2. Уровни владения языком

2.1. Собственно лингвистический уровень включает три ука­занных выше умения, или способности, говорящего и отражает свободное «ма­нипулирование» языком безотносительно к характеру его использования в тех

сочетаний мой отец в присутствии брата говорящего...»; « — нельзя сказать: "Зна­комьтесь — это Володин сын Митенька" в присутствии митиной матери.

или иных сферах человеческой деятельности. Хотя сущность этого уровня вла­дения языком вполне ясна, проиллюстрируем каждое из умений несколькими примерами.

Способность к перифразированию проявляется в том, что одну и ту же мысль говорящий может выразить по-разному. И чем большее число перифраз он может использовать, тем выше (в этом отношении) степень его владения языком. На­пример: Переходя улицу, будьте особенно внимательны, о При переходе ули­цы будьте особенно внимательны. Когда вы переходите улицу, (то) будьте особенно внимательны. Переход улицы требует (от пешехода) особой вни­мательности. Особая внимательность — вот что требуется при перехо­де улицы (когда вы переходите улицу) и т. д.

Понимание текстов на данном языке не нуждается в каких-либо иллюстра­циях; распознавание же омонимии заключается в способности носителя языка осознавать неоднозначность таких словосочетаний и предложений, как, напри­мер: люблю Чехова= 1)4люблю произведения А. П. Чехова' и 2) 'люблю чело­века по фамилии Чехов'; посещение писателя = 1) 'кто-то посетил писателя' и 2) 'писатель посетил кого-то'; Школьники из Костромы поехали в Ярославль (пример А.

Речь, в особенности устная, насыщена подобными неоднозначными выска­зываниями, однако коммуниканты не испытывают от этого особых неудобств, так как омонимичность снимается контекстом и ситуацией общения.

Владение синонимией заключается, с одной стороны, в навыке перифрази­рования (примеры см. выше), а с другой — в умении находить общий смысл во внешне различных словосочетаниях и предложениях. Например, владеющий русским языком должен опознавать как тождественные по смыслу пары слово­сочетаний типа деревянные ложки—ложки из дерева; оконное стекло — стек­ло для окон; продуктовый магазин—магазин, где продаются продукты и т. п., варианты высказываний и вопросов типа: Подвиньтесь, пожалуйста. —Можно попросить вас подвинуться?— Вы не могли бы подвинуться? 6 и т. п.

Наконец, человек, владеющий каким-либо языком, должен уметь опреде­лять, как можно, а как нельзя говорить на этом языке. Например, владеющий русским языком не колеблясь отнесет к неправильным фразы типа *Он сделал мне помощь (вместо: оказал помощь), *Парк был посажен своими силами ком­сомольцев (вместо: Комсомольцы посадили парк своими силами), *С минуту воцарилось молчание (вместо: На минуту воцарилось молчание или С минуту

царило молчание), *Я имею шестьдесят килограмм веса (вместо: Я вешу ше­стьдесят килограммов или Во мне шестьдесят килограммов {кило)) и т. п.

Эти знания и умения составляют основу навыка, называемого «владение языком». Очевидно, однако, что для свободного общения на том или ином язы­ке трех указанных умений недостаточно. Можно хорошо знать нормы произ­ношения, правила грамматики, словоупотребления, уметь использовать разные языковые средства для выражения одной и той же мысли, обладать отменным чутьем на разного рода языковые неправильности, но при этом не иметь необ­ходимых навыков нормального для данного речевого общества коммуникатив­ного поведения, недостаточно умело применять лингвистические знания и спо­собности в реальной речевой обстановке.

2.2. Национально-культурный уровень: владение национально обусловленной спецификой использования языковых средств. Носители того или иного языка, с детства овладевая словарем, грамматикой, системой произ­носительных и интонационных средств данного языка, незаметно для себя, чаще всего неосознанно, впитывают и национальные формы культуры, материаль­ной и духовной. Нередко эти культурные обычаи и традиции бывают связаны со специфическим использованием языка, его выразительных средств.

Так в Венгрии чай варят, а в России заваривают (поэтому для русского чело­века выражение варить чай необычно, странно). Для русских типично ходить в гости и приглашать гостей к себе домой; французы же, как правило, встре­чаются вне дома и, соответственно, не употребляют оборотов, эквивалентных по смыслу выделенным русским словосочетаниям. В Финляндии яйца прода­ют на вес, а не счетом на десятки, как это принято у нас; отсюда возможные высказывания в речи финнов, овладевающих русским языком, типа Взвесьте мне килограмм яиц, которые природному носителю русского языка, конечно же, кажутся странными (хотя в чисто языковом отношении они вполне пра­вильны) 8.

Национально обусловлены многие речевые стереотипы, т.

Существенным компонентом национально-культурного уровня владения язы­ком является знание коннотаций слова — тех стандартных, общепринятых в данном социуме ассоциаций, которые возникают у говорящих при произне­сении того или иного слова. Такие стандартные ассоциации очень часто быва­ют обусловлены национально.

Например, слово сокол в русском языковом сознании связано с такими свой­ствами, как бесстрашие, гордость; на этой основе родилось переносное упот­ребление этого слова применительно к летчикам. Во французском языке у со­ответствующего слова ifaucon) таких ассоциаций нет. Слово корова ассоции­руется с такими свойствами, как толщина и неповоротливость; поэтому воз­можны бранные выражения с применением этого слова по отношению к чело­веку, преимущественно к женщине, что совершенно непонятно и невозможно для индусов, в национальных традициях которых — поклонение корове как священному животному.

Некоторые национально обусловленные коннотации не отмечены столь явно выраженной положительной или пейоративной окраской, и поэтому они мень­ше ощущаются говорящими.

Так, в русскоязычном обществе неправильно заваренный и потому невкус­ный чай ассоциируется с веником; плохой