение представляется хотя и возмож­ным, но менее естественным, в то время как для фразы Одна из самых дорогих дач недалеко от озера оно одинаково (если не более) вероятно. Поскольку по своему формальному строению эти фразы мало чем отличаются друг от друга, различие в их интонационно-семантическом потенциале обусловлено, по-види­мому, иными факторами.

Фраза Дачи в сосновых лесах под Москвой начинает собой повествование, поэтому существительное дачи не находится в данном случае в позиции предикативно определяемого слова (ср. ситуацию, когда речь шла бы о том, как, например, найти кого-то); следующие непосредственно за ней фразы поддержи­вают именно назывное ее осмысление. Существительное дача во втором абзаце уже само по себе включено в определительную конструкцию (одна из самых дорогих дач), что придает дальней­шим определениям предикативную силу.

Таким образом, важно подчеркнуть тот факт, что предикатив­ная членимость некоторых сочетаний словоформ зависит не от собственной структурной характеристики данных словоформ, а от введения в состав данного сочетания определенных лексем. Такую роль играют, например, в ряде случаев слова, обозначаю­щие разного рода временные соотношения вроде слов уже, снова, опять, по-прежнему и т. п. Обусловливая временную перспективу высказывания, они неизбежно разрушают номинативный харак­тер словосочетания, обусловливая его предикативную члени­мость. Ср.:

Старик в тулупе —Старик уже в тулупе;

Галерея на колесах — Галерея снова на колесах;

Директор без помощников — Директор по-прежнему без по­мощников.

Разумеется, «коммуникативная» значимость многих (по-види­мому, всех) конструкций может изменяться в зависимости от их интонационного членения. Например, Дом у дороги и Дом — у дороги. Считать интонационный фактор относящимся только к «коммуникативному плану» высказывания было бы в то же время не совсем целесообразным, поскольку очевидно, что возможность его проявления в конечном счете зависит от структурных особен­ностей конструкции.

Однако представляется несомненным, что для правильной оценки роли различных факторов в формировании предикативно

ориентированной единицы необходимо прежде всего их последо­вательное разграничение, а значит, и определение удельного веса каждого из них в разных случаях. То, что словосочетание Дом у дороги может быть преобразовано в предикативное вы­сказывание Дом — у дороги, не отменяет его первичной функции номинативной единицы, так же как возможность применения предикативной в своей первичной функции конструкции Летят журавли в качестве номинативной единицы (ср. название кино­фильма) не свидетельствует о невозможности или нецелесооб­разности определения его первичной функции именно как пре­дикативной.То, что словосочетания вроде Книга сестры могут при опре­деленной интонации выступать не как нерасчлененные номина­тивные, а как предикативно членимые конструкции (Книга — сестры; ср.: [Редозубов.] Лошадь — Богаевской? [Павлин.] Ихняя.— Горький, Варвары), очевидно, не колеблет определения первичной функции данной конструкции именно как номинатив­ной конструкции. Само значение интонации становится понятным и более или менее определенным только при условии оценки это­го значения в связи с теми структурными особенностями синтак­сических конструкций, которые сами по себе предполагают то или иное ее проявление. Если в определенных случаях интонация способна изменить основное назначение конструкции, это, есте­ственно, не может игнорироваться при оценке функциональной значимости конструкции, но нет смысла на основании этого го­ворить о ее безразличии к различным интонационным вопло­щениям.

Следует обратить внимание также на то, что предикативный характер конструкции во многих случаях зависит от лексиче­ского значения сочетающихся словоформ.

Возможность двоякого интонационного членения сочетаний вроде Книги в шкафу, Старик в тулупе (ср. Книги в шкафу уже не казались ему интересными и Книги — в шкафу; Старик в ту- лупе протиснулся вперед и Старик — в тулупе) обусловлена, во- первых, предметно-конкретным (лексическим) знамением суще­ствительных в именительном падеже (ср. Случай в парке; Подвиг на автодороге и т. п., где предикативное осмысление словосочетания невозможно), во-вторых, той семантической осо­бенностью существительных в именительном падеже, которая интерпретируется как категория определенности — неопределен­ности, ср. Старик в тулупе и Старик — в тулупе, но Отец — в тулу­пе, при невозможности определения при отец как уже определен­ном лексически.

Именно это соотношение определенности — неопределенно­сти, выраженной лексически, предопределяет соотношение (син­таксическое) некоторых словоформ. Так, в сочетании «существи­тельное в именительном падеже 4- несогласованное определение», имеющем характер «назывного предложения», появление пре­

позитивного согласованного определения (например, с дейк- тическим значением) может быть связано с явным обособлением несогласованного определения, придающим его связи с существи­тельным предикативный характер.Показательны в этом отношении заголовки, которые вообще строятся, как известно, и как предикативные и как предикатив­но нечленимые единицы (ср. Буровые меняют адреса; Лауреаты названы; Поиск увенчался успехом; Спартакиада финиширова­ла; Фактам — полвека И т. п., с одной стороны, и Встреча в Мо­скве; Товары для жителей Севера; Осуждение расизма; Нежела­тельные визитеры; Высокая цель и т. п.— с другой). Нетрудно заметить, что «двучленность» или «одночленность» заголовка в тех случаях, когда они образованы по указанной схеме (суще­ствительное в именительном падеже + несогласованное опреде­ление) зависит, в частности, от наличия или отсутствия при су­ществительном в именительном падеже указательного слова; ср.:

Встреча в Москве — Следующая встреча в Москве;

Товары для жителей Севера — Эти товары для жителей

Севера;

Шум из-за пустяка — Весь шум из-за пустяка;

Дом у реки — Наш дом у реки и т. п.

