ВВЕДЕНИЕ

Попытки отойти от многих традиционных категорий и опре­делений синтаксиса — в связи с явным несовершенством и недо­статочностью последних — в ряде случаев привели только к увеличению терминологической синонимии и омонимии в син­таксической науке, так как тотчас же со всей очевидностью выявилось, что основные категории традиционного синтаксиса, такие, например, как предложение, главные члены предложе­ния, предикативность и т. д., в той или иной форме (иногда в скрытой) продолжают присутствовать в синтаксическом анали­зе, даже таком, который, по замыслу авторов, был- как будто призван отрешиться от них.

В то же время наметилась одна характерная особенность многих новейших синтаксических исследований.

При всем многообразии, а часто и несовместимости сущест­вующих в настоящее время синтаксических теорий, выходящих за рамки традиционных синтаксических понятий, их часто объ­единяет одна общая черта—это стремление найти основание наблюдаемых синтаксических фактов за пределами самих этих фактов — в «глубинных структурах», в коммуникативном зада­нии высказывания, в структуре ситуации и т. п. Н. Д. Арутюно­ва, например, пишет: «Предметом сообщения является предло­жение.

1 Популярная брошюра, озаглавленная «Что такое синтаксис», начинается с такой фразы: «История изучения синтаксиса имеет многовековую традицию, и тем не менее вопрос о предмете и соответственно о границах этого раз­дела науки о языке продолжает оставаться актуальным» (Я. А. Сизова. Что такое синтаксис. М., «Наука», 1966, стр. 3).

ном обличим словоформ. Принятый нами подход «от лукавого» допускает присутствие в строе предложения и некоторых незри­мых (или неслышимых) единиц, выявляемых в процессе анали­за»2. В цитированной работе допускается только присутствие незримых или неслышимых единиц в строе реально наблюдаемых предложений, во многих же других работах последние вообще, по мнению авторов, должны быть сведены к подобного рода незримым и неслышимым элементам.Понятно, что связь между словами отражает связь между реальными явлениями внеязыковой действительности, поэтому разнообразные типы словесных связей можно свести к опреде­ленным внеязыковым ситуациям, установив, какие из конструк­ции# являются основными, первичными для изображения данной ситуации, а какие — «^производными». Однако это далеко не всегда дает возможность вскрыть соотношение самих данных конструкций, что является как раз задачей синтаксиса.

В основе значительной части современных синтаксических исследований лежит идея, согласно которой структура предло­жения предопределена семантическими особенностями входяще­го в предложение глагола. Еще в 1934 г. Л. Теньер предложил объяснять особенности строения предложения через валентность глагола. Глагольный «узел», согласно выдвинутому ЛГТеньером представлению,— это «маленькая драма»; подобно тому как в драме действуют герои в различных обстоятельствах, так в предложении мы находим «актанты» и выражающие различные обстоятельства «сирконстанты».

Через несколько десятилетий идеи, высказанные Л. Тенье- ром, получили широкий отклик.

А. Греймас пишет в своей книге «Структурная семантика»4, что он был поражен замечанием Л. Теньера, сравнившего эле­ментарное высказывание со спектаклем. «Если вспомнить,— про­должает А. Греймас,— что функции, согласно традиционному синтаксису, являются не чем иным, как ролями,, которые играют слова,— подлежащее там, «кто производит действие», дополне­ние— «кто подтвергается действию» и т. д.,— то предложение при таком понимании не что иное, как спектакль, который дает самому себе homo loquens. Этот спектакль обладает, однако, той особенностью, что он происходит непрестанно: содержание

действий постоянно изменяется, актеры сменяются, но выска- зывание-спектакль остается все время тем же, так как его по­стоянство гарантируется единым распределением ролей».

3 L. Tesnière. Comment construire une syntaxe. «Bulletin de la Faculte des

lettres». Strasbourg, 1934.