Разумеется, речь идет не о том, что фразы типа Встреча в Мос­кве не могут быть представлены предикативно расчлененными (Встреча — в Москве), а лишь о том, что их модификации с ука­зательными словами (вносящими в именное сочетание эле­мент «определенности») вне особых контекстов (например, в по­зиции заголовка) должны быть поняты как предикативно рас­члененные фразы: Следующая встреча — в Москве; Эти това­ры— для жителей Севера; Весь шум — из-за пустяка; Наш дом — у реки.

В таких языках, как русский, где формально-грамматическое выражение связи слов в высказывании происходит в первую очередь за счет морфологических показателей, именно последние и становятся чаще всего исходным моментом при классификации и характеристике синтаксических конструкций. Такой путь иссле­дования обладает целым рядом недостатков, на которые неодно­кратно указывалось, однако было бы, по-видимому, ошибочно полагать, что более адекватное синтаксическое описание может быть осуществлено на основе «семантизации» синтаксиса.

То, что структурные особенности предложения определяются не всем его словесным составом, а только рядом словоформ, вхо­дящих в данное предложение, дает основание говорить о преди­кативном ядре предложения.

Здесь сразу же возникает несколько вопросов, от решения которых зависят основные принципы синтаксического анализа, прежде всего вопрос о грамматической характеристике указан­ного ядра.

В соответствии с тем, что было сказано выше о словосочета« нии, под словосочетанием понимается значимое объединение двух полнозначных слов, включающее их морфологическую ха­рактеристику. Их собственно синтаксическое значение определя­ется уже в рамках предложения; последнее же характеризуется морфологическими показателями (особенности которых и обу­словлены выделяемыми в составе предложения словосочетания­ми), лексическими факторами, порядком слов и интонацией, присущей данному типу предложения.Понятно, что это не какое-либо другое (по сравнению с более распространенным в последнее время) понимание сущности пред­ложения и словосочетания, а только иное (в общем также ос­вященное традицией, только более старой) понимание и приме­нение терминов, связанное с перемещением границы между теми синтаксическими единицами, которые определяются как основ­ные.

Установление именно такой границы представляется наиболее целесообразным для решения определенных задач в синтаксиче­ском исследовании, по из этого опять-таки никак не следует, что оно вообще является «наилучшим» или единственно возможным во всех случаях.

В многочисленных и разнообразных дискуссиях о сущности предложения основное внимание было направлено на установле­ние его категориальных признаков и формулировку самого опре­деления, вопрос же о том, как соотносятся конкретные предло­жения с абстрактным понятием предложения, утвержденным в синтаксисе, с формулой или структурной схемой предложения, до последнего времени почти не затрагивался. Он привлек к себе внимание в связи с наблюдениями над особенностями «лексиче­ского наполнения» различных схем предложения и был опреде­ленным образом разрешен в той концепции предложения, кото­рая получила свое закрепление в «Грамматике» 1970 г.

Однако каждому исследователю, приступающему к изучению синтаксиса, все же приходится определять, какой же степени абстракции отвечает его представление о «предложении как еди­нице языка». Вопрос этот отчасти затушевывается неоднознач­ной в этом отношении терминологией, принятой в синтаксических исследованиях, и самим способом «подачи материала», когда ти­пы предложения рассматриваются в образе конкретных предло­жений, включающих не просто морфологические формы слов, но формы вполне определенных лексических единиц. В таком случае конкретное предложение Мальчик читает рассматривает­ся, естественно, не как конкретное (т. е. с конкретным «лексиче­ским наполнением») предложение, но как представитель опреде­ленного типа предложения, определенной «структурной схемы», а слова мальчик и читает выступают как своего рода символы определенных грамматических классов слов в их определенных морфологических формах. Поскольку все понимают, что речь

идет не о конкретном предложении, а о типе предложе­ния, такой способ подачи материала представляется вполне оправданным, однако в одном отношении он оказывается явно недостаточным: вопрос о том, какие границы варьирования (ин­тонационного, лексического) предполагает данный символ, ото­двигается в сторону или даже вообще не возникает. Действитель­но, представляют ли здесь словоформы мальчик и читает любое имя существительное в именительном падеже и глагол в спрягае­мой форме, независимо от таких признаков, как одушевленность, переходность, остается скрытым. Представляет ли Мальчик чи­тает не только фразы Мальчик читает и Мальчик читает, по и Читает мальчик, Читйет мальчик, а также Читает мальчик? Мальчик не читает и т. д., остается опять-таки неясным.Замечательный опыт последовательной формализации всех структурных типов предложений современного русского языка, осуществленный в академической «Грамматике» 1970 г., сделал очевидным, что соотношение конкретных предложений с той или иной схемой предложения оказывается в ряде случаев спорным.

Для разрешения проблемы членимости предложения, как кажется, придется отказаться от попыток установления структур­ной формулы предложения на основе только морфологической характеристики образующих ее слов. Сказанное никак не должно быть расценено как призыв к непременному совмещению (а тем более смешению) в описании предложения разнородных факто­ров. Понимание «структурной схемы предложения» как такой формулы, в которой выражены только морфологические призна­ки слов, не только возможно, но и необходимо для определенных целей синтаксического описания. Но при таком понимании никак нельзя обнаружить особенности иерархической организации раз­личных типов предложений, так же как нельзя определить сте­пень семантической спаянности отдельных их компонентов и пре­делы их варьирования.

Характерно, что и при самом строго морфологизированном представлении «структурной схемы предложения» (как, напри­мер, в академической «Грамматике» 1970 г.) не удается избежать ни указаний на лексические ограничения, ни использования ил­люстраций с привлечением более широкого контекста, что сви­детельствует о синтаксической связанности (контекстной обус­ловленности) приводимого образца.

Характерно также то, что границы между составом сказуемо­го и составным сказуемым оказались в ряде последних исследо­ваний по синтаксису, в том числе в упомянутой «Грамматике», вообще размытыми и неопределенными. Если считать, что сказу­емое может быть выражено «глаголом вместе с зависящей от него словоформой» в таких случаях, как нанялся дворником — в дворники — в качестве дворника; выдал себя за ревизора; (кни­га) выпускается в качестве справочника — как справочник; (го­род) возник силуэтом — в виде силуэта; лежит больная и т. д.,

т. е. когда зависящие от глагола словоформы «восполняют ин­формативную недостаточность» последнего (стр. 495 и др.), то придется считаться и с такими случаями, когда значение глаго­ла меняется именно в зависимости от присоединяемых к нему словоформ. Поскольку же многозначность глаголов — явление, широко распространенное в русском языке, а выявляется она главным образом особенностями сочетания глагола в каждом из его значений, то выражение сказуемого «целым сочетанием», конечно, не может ограничиться указанными случаями, а должно быть признано правилом. Далее возникает вопрос, не следует ли учитывать и те случаи, когда глагол сам по себе обозначает со­всем не то, что в сочетании с тем или иным словом или группой слов. В реальной речи такое употребление самых различных глаголов встречается постоянно. Вот несколько примеров (все они из произведений Чехова): Далее Жирков поговорил про Гре- ви, Деруледа, Зола и мог убедиться, что эти имена француз слышал от него только впервые (Неприятная история); По все­му видно, что на рандеву она идет первый раз в жизни (Зиночка); По тону доктора легко было судить, что он плохо верил в пользу консилиума (Доктор); Воротов занимался уж без всякой охоты (Дорогие уроки); На полдороге ои заметил, что идет не туда, ку­да нужно (Поцелуй); Шагов триста молодые люди прошли мол­ча (Верочка); Почувствовав к ней влечение, род недуга, вы перестаете бывать у нес, встречаетесь с ней возможно реже, мельком.., (Удав и кролик); Люди без причины не умирают,— сказал доктор (Следователь) и т. п.Очевидна — и не только информативная, но также формаль­ная— недостаточность переходных глаголов, не способных к аб­солютивному употреблению, взятых без дополнений, а также глаголов, требующих для реализации своего значения присоеди­нения косвенного дополнения: Дочь... опустилась на постель и прислонилась головой к подушке (Ненастье); Надежда Филип­повна ослабела и не могла даже снять с себя шляпу (Там же); Он неопределенно шевелит пальцами, пучит глаза и надувает свои красные, опухшие щеки... (Скорая помощь); Жирков почел долгом приличия поговорить с ним (Неприятная история); Речь Веры перешла в неясное бормотанье и вдруг оборвалась плачем (Верочка); Девушка закрыла лицо платком, еще ниже нагнулась и горько заплакала (Там же); Он не чувствует ни страха, ни сты­да, ни скуки, а одну только усталость и душевную пустоту (За­дача); Саша, подделывая подпись, не имел в виду причинить кому-либо зло или убыток (Там же) и т. д.

Учет всех этих (и многих в этом плане им подобных) случа­ев, очевидно, целесообразнее проводить не в рамках установле­ния типов предикативных словосочетаний (или «структурных схем предложения»), а при установлении тех видов связи, кото­рые осуществляются в предложении между главными и второсте­пенными его членами.

Следует иметь в виду, что семантическая недостаточность может быть свойственна и имени существительному, выступаю­щему в функции подлежащего. Не останавливаясь на выяснении различных причин этой недостаточности, ограничимся приведе­нием немногих примеров: Наступила лагерная жизнь (Поцелуй); Деревенские знакомые очаровательны только в деревне и только летом, в городе же и зимою они теряют половину своей прелести (Рассказ госпожи N14); Даже очень умные люди не затрудня­лись воевать с пороком, которого не понимали (Дома); Чувство вины росло в нем с каждым шагом (Верочка) и т. п. ®.Совершенно очевидно, что при определении ядерной структу­ры предложения в том понимании, как о ней говорилось выше, все эти факты должны быть так или иначе приняты во внима­ние. Но если структурный тип предложения определяется в пер­вую очередь тем, какие морфологические классы слов и в каких формах вступают в предикативную связь (или сами по себе — в отдельности — образуют основу предложения, оцениваемого в таком случае как односоставное), то мы, устанавливая эти типы, естественно, должны отвлечься от всех такого рода фактов (как отвлекаемся от целого ряда других семантических особенностей рассматриваемых предложений) и принять во внимание только морфологическую характеристику предикативно значимого слова.