4 Cm.: A. J. Greimas. Semantique structurale. Paris, 1966, стр. 173 и сл.

По мнению автора, это постоянство распределения ролей не может быть случайным* оно связано со структурой ситуации, которая может быть описана в терминах актантов {субъекты- объект: отправитель — адресат; помощник — противодействова- тель), которые в свою очередь соответствуют синтаксическим функциям имен, группирующихся вокруг глагола.Подтверждение своей гипотезе А. Греймас видит в работах В. Проппа и Э. Сурио. Устанавливается такое соответствие, в синтаксисе: подлежащее/дополнение, у В.

Идею об актантах, при помощи которых может быть описана структура ситуации, -развивает В. Г. Гак*. Он выделяет другие актанл'ы («субстантивные элементы ситуации»), это: 1) субъект (отправитель); 2) объект-3/адресат; 4) су&иащщя, содействую­щая или препятствующая осуществлению процесса (инициатор, орудие, причина): 5) пространственный конкретизатор (место­пребывание, исходная или конечная точка движения); оГвремен- ной конкретизатор; 7) субстанция, которой принадлежа либо часть которой составляет субъект или объект, и др. Реальным актантам соответствуют «синтаксические актанты (члены пред­ложение) »: подлежащее, прямое дополнение, косвенное дополне­ние, орудийное дополнение или обстоятельство причины, обстоя­тельство места, обстоятельство времени, дополнение к имени. В. Г. Гак считает, что «если рассматривать высказывание как означающее по отношению к отрезку ситуации, то глубинные структуры представляют собой прямые номинации, где элементы означающего используются в своих прямых значениях и первич­ных функциях, для выражения которых они и были сформированы в языке (разрядка моя.— Д. Ш.), а до- верхнпгтные структуры как косвенные номинации, элементы ко­торых используются в переносном значении, в производной, утопичной Функции» а.

Согласно изложенному фраза Джон получил письмо должна рассматриваться как трансформация «глубинной структуры» Джону прислали письмо, фраза Бой кончился — как трансфор­мация чего-то вроде * Кончили биться и т. д. Автор отмечает: «трансформированные структуры играют столь значительную роль в языке, что нередко вытесняют глубинные структуры, кото­рые могут быть получены лишь путем обратной трансформа­ции» 7. '

Таким образом, «глубинные структуры» отнесены автором, по-видимому, к глубокой древности (поскольку фразы типа «кто- то получил что-то», «бой кончился» и т. д. зафиксированы в са­

8 Там же, стр. 80.

7 Там же, стр. 85,

мых ранних памятниках ряда языков), а развитие синтаксиса всех языков представлено соответственно как разрушение моно­литности этих структур вследствие вторжения в язык «структур трансформированных». Вместе с тем, как это ни странно, функ­ции актантов в «глубинных структурах» полностью совпадаТ5’Г1: современным представлением логического строения предложения.Если отвлечься от исторической гипотезы, содержащейся в данной концепции, мы в общем-то приходим к очень актуальной, активно обсуждаемой сейчас проблеме, которая некоторое время тому назад формулировалась как проблема «лексического напол- нения»___£££мы (Формулы) предложения, а в настоящее время рассматривается в связи с вопросом о соотношении формальных и семантических элементов в строе предложения.

Действительно, при помощи немногих «синтаксических ак­тантов» (членов преддоже^^ия) каждый язык способен передать неисчерпаемое количество внеязыковых конкретных ситуаций. Можно пытаться установить (такие попытки делались и дела­ются) «основное значение» каждого из членов предложения и рассматривать остальные их значения как переносные.

Понятно, что основные значения членов предложения могут быть интерпретированы как элементы типизированных си­туаций (ср. такие обычные обозначения, как «действующее ли­цо», или «производитель действия», «объект действия» или «предмет, подвергаемый действию», и т. д.). Трудность заклю­чается в том, что разграничение основных и переносных значе­ний членов предложения проходит в области лексики (лексиче­ской семантики), изучение которой в этом плане находится еще в начальной стадии. Ни критерии выделения семантических клас­сов и подклассов глаголов, ни критерии выделения семантиче­ских классов и подклассов имен не определены с необходимой точностью и бесспорностью.