Если при определении «структурной схемы предложения» можно было отвлечься от таких факторов, как переходность и непереходность глагола, выступающего в функции сказуемого, и объединить в одной «структурной схеме предложения» типа Мальчик читает и Мальчик гуляет, независимо от того, что пер­вое из них соотносительно с пассивной конструкцией, а второе — нет, то еще больше, как кажется, оснований при определении предикативной основы предложения учитывать только те слово­формы, которые непосредственно определяют тип предложения, независимо от их семантической полноценности. В этом плане оказывается достаточной одна лишь изменяемая часть даже ана­литической формы глагола. Сколь бы еретической ни показалась мысль о том, что структурную основу предложения Мальчик бу­дет читать составляет лишь сочетание Мальчик будет, ее обосно­вание может опереться на некоторые языковые факты.

Понимание аналитической формы в морфологии представля­ется в основных чертах довольно определенным. Сомнения и разногласия по поводу того, как квалифицировать отдельные

О других видах какого-либо «составного» подлежащего или «информатив­ной недостаточности» выступающих в этой функции существительных ниче­го не говорится.

сочетания, передающие целостное грамматическое значение, не затрагивают существа понятия аналитизма.Сочетания буду читать, будешь читать и т. д. рассматривают­ся как аналитические видо-временные формы глагола, так как они занимают строго фиксированное место в рядах читаю, чита­ешь и т. д., я читал, ты читал и т. д., не образуя собственной па­радигмы спряжения. Ср. начну читать, начнешь читать и т. д. и начать читать при невозможности быть читать и т. п.

Отмечая, что морфологическое формообразование преоблада­ет в русском языке над «формообразованием синтаксическим и лексико-семантическим», В. В. Виноградов писал в свое время по поводу интересующих нас аналитических форм следующее: «Синтаксическое формообразование обнаруживается в так назы­ваемых аналитических или составных формах степеней сравне­ния, в форме будущего времени несовершенного вида глагола (буду говорить и т. д.), в формах условно-желательного наклоне­ния и т. п. Трудно сомневаться в том, что, например, сочетания глагола стану, стал с инфинитивом (стану работать, стал рабо­тать) также представляют собой аналитическую видо-временную форму глагола со значением приступа к действию. Доказатель­ство этому тот факт, что невозможны сочетания стать работать, ставший работать, ставши работать и т. п.»7

Указанный критерий отграничения аналитических форм гла­гола (т. е. невозможность образования в таком случае сочета­ниями вспомогательного глагола с инфинитивом отдельной словоизменительной парадигмы) представляется единственно безусловным, хотя его применение, как легко видеть из примера, приведенного самим В. В. Виноградовым, может оказаться и не­бесспорным. Ведь стану работать, дублируя буду работать (но с особым «значением приступа к действию»), проявляет это же значение в плане прошедшего времени (стал работать), что вы­водит данные формы из собственно парадигматического ряда сочетающихся с ними инфинитивов (ср. также стал бы работать). Такой самостоятельности нет лишь у сочетаний буду, будешь и т. д. работать. Ограничения, указанные В. В. Виноградовым в отношении сочетаний стану работать (невозможность стать ра­ботать), дают основание говорить лишь об их «промежуточном» статусе (ср. сочетания с инфинитивом фазовых глаголов).

Однако при синтаксическом анализе все эти сочетания в оп­ределенном плане равноценны.

Сочетания буду читать, стану читать, начну читать, точно так же как и сочетания собираюсь читать, люблю читать и т. д., вводятся в предложение именно спрягаемой формой глагола, независимо от степени ее семантического веса в самом сочета­

нии. Само собой разумеется, что исследование формальных и семантических особенностей разных типов составных сказуемых является важной задачей синтаксиса. Существенно и то, что спрягаемые формы различных глаголов в сочетаниях с инфини­тивом обладают различной «собственной» сочетаемостью. При­знание их одинаковой роли в схеме предложения, естественно, никак не означает игнорирования их очевидных различий в других отношениях. Но, конечно, нет смысла не обращать внима­ния и на то, что даже бесспорные аналитические формы слова {буду читать) являются таковыми только на морфологическом уровне: они включены в парадигму спряжения и выражают имен­но то (и только то) значение, которое определяется их местом в парадигме. Однако, становясь элементами синтаксической еди­ницы, элементами предложения, они тотчас обнаруживают свою двойственную природу, проявляя такие черты, которые объеди­няют их с сочетаниями слов, образующими различные типы составного сказуемого.Во-первых, они так же разъединимы в предложении, как и другие сочетания спрягаемых форм глагола с инфинитивом: Буду, наверно, читать; Читать эту книгу буду потом и т. д., так же как: Пойду, наверно, гулять; Гулять сейчас не пойду и т. д. Ср. возможность эллипсиса, обусловленного не непременно глаголом того же вида: — Надо бы написать об этом. —Я не буду.

Во-вторых, и это наиболее существенно, аналитические формы глагола наравне с другими сочетаниями слов включаются в ин­тонационное членение фразы. Компоненты аналитического соче­тания — каждый в отдельности — могут, как и компоненты слово­сочетания, быть выделены логическим ударением, например: Не читал, а только еще буду читать—Потом буду читйть, -а не писать; Конечно, не буду молчать — Не буду даже упоминать об этом и т. п.

Компоненты сочетания могут быть также противопоставлены в общем интонационно-семантическом строе фразы: ...за двугри­венный в сутки ему дали светлую и чистую комнату с условием, что курить он будет на улице (Чехов, Верочка).

Таким образом, аналитические сочетания ведут себя в пред­ложении именно как сочетания слов, независимо от их совершен­но очевидной морфологической цельности. В этом отношении их роль резко отличается от роли лексических идиоматизмов (фра­зеологических сращений, как их называл В. В. Виноградов и вслед за ним называют многие исследователи фразеологии). Компоненты идиоматизмов (если отвлечься от разнообразных примеров их намеренного обыгрывания, т. е. разрушения) не участвуют в отдельности в интонационном членении предложе­ния, точно так же как не обязательно вступают в ту связь, кото­рая была бы предопределена при их «буквальном» осмыслении. Ср.: Таких работников — пруд пруди; Всего этого у нас залейся; Мыслей было кот наплакал и т. п.

Ограничивая понятие «структурной схемы предложения» его предикативным минимумом, мы обнаруживаем некоторые основ­ные типы предложений, не поддающиеся, однако, еще определе­нию ни с точки зрения их синтагматических возможностей, ни с точки зрения их парадигматических (в широком смысле) связей. Так, мы можем легко установить, что структурной схеме «име­нительный падеж имени -Ь спрягаемая форма глагола» отвечает огромная масса конструкций, причем именно таких, в которых определение главных членов предложения, т. е. подлежащего и сказуемого, представляется вполне однозначным благодаря тому, что само это определение и основано на приведенной морфологи­ческой характеристике компонентов схемы. Однако, объединив предложения вроде Мальчик улыбается, Девочка читает, Дети разбрелись. Ветер распахнул, Музыкант принес и т. п., мы, по- видимому, поднимемся только на первую ступень анализа их структуры. Нам приходится сразу же отметить, что все они раз­личны во многих отношениях. Различна степень их информатив­ной самостоятельности. Различны их синтагматические возмож­ности (например, Ветер распахнул в связном тексте может быть ответом на вопрос Почему открыто окно?, а Музыкант принес — ответом на вопрос Откуда у тебя скрипка?). Наконец, глаголы в этих фразах обладают и различной лексико-морфологической валентностью по отношению к субъекту действия. Глагол раз­брестись может быть только при существительных во множе­ственном числе (Отдыхающие разбрелись; Ученики разбрелись и т. и.) либо при существительных с коллективным значением: Толпа разбрелась и т. п. Такая валентность свойственна и ряду других глаголов (разойтись, собраться, толпиться, участиться); в иных случаях совместное действие передается либо при подле­жащем множественного числа [Они поссорились, встретились, подружились, сблизились, обнялись, расстались), либо при подлежащем в единственном числе и дополнении, выражающем комитативное значение (Он поссорился с приятелем, встретился с критиком, подружился с учениками и т. д.). Ряду глаголов присуще значение множественности подвергаемых действию объектов (соответственно требование дополнения во множествен­ном числе) либо значение собирательности объекта (соответ­ственно требование дополнения определенной семаытики). Ср. пе­речислить, перебрать, разобрать, разбросать, распылить, соеди­нить и т. п. В ряде случаев, например у некоторых глаголов с префиксом с-, разграничение разных значений связано с тем, возможно ли при глаголе дополнение как в единственном, так и во множественном числе, или же только во множественном; ср. сдвинуть стул и стулья — с места, т. е. «переместить» и сдви­нуть стулья — вместе, т. е. «сблизить».Семантика глаголов в указанных случаях, несомненно, влия­ет на возможное членение фраз; ср., например: Он поссорился с приятелем из-за пустяка, Он поссорился с приятелем, Они пос­

сорились из-за пустяка ч Он поссорился из-за пустяка при явной семантической (а следовательно, можно думать, и синтаксиче­ской) неполноте последней фразы.Характерно, что имена существительные, словообразователь­но связанные с аналогичными глаголами, неодинаково реагиру­ют на включение их в именные фразы с такими «распространи­телями», ср.: Ссора из-за пустяка и Ссора между приятелями и Эта ссора — из-за пустяка, так же как и Это — ссора из-за пу­стяка при Это — ссора между приятелями и явной неестествен­ности конструкции Эта ссора — между приятелями.

Как только из области предикативной схемы предложения, включающей в себя спрягаемые формы глагола, мы переходим к другим схемам, недостаточность морфологических показате­лей при определении синтаксического членения предложений становится совершенно явной.

Относительно предложений, предикативную основу которых представляют именительный падеж имени и спрягаемая форма глагола, никогда в общем не существовало непримиримых раз­ногласий, хотя бы пока речь шла об определении каждого из главных членов этих предложений. Взгляд на именительный падеж имени как на подлежащее, а на спрягаемую форму глаго­ла как на сказуемое, по существу, всегда был отправной точкой при характеристике и выделении подлежащего и сказуемого вообще. Различия сказывались в основном на трактовке того, какие именно из словоформ, связанных с именительным падежом имени и спрягаемой формой глагола, входят в само подлежащее и само сказуемое, в частности в определении границ так назы­ваемого сложного и составного сказуемого.