Считая одним из важнейших признаков предложения его двучленность. Н. Д. Арутюнова так расценивает с этой точки зрения односоставные предложения: «В оценке этих последних нам придется сделать еще один шаг назад в сторону логико» психологического синтаксиса, признав темой подобных предло­жений внеязыковую ситуацию. Предположение о совместном участии в акте коммуникации языковых знаков и необозначеиных элементов ситуации едва ли столь абсурдно, как стало принято Думать. Сам акт номинации, имеющий несомненно предикатив­ный характер, состоит в соотнесении знака с денотатом. Переход собственно назывных предложений в именные предложения оп­ределительного типа наблюдается постоянной Стоит заменить има_собственное именем нарицательным (например, вместо «Ме- жуев» сказать «мой зять»), как наименование денотата заменя­ется его определением, характеристикой. Этот процесс особенно хорошо виден, когда от предложений назывных собеседники пе­реходят к «обзывным» предложениям (ср.: Мошенник! Плит!

ПрохвостI и др).»8 Можно добавить, что вообще оценочные существительные (не только «обзывные») обычно употребляются именно в предикативной роли («Она красавица», «Она умница», «Он лентяи» и т. п.). Употребление их в других функциях огра­ничено некоторыми специальными условиями. Ср. стилистиче­скую «нарочитостью таких фраз, как Умница вошла в комнату, Плут возразил на это... и т. п., или возможность употребления их с обобщенным значением в такого рода контекстах: Всем (неко­торым) красавицам свойственно..., Лентяй обычно... и т. д.Предложения типа Уже осень, На улице — дождик и слякоть... действительно двучленны в определенном смысле, однако вряд ли объяснение их структуры облегчается их возведением к глагольно-именной конструкции с классическими подлежащим и сказуемым.

8 Н. Д. Арутюнова. Указ. соч., стр. 47.

9 См.: В. С. Юрченко. Простое предложение в современном русском языке.

10 Там же, стр. 7—8.

центре структуры, поскольку окружено связанными с ним эле­ментами с двух сторон; между тем в нераспространенном пред­ложении глагольное сказуемое занимает периферийное положе- ние (ср. СьТн учится хорошо и Сын учится)»-, что «в синтаксисе на каждом шагу встречаются такие структуры или преобразова­ния, которые могут быть объяснены только на базе распростра­ненного (двусоставного глагольного) предложения», например, «наиболее типичная синтаксическая трансформация — активно­пассивная — невозможна без приглагольного второстепенного члена — дополнения (Плотник строит дом — Дом строится плот- ником)» ‘ТБольшая часть приведенных соображений имеет безусловное значение по отношению к глагольным предложениям, структура которых неизбежно определяется лексическим значеиием| глаго­ла-сказуемого. от которого зависит образование сдыхаксич'еск^й формулы -предложения, естественно распространенного, если л!ксико-граммэтическое значение глагола требует «восполнения» за-счет присоединяемых к нему словоформ. Устанавливаемая в соответствии с валентностью глагола формула предложения. сказуемым которого является данный"глаголГнеизбежно предпо- лагает конструктивную значимость второстепенных членов.

Частичная реализация этой формулы может обоснованно рас­сматриваться как редукция «ядерной» конструкции, а ее пол­ная реализация— именно как ее основное выражений12. Однако положение о трехчленности «инвариантной структуры предложе­ния», о необходимости объяснения всех остальных типов пред­ложения через эту структуру не дает никаких преимуществ ни в объяснении неглагольных предложений, ни в объяснении таких глагольных предложении, различие в структуре которых зависит от различной валентности самого глагола; ср. Мальчик улыбает­ся и Мальчик читает, когда только для последнего предложения существенно соотношение с конструкцией Мальчик читает — что-либо, в которой реализуется другое значение глагола-ска­зуемого. Нет никаких оснований сводить к трехчленной структуре и такие предложения, значение глагола-сказуемого которых предполагает не трех-, а, например, четырехчленную структуру: относиться — к чему-либо — как-либо, тгрМпочйтать — что-ли­бо— чему-либо, оценивать — что-либо — как-либо и т. п., т. е. когда кроме подлежащего глагол обусловливает включение в предложение еще двух членов. Считать же, как предлагает

В. С. Юрченко, что фразы Ребенок спит крепко и Ребенок решает задачу одинаково представляют «основной тип предложения»,— значит свести их рассмотрение к такой абстракции, которая не имеет уже почти никакой объяснительной силы.