Можно заметить, как от одного издания описательной рус­ской грамматики к другому увеличивался список связочных, полусвязочных, неполнозначных, семантически недостаточных глаголов, спрягаемые формы которых, согласно мнению авторов, не могут сами по себе образовать сказуемое и требуют вклю­чения в него словоформ, восполняющих их смысловую недоста­точность. В «Грамматике современного русского литературного языка» (1970) случаи, когда сказуемое бывает «выражено гла­голом вместе с зависящей от него словоформой, т. е. или целым словосочетанием, или соединением слов, возникающим в предло­жении», приведены довольно большим перечнем (среди приве­денных примеров такие: подался в торговцы; ходит героем — в героях; вообразил себя героем; начал подручным—в качестве подручного—с подручных—как подручный; город возник силуэ­том—в виде силуэта; собирается поехать; устал работать; при­шел первый—первым и т. д. (стр. 550—551). Эти примеры могли бы вернуть нас к размышлениям о том, почему сочетание подался в торговцы — это сказуемое, в то время как подался в город, подался на стройку, подался в сторону, подался назад — это сочетания глагольного сказуемого с зависящими от него второ­

степенными членами, которые не входят в структурную схему предложения, т. е. как бы несущественны для его синтаксиче­ской организации; почему разграничение значений многознач­ного глагола ходить оказывается синтаксически значимым — на уровне предложения в случаях ходит кем (ходит начальником, героем и т. д.), ходит голодный — голодным и т. д., но отодви­гается в область словосочетания в случаях ходит за чем (ходит за книгами, за грибами) или ходит куда. Линейно все эти соче­тания не являются нерасторжимыми (ходит по институту героем, так же как ходит в библиотеку за книгами), степень фразеоло- гичности глагола ходить при реализации отдельных его значений в сочетании с различными словоформами как будто бы также не принимается во внимание (ср. ходит за больным, за умира­ющим; ходит в старом платье, в очках; ходит как в тумане и т. д.). К подобным рассуждениям нам еще придется вернуться, пока же обратимся к вопросу, который только что возник перед нами,— к вопросу о выделении именного сказуемого.В то время как «информативная недостаточность» глагола, выражающего сказуемое, все в большей степени принималась во внимание, «информативную недостаточность» имени в той же функции, как правило, обходили молчанием. Между тем если фразы вроде Пушкин — великий поэт или Париж — столица Франции при устранении определения в общем сохраняют свой смысл, то этого никак нельзя сказать о других аналогичных по строению фразах. С известной натяжкой подобную редукцию еще можно допустить во фразах NN— никудышный поэт, NN — поэт только в его собственных глазах или Краков — бывшая столица Польши, но вряд ли она не приведет к бессмыслице в случае таких высказываний, как спички — опасная игрушка, сосед — мужчина мощного телосложения и мн. др.

Однако при всей информативной неполноценности сочетаний сосед — мужчина, спички — игрушка конструктивно они ничем не хуже, чем брат — учитель и т. п. Но если мы включаем в со­став сказуемого выступил первый (во фразе директор выступил первый), то у нас, по-видимому, нет оснований игнорировать именно информативную сторону в случае именных сказуемых.

Если мы выделяем так называемые полусвязочные глаголы и не решаемся приписать им полноценную роль в выражении сказуемого, если различные случаи информативной недоста­точности глагольного сказуемого мы склонны расценивать как случаи осложненного сказуемого, то, очевидно, аналогичные соображения об информативной полноте должны быть приняты нами во внимание и когда речь идет об именном сказуемом. Трудность здесь, однако, заключается в том, что в отличие от полусвязочных глаголов, соответствующая роль которых фикси­рована в языке, «полусвязочная» роль имен, обычно выступа­ющих в этой функции, зависит только от контекста, а сами по себе эти имена как раз очень значимые элементы лексики (че­

ловек, мужчина, женщина, вещь, дело и т. п.). Список этих слов не определен, да и не может быть определен окончательно именно вследствие того, что имена существительные, выступа­ющие в полусвязочной роли, как правило, сохраняют свою семантическую полноценность. Что же касается указанной роли, ее могут принимать на себя многие существительные, способные принять участие в выражении родо-видовых отношений. Список этих слов с трудом поддавался бы исчислению. Ср. подписанный договор — дальнейший шаг в деле разрядки напряженности. Не менее важно здесь и следующее. Когда существительные, занимающие позицию сказуемого, выступают в своих переносных значениях, реализация этих значений всегда в большей степени, чем в случае их прямого применения, зависит от «контекста», т. е. от тех слов, с которыми они сочетаются. Поэтому информа­тивная недостаточность существительного, выступающего в роли сказуемого, проявляется в не меньшей мере, чем недостаточность глаголов. То же можно сказать в ряде случаев и о существитель­ных, занимающих позицию подлежащего. Ср.: Город возник — Город возник силуэтом, но также: Представление пьесы не со­стоялось— Представление актеров зрителям не состоялось и т. п. Однако подвести эти случаи под определенную закономерность значительно труднее. Труднее и потому, что информативная не­достаточность глагола регулируется возможностями его управ­ления, в то время как информативная недостаточность существи­тельного здесь восполняется, как правило, лексически, если это не отглагольное существительное, сохраняющее способность управления.Думается, что как в отношении глагольного сказуемого, так в отношении и именного сказуемого и именного подлежащего решение может основываться на том, какие — формально-кон­структивные или же конструктивно-семантические — особенности выступающих в роли главных членов предложения слов прини­маются нами во внимание при анализе предложения. Пока мы определяем конструктивную схему предложения, т. е. морфо­логические признаки предикативного словосочетания, вопрос о составном сказуемом или составном подлежащем несуществен, поскольку для нас существенны только те словоформы, которые непосредственно вступают в предикативную связь, опре­деляя именно предикативный характер всей фразы. Во фразах Он будет хорошим учеником и Он будет читать с этой точки зрения важна только связь словоформ Он и будет, которые своим сочетанием и образуют предикативную основу; при всей своей очевидной семантической неполноте именно данное сочетание «репрезентирует» подлежащно-сказуемостный остов предложе­ния (оно же может, кстати, и реально представлять его, высту­пая, например, в диалоге в качестве «неполного предложения»). Как только перед нами возникает задача конструктивно-семан­тической характеристики'различных типов предложений, есте­

ственно, становится необходимым определить участие в орга­низации предложения всех входящих в него словоформ и в пер­вую очередь установить роль тех из них, которые восполняют информативную недостаточность слов, выступающих как подле­жащее и сказуемое.На основе сказанного довольно трудно было бы указать точ­ные критерии, которые служили бы для определения «собствен­ных» границ каждого из главных членов предложения.

Но есть ли в этом необходимость? Ведь сама практика линг­вистического анализа предложений сделала размытыми границы между понятиями состава сказуемого как группы сказуемого, в которую входят наряду со сказуемым относящиеся к нему вто­ростепенные члены, и состава сказуемого как сложного или составного сказуемого. По-видимому, можно было бы и ограни­читься определением «состав сказуемого» и «состав подлежа­щего» с выделением в каждом из них конструктивных элементов и определением их различной по степени необходимости связи с другими частями предложения. Здесь, однако, мы вступаем уже в область собственно предложения, в которой становится неизбежной и лексическая характеристика соответствующих сло­воформ. Рассматривая же «структурные (или конструктивные) схемы предложения», мы вправе ограничиться установлением лишь формально необходимых в них элементов. При этом воп­роса о составном сказуемом (или составном подлежащем) не возникает. Понятно, что в остальном употребление соответству­ющих обозначений — терминологическая условность, на которой здесь нет необходимости останавливаться.

Далее, одним из существенных вопросов, который обычно непосредственно не поднимается в синтаксических исследова­ниях, но всегда так или иначе решается (как нечто само собой разумеющееся?) при характеристике многих явлений синтаксиса, является вопрос о лексико-семантической экспликации слов, вступающих в связь с другими словами. От решения этого воп­роса, признания или непризнания вообще его правомерности в синтаксисе, в значительной мере зависит та или иная квалифи­кация целого ряда синтаксических конструкций. Многие из отно­сящихся к этому вопросу фактов сами по себе не ускользали от внимания синтаксистов; более того, они были предметом ожив­ленных споров, но рассматривались с точки зрения определения границ и характера так называемого слабого управления, что придало их освещению несколько односторонный характер. Не останавливаясь на природе слабого управления и его интерпре­тации различными исследователями, обратим внимание только на факты лексической «предопределенности» тех или иных син­таксических связей слова.

Эта «предопределенность» часто настолько существенна для определения значения слова, что неизменно фиксируется в спе­циальных грамматических пояснениях к слову, как, например,

отмечаются особенности глагольного управления (ср. при раз­граничении значений глагола смотреть — на кого— что и во что; кого — что; за кем — чем; кем — чем — смотрит молодцом), или же включается в его толкование; например, «Податься 1. По­двинуться, сдвинуться с места. 2. Отправиться, направиться ку­да-нибудь (прост.). 3. Согласиться на что-нибудь после просьб, уговаривания (разг.)»; «Вернуться. Прийти обратно; обра­титься к чему-нибудь вновь»; Обернуть что 1. Обмотать, на­мотать вокруг чего-нибудь. Обернуть косу вокруг головы. 2. За­вернуть во что-нибудь, покрыть. Обернуть книгу газетой. 3. По­вернуть в какую-нибудь сторону. Обернуть лицо к соседу»; «Поступок. Совершенное кем-нибудь действие»; «П риб еж и- ще (книжн.) Место, предмет или лицо, к которым можно при­бегнуть в поисках защиты, помощи» и т. д. («Словарь» С. И. Оже­гова, 1972). Понятно, что с точки зрения синтаксиса, построен­ного на противопоставлении предложения и словосочетания, все (или почти все) такого рода синтагматические особенности слов признаются несущественными для структуры предложения.В этом противопоставлении есть своя логика. Однако, как об этом говорилось выше, это — своего рода «формальная логи­ка», на ограниченные возможности которой уже указывалось. Согласно этой логике предикативные конструкции Он улыбнулся и Он вернулся должны рассматриваться в одном ряду, так же как и Он гулял и Он обернул. Действительно, возможности «распространения» этих конструкций связаны с семантикой са­мих конкретных глаголов, а характер предикативного ядра соот­ветствующих предложений останется тем же: Он улыбнулся сыну, Он вернулся на завод, Он гулял в парке, Он обернул лицо к соседу и т. д. Под одну и ту же «структурную схему предложе­ния» будут подведены, естественно, и такие предложения, как Поступок брата мне не нравится и Стол брата мне не нравится и т. д. Возражать против такого подхода к синтаксическим явле­ниям нет оснований. Но, по-видимому, необходимы поиски и по- другому построенного синтаксиса, который позволял бы выявить структурно-семантическую обусловленность различных компонен­тов предложения и соответственно иерархическую организацию самого предложения, так же как и его соотношение с другими предложениями. Ведь одинаковые — с точки зрения «структурной схемы» — фразы Брат приехал в город и Брат приехал поздно не вполне равнозначны, если взглянуть на них с точки зрения их возможного членения. Поскольку в семантику глагола приехать входит элемент «направленности» действия (откуда, от кого-че- го, куда, к кому-чему), все второстепенные члены предложения, связанные с раскрытием этой направленности, оказываются более спаянными с глаголом, чем вводимые в предложение вре­менные характеристики действия (всякое действие развертыва­ется во времени, поэтому эти характеристики одинаково примени­мы ко всем глаголам, в том числе и лишенным специальных

временных значений, какие присущи глаголам опоздать, пред­шествовать и т. п.). В связи с этим сочетание приехать поздно синтаксически членимо (ср. Он приехал, но поздно), тогда как сочетание приехать в город не поддается такой сегментации (та­кого рода сегментации оно поддается, так же как почти любой второстепенный член предложения, только при выражении ча­стичного отрицания — но не...\ речь идет не о таких случаях).Семантическое членение фразы не остается посторонним при ее преобразовании в составе более сложного синтаксического це­лого. Ср. Он вернулся поздно— Когда было поздно, он вернулся; Он приехал неожиданно — Его приезд был неожиданным и т. п. при невозможности подобного расчленения сочетания вернуться (приехать) в город.