Ср.: Д. Н. Шмелев. О значении синтаксических единиц. «Инвариантные син­таксические значения и структура предложения», стр. 161.

Поскольку основа возникновения предикативного значение все-таки в сочетании двух приспособленных для проявления та­кого значения словоформ, принятие именно двучленной конструк­ции, двучленного словосочетания_за исходную точку организации предложения представляется более реалистичным. Из этого опять-таки, по-видимому, никак не следует, что выведение одно­составных предложений именно из данной конструкции будет способствовать лучшему пониманию конкретного разнообразия представляющих их типов.Довольно отвлеченным — с точки зрения познания и описания конкретных типов предложений — представляется спор об одном или двух основных синтаксических центпах предложения13. К тому же он затрагивает- только предложения с глагольным сказуемым, т. е. оставляет в стороне вопрос о «статусе» сказуе- тГОГо в других предложениях.

Предлагая рассматривать структуру глагольного предложе­ния сквозь призму валентности глагола-сказуемого. Л. Теньер представил последнее вершиной предложения, отведя подлежа­щему роль дополнения наряду с другими отражающими валент- ность глагола дополнениями.

Внешне это сказалось на графическом изображении предло­жения, которое принято во многих современный работах" по"син*- таксису.

' Графическое изображение синтаксических связей издавна применялось в практике школьного разбора «по членам предло­жения». Оно вновь нашло широкое применение в структудали- £гсддх работах по синтаксису с тем отличием (которому в соот­ветствии со сказанным выше было придано принципиальное зна­чение), что в классическом двусоставном (именительный падеж имени-Ьспрягаемая форма глагола'! предложении выделялись не две^как при традиционном школьном разборе, а одна вершина, представленная личной формой глагола.

Иными словами, в первом случае мы изобразили бы синтак­сические связи фдазы Новый ученик старательно записал на до­ске условия задачи следующим образом:

ученик--------------------------------------- записал

I

задачи

Во втором случае эта же фраза была бы изображена так:записал

новый задачи

Если исходить из того, что именно глагол в таких языках, как русский, является не только выразителем определенного дей­ствия, состояния или процесса, но и как бы конденсированным выразителем целой ситуации, поскольку каждый глаг&л своим значением не только указывает на какое-либо действие, состоя­ние или процесс, но также в известной мере предопределяет соотношение «участников» этой ситуации, то глаголу можно, бе­зусловно, приписать центральную роль в организации предложе­ния. Однако, поскольку «распределение ролей» между вступаю­щими в связь с глаголом именами определяет лишь структурную схему предикативного словосочетания, а дли того, чтобы послед­нее стало основой предложения, глагол должен сам «согласо­вать» свою форму с формой слова, обозначающего одного из «участников» данной ситуации, т. е. с формой слова, определяе­мого в соответствии с синтаксической традицией как «подлежа­щее», роль глагола в синтаксической организации предложения не представляется абсолютно «независимой».

Поэтому представление «дерева зависимостей», осуществлен­ных в предложениях, с помещением «вершины» в глагольном сказуемом не кажется наиболее безупречной формой представле­ния структуры предложения.

Такое отображение структуры предложения не кажется без­упречным и с других точек зрения.

С точки зрения его всеобъемлющей силы оно янио менее предпочтительно, чем традиционная схема, хотя бы потому, что оставляет вне схематизации огромную массу неглагольных пред­ложений, тех, которые не включают в свой состав глагольного сказуемого.

Такое представление формы предложения не безукоризненно и с точки зрения самого общего представления о роли глагола и имени в выражении основных понятий, отражающих внеязыко- вую действительность.

В нашем изменчивом мире именно имена существительные фиксируют нечто постоянное и устойчивое в непрерывном вихре событий, именно им принадлежит роль точек отсчета в наших представлениях об окружающей действительности. Их значения в основной массе более конкретны, чем значения глаголов, но как раз потому, что они отражают ту неизменную сущность ве­щей, которая дает нам возможность отмечать и изменчивость. В этом смысле они находятся на более высокой ступени абстрак­ции. Не случайно большая часть основных понятий философии, различных наук закреплена за терминами-существительными.

г

Таким образом, и давнишний спор о приоритете (в том или ином отношении) имени или же глагола можно признать небес­перспективным лишь постольку, поскольку он позволяет всесто­ронне осветить различные особенности представителей этих клас­сов слов. Что же касается определения их роли в организации предложения, этот спор не может быть перспективным, если имеются в виду только онтологические свойства реалий, обозна­чаемых соответствующими словами, а не конкретно-языковые возможности последних.

Одной из наиболее интересных концепций синтаксиса, тех концепций, которые исходят не из формально-семантических, а собственно семантических, смысловых отношений, реализуемых в предложении, представляется синтаксическая концепция Г. А. Золотовой. Многие положения, сформулированные в рабо­тах этого автора, должны быть приняты во внимание при любом анализе синтаксического материала.

В основу развиваемых Г. А. Золотовой взглядов положена та мысль, что многообразие типов предложения в русском языке, среди которых значительное место занимают безглагольные пред­ложения, не позволяет адекватно описать структуру предложе­ния русского языка во всей ее полноте на основе «схоластической (по выражению Г. А. Золотовой) теории членов предложения» ,4.

Считая, что «предложение как акт, в котором реализуется формирование, выражение и сообщение мысли, не сводимо к развертыванию цепочки слов», Г. А. Золотова представляет «структурно-смысловыми элементами предложения» понятия производителя действия, носителя состояния, субъекта облада­ния, предмета исчисления, самого действия, состояния, качества, количества, места, времени, причины и т. д.15

В соответствии с этим «содержанием теории предложения, в отличие от теории словосочетания, должно стать не выяснение сочетаемости слов, а выяснение сочетаемости смыслов, выражен­ных словами», поскольку же «связи и отношения явлений дейст­вительности категориальны... столь же категориальны и вы­сказывания об этих связях и отношениях», а в «предложении определенной структуры отражается та или иная разновидность отношений объективной действительности, и, наоборот, для вы­ражения того или иного характера реальных связей в языке имеются структурно определенные разновидности предложе­ний»16. Со всем этим нельзя не согласиться. Возможны только два пояснения к цитате, которые никак не меняют ее общего

смысла, но все же могут несколько видоизменить предполагае­мые выводы из приведенного рассуждения.Представляя структурно-смысловыми элементами предложе­ния «понятия» производителя действия, носителя состояния, субъекта обладания и т. д., Г. А. Золотова по существу предла­гает, исходя из наиболее типичных, по ее наблюдениям, средств выражения указанных «понятий», дальше исходить уже из последних, т. е. из семантики, при характеристике различных словоформ, участвующих в организации предложений различ­ных типов. Такой подход никак не кажется противоречащим традиционному выделению членов предложения, так как мы получаем сведения (более детальные в намеченном исполнении) о тех же словоформах, которые мы получили бы о них, если бы исходили из их возможных значений в роли тех или иных членов предложения, но только мы получаем эти сведения как бы «с другой стороны».

Возможность такого подхода учитывалась (менее ясно и по­следовательно) и в традиционном синтаксисе. Например, при оп­ределении диапазона значений формы повелительного наклоне­ния русского глагола отмечались разнообразные контексты ее употребления; но одновременно намечалось и другое направление анализа — противоположное: описывались разные «способы вы­ражения императивного значения» в языке, т. е. выражения одного смысла различными языковыми средствами (при помощи инфинитива, других глагольных форм и т. д.). Выявление этих других способов выражения императивности относилось обычно к стилистике, к «стилистическому синтаксису», границы которого никогда не были сколько-нибудь четко очерчены, или к «грамма­тической ономасиологии», задачи которой вообще никогда под­робно не обсуждались. Совершенно ясно, что оба эти противо­положных подхода к исследованию значений словоформ не исключают, а лишь дополняют друг друга.