Показателем степени семантической спаянности словоформ в ряде случаев может быть то, как они реагируют па отрицание.

Так, фраза Он не приехал на завод, где форма на завод, буду­чи семантической экспликацией глагола приехал, выражает пол­ное отрицание: Он не приехал на завод — Он не приехал. Фраза Он не приехал на завод вечером (как обещал) не значит «Он не приехал на завод», в ней отрицается только то, что «он приехал вечером». Он не читал книги по вечерам — не значит что «он вообще не читал книги».— Обычное восприятие фразы основано как раз на «пресуппозиции», что «Он читал книги в другое время». Фраза же Он не читал книги не дает сама по себе осно­ваний предполагать, что «он читал что-либо другое».

Наконец, можно поставить вопрос и так: если при разграни­чении различных лексических значений слов признается сущест­венным «синтаксический критерий», то можно ли полагать, что само это разграничение не существенно для синтаксиса или, во всяком случае, для синтаксиса предложения, будучи отодвинуто в синтаксис словосочетаний. С таким мнением можно было бы согласиться при условии, что характером соответствующего «распространения» не определяется «полнота» или «неполнота» предложения, его информативная достаточность или же недоста­точность. Ясно, что это не так.

Но почему же тогда информативная недостаточность отдель­ных глаголов (оказаться, одержать, казаться, выглядеть и др.) должна влиять на наше представление о членении предложения и во фразах типа Он оказался поблизости, Наша армия одержа­ла победу и под. к сказуемому мы должны относить не только спрягаемые формы неполнозначных глаголов, но и восполняющие их семантическую недостаточность словоформы, в то время как относительно других глаголов, в частности большого числа мно­гозначных, мы считаем нужным применить иную процедуру анализа и безо всяких колебаний не только выводим проясняю­щие семантику глагола (и соответственно всего предложения) словоформы из рамок сказуемого, но и не включаем их в «струк­турную схему предложения»?

Например, глагол менять толкуется (в «Словаре» С. И. Оже­гова) так: кого — что 1. Отдавать свое и получать вместо него другое, обычно равноценное. Менять квартиру на дачу. 2. Заме­щать одно другим, брать одно вместо другого. М. белье. М. рабо­ту .М. крупные деньги (разменивать). 3. Делать иным, изменять. М. вкусы. М. мнения. Нетрудно заметить, что реализация того или иного из выделенных значений в разных случаях зависит от неодинакового количества замещенных при глаголе позиций. В некоторых случаях для этого достаточно, чтобы была замеще­на словами определенной семантики только позиция прямого дополнения: менять голос, менять образ действий, вид берегов и т. д. В других случаях этого явно недостаточно. Так, меняет квартиру может быть осмыслено как в соответствии с первым, так и в соответствии со вторым значением (ср. Меняет квартиру на дачу и Каждый год меняет квартиру). Различие между этими значениями в том, что первое предполагает «получение» чего-то другого, «обычно равноценного» только с реальной, неязыковой точки зрения. Лексически же (а иногда, по-видимому, и реально, ср. Меняли бутылки водки на золотые слитки и т. п.) это всегда что-то отличное, поэтому здесь и требуется указание на предмет обмена — «менять на что», при этом косвенное дополнение «на что» включает обозначение или другого предмета, или того же предмета с иным определением; ср. меняет квартиру (т. е. «свою, в которой живет») на меньшую и т. п. Второе значение предпо­лагает такое замещение, которое остается в кругу тех же лекси­ческих обозначений, т. е. «лексически равноценное» замещение, поэтому отсутствие указания на предмет обмена (за исключени­ем устойчивых словосочетаний вроде менять деньги) связано с реализацией именно второго значения. Ср. менять белье, менять работу и т.п. В отличие от синтаксических связей глагола в пер­вом значении здесь семантическая экспликация глагола связана с указанием на периодичность «замещения», т. е. «как часто — как редко» и т. п. меняет что-то (белье, работу и т. п.). Так, взя­тые без более широкого контекста фразы Меняет галстуки на марки и Каждый день меняет галстуки реализуют соответственно первое и второе значения глагола. Легко заметить при этом, что указание на время, периодичность действия не препятствует проявлению первого значения, если оно предопределено косвен­ным дополнением с предлогом на. Ср. Каждый день меняет гал­стуки и Каждый день меняет галстуки на значки; Хозяйка часто меняла простыни и Хозяйка часто меняла простыни на муку и т. п.Понятно, что в реальной жизни «обмен» и «замещение» тех или иных предметов в значительной степени регулируются усло­виями самой жизни, поэтому обычность или необычность фраз с глаголом менять может быть различной, но лексико-синтакси­ческие условия, в которых реализуются его значения, в общем достаточно устойчивы.