Другое пояснение заключается в следующем. Указанные «структурно-смысловые элементы предложения», представлен­ные как «понятия» производителя действия, носителя состояния и т. д., могут только потому получить определение «структурно­смысловых», что соотнесены с теми или иными конкретными словоформами, т. е. они не просто «выражаются» ими, но явля­ются значениями данных словоформ, выступающих в определен­ных синтаксических условиях. Следовательно, говоря, о «поня­тии» производителя действия или носителя состояния, мы исхо­дим все-таки из значения отдельных компонентов предложения (как мы его понимаем), а дальше можем обнаружить их семан­тическую противопоставленность или же синонимию и т. д., т. е. в конечном счете вопрос о компонентах, или «членах» предложе­ния (что то же), никак не снимается, а передвигается в иную плоскость анализа. Меняется точка отсчета в синтаксиче­ском исследовании; это изменение позволяет осветить новые

стороны синтаксического материала, но такое новое освещение, по существу, никак не связано с отказом от понятия «члены предложения».Дальнейшее развитие исходных положений интересующей нас концепции приводит к новым вопросам относительно всеобщно­сти предлагаемого метода синтаксического исследования.

Г. А. Золотова предлагает при определении структуры пред* ложения прежде всего принимать во внимание его «типовое зна­чение», учитывая, что каждое «типовое значение» выражается «через определенные модели предложений, основные и вариа­тивные».

Так, «для предложений, сообщающих о действии пред­мета, основная модель организуется сочетанием синтаксической формы имени в номинативе с личной синтаксической формой глагола»;

«для предложений, сообщающих о качестве предме­та,— сочетанием синтаксической формы имени в номинативе с синтаксической формой прилагательного»;

для предложений, «содержащих количественную ха­рактеристику предметов», — «сочетанием двух компо­нентов, один из которых называет характеризуемый предмет синтаксической формой имени в родительном падеже, а другой постоянно обозначает количество, но переменными способами (числительным, существительным и наречием с количественным значением, фразеологизмом, сравнительным оборотом и т. д.)»;

для предложений, «сообщающих о субъекте и объекте обладания», — сочетанием синтаксической формы «¿/ +роди­тельный падеж» и формы номинатива (или ее эквивалентов): У них новая квартира; У колхоза две легковушки; У меня есть яблоко и т. д.

«для типового значения явление и его оценка» — со­четанием «синтаксической формы с+творительный падеж» и «пе- ременно'го центра, разными лексико-грамматическими средства­ми выражающего «щенку: С кадрами туго; С подачей пара пере­бои; С планом благополучно; С билетами не везет...* и т. д.

Возникает вопрос: почему при исследовании типологии пред­ложений нужно отправляться от «типового значения» того или иного предикативного сочетания морфологических форм слов (которые подчеркнуто обозначаются как синтаксические, но при этом остаются, вне всяких сомнений, именно морфологическими), г. не от самих этих словоформ в определенном сочетании —с ука­занием на основное и «переносные» (или «вторичные») значения данных словосочетаний? Меняется опять-таки, как кажется, лишь направление, точка отсчета, отправной пункт синтаксиче­ского исследование, но не его принципиальная направленность. В том, что предлагаемое направление способно привести к ос­вещению тех фактов, которые до сих пор оставались в тени или неправильно интерпретировались, убеждает прежде всего анализ

конкретных синтаксических фактов в работах самой Г. А. Золо­товой ”. Но в том, что этим направлением не может быть отме­нено предшествующее, убеждает не только неизбежная неполно­та рассматриваемой концепции, но и априорное соображение о том, что в основу всякого лингвистического анализа в его «пер­вичной» направленности должны быть положены наблюдения над материальной формой языкового знака, в тех или иных (опять-таки материально осязаемых) условиях его применения, способного выражать различные значения.Ведь если мы выделим, следуя автору, например, тип предло­жений с типовым значением «эмоционально-оценочное отноше­ние субъекта к объекту», «модель которых создается сочетанием трех необходимых центров», беря за основу такие фразы, как матери картина понравилась; Им такая жизнь не по вкусу; И зло наскучило ему, модель которых определяется сочетанием «субъекта, выраженного синтаксической формой имени в датель­ном падеже, объектом, выраженным синтаксической формой имени в номинативе, и обозначения отношения, по способу выра­жения переменного»18, то перед нами возникает задача выявле­ния критериев для отграничения «эмоционально-оценочного от­ношения субъекта к объекту» от «просто отношения» субъекта к объекту, например, в таких фразах, как Матери картина при­снилась; Матери картина показана, подарена.Им такое на­пряжение не по плечу, не по силам и т. д.; И зло противостояло ему, не поддалось ему и т. д.

Если вы подходите к постройке, назначение которой вам за­ранее известно, вы можете сказать, что задание, по которому она была создана, заключалось в том, чтобы объединить, напри­мер, жилую часть и часть, предназначенную для хозяйственных нужд. Вы можете далее в общих чертах определить, как «син­таксически» сочетаются эти части постройки, если вам известна их конструкция («морфологические особенности»), т. е. опреде­лить общую «модель» здания, типичную для данного задания. Вряд ли это единственный возможный или даже наиболее опти­мальный способ описания разнообразных построек и их «значе­ния». Если характер и назначение построек уже известны, оче­видно, вы в самых общих чертах можете предугадать их конст­рукцию; но для более точного определения надо знать и формы их конструктивных частей, и «сочетаемость» последних.

В конечном счете назначение здания, разумеется, предопреде­ляет его конструкцию, и наиболее естественной является клас­сификация сооружений в соответствии с их значением. Но спе­цифика каждой из национальных и местных школ в варьирова­нии общих типов настолько существенна, что ее учет необходим, если имеется в виду описание конкретных, наблюдаемых где-ли-

бо зданий. Из специфических особенностей различных их разно­видностей и выводится их особый «смысл», т. е. конкретное наз­начение.В настоящее время появилось так много концепций, в основе которых лежит представление о «глубинных» (или семантиче­ских — в специальном понимании) структурах синтаксических явлений, что, несмотря на безусловный интерес отдельных из этих концепций, приходится подчеркивать тот факт, что всякая интерпретация «глубинных структур» предложения неизменно зависит от его реальной, материальной, т. е. «поверхностной», репрезентации, что, иначе говоря, именно в «поверхностных структурах», коль скоро речь идет о значимых единицах языка (а следовательно, и о единицах синтаксиса), как раз и заклю­чены все «глубинные», семантические основы истолкования при­влекаемых к исследованию структур.

«Поверхностная», т. е. непосредственная, материально выра­женная, структура любой фразы предоставляет все необходимые данные для ее непосредственной семантической интерпретации. Ветер разбросал листья и Ветром разбросало листья вряд ли нуждаются в сведении к некоему «семантическому инварианту», поскольку различие в значении каждой из этих фраз гораздо проще и естественней интерпретируется через их соотношение, которое представлено значениями соответствующих словосочета­ний. Иначе оно остается вообще вне возможностей непосредст­венно лингвистического объяснения. Исследование того, какие значения выражаются сочетанием каких словоформ в их «раз­личном» лексическом оформлении и «интонационном преломле­нии», и представляется задачей выяснения функций различных «членов предложения», коль скоро они рассматриваются именно в этом аспекте. Очевидно, в русле такого же исследования нахо­дится и определение «основного значения» каждого из подобных словосочетаний, и возможностей и диапазона его переносного употребления. Представлением глубинной семантической струк­туры этих фраз будет, конечно, не их смысловое переистолкова- ние, а то истолкование, которое лежит как раз «на поверхности», т. е. заключено непосредственно в них самих, в значении (лекси­ко-грамматическом) составляющих их компонентов, а их соотне­сение с другими идентичными — не по реконструируемому «смыслу», а по форме—конструкциями, в которых искомый «смысл», «глубинная» семантика и дана, согласно принимаемым за основу семантической интерпретации критериям, непосредст­венно и (если основываться на «объективных», формально за­крепленных лингвистических критериях) объективно,—в пара­дигматической соотнесенности интересующих нас конструкций. Ср.:

Ветром разбросало листья; Дождем прибило траву и т. д.—

От ветра, из-за ветра листья разбросаны; От дождя, из-за дождя прибита трава и т. п.

(если здесь необходима семантическая интерпретация, то субъект фразы интерпретируется как всего лишь «причина») и Прохожий разбросал листья — Ветер разбросал листья и т. п. т. е. изображение действия как активного, его сопоставление с другими действиями, осуществляемыми активными «произ­водителями действия», в чем единственно и может заключаться его глубинная перспектива. Что же касается возможной синони- мизации соответствующих фраз, ее возможности даны как раз на поверхности и нуждаются прежде всего в регистрации, а не в терминологическом «остранении».Несколько слов о применяемой далее терминологии, когда термины не определяются специально.

Обозначение «фраза» применяется в ее «обычном», обиход­ном значении. В течение длительного времени, особенно после выхода в свет «Грамматики русского языка» (1954), употребле­ние этого обозначения в синтаксических работах было поставле­но под сомнение и оно оказалось как бы «вне закона». В упомя­нутой «Грамматике» говорилось: «в нашей „Грамматике

русского языка“ термин „фраза“ как обозначение элементарной единицы высказывания (или речи) не употребляется» 5\ Далее на примере «Курса современного украинского литературного языка» (1951) показывалось, «к каким противоречиям и неясно­стям приводит использование понятия „фраза“ для описания ти­пов предложений в живом славянском языке»20: В предлагаемой работе термин «фраза» не вводится для противопоставления соответствующего понятия понятию предложения. Он служит лишь для обозначения «конкретных предложений» (с их соб­ственным индивидуальным порядком слов, лексикой и интона­цией), выделяемых в тех или иных текстах. Как эти фразы соотносятся с «предложением», предстоит еще выяснить. Сам термин «предложение» — это обозначение того понятия, которое является лишь «искомым».

Термин «высказывание» используется как обозначение любо­го сообщения, независимо от его протяженности и оформлен- ности. В том же смысле употребляется термин «текст». Под «конструкцией» понимается любое синтаксически значимое объединение слов.

Термин «предикативность» (соответственно — «предикатив­ное словосочетание» и т. д.) также нуждается в известном разъ­яснении. Выяснению того, насколько различное содержание вкладывается в это обозначение, была посвящена краткая, но очень содержательная статья М. И. Стеблина-Каменского «О предикативности» 2‘. Отметив, что «ничто не препятствует лин-

,0 «Грамматика русского языка», т. II. Синтаксис, ч. 1. М., Изд-во АН СССР, 1954, стр. 85.

20 Там же.

21 Напечатана н «Вестнике Ленинградского ун-та» (серия истории, языка н литературы), 1956, № 20, стр. 129—137; перепечатана в кн.: М. И. Стеблин- Каменский. Спорное в языкознании. Изд-во ЛГУ, 1974, стр. 34-^-47.

гвисту употреблять и выражения „предикативность“ или „преди­кативное отношение“ как в значении, „то, что делает сказуемое сказуемым“ или „отношение, в котором сказуемое стоит к под­лежащему“, так и в более неопределенном значении, „то, что делает предложение предложением“», М. И. Стеблин-Каменский задает вопрос: «Стоит ли все же употреблять слово „предикатив­ность“ в значении „то, что делает предложение предложением, и нужно ли вообще слово с таким значением?“» Не берясь от­вечать на этот вопрос по существу, отметим, что в предлагаемой работе слово «предикативность» употребляется именно «в более неопределенном значении» — «то, что делает предложение пред­ложением». Было бы, наверное, лучше употреблять в этом значении производные от слова «предложение», но образования «предложенческость», «предложеический» казались тяжеловес­ными и непривычными, поэтому и были использованы обозначе­ния «предикативность» и «предикативный». Их значение целиком соответствует указанным образованиям. Если сочетание слово­форм отличается той особенностью, что становится законченной, отдельной частью текста («полной» или «неполной» в плане передачи всего нужного смысла сообщения), грамматически и интонационно независимой от смежных с ним частей того же текста, то этому сочетанию приписывается свойство «предика­тивности», а само оно обозначается как «предикативное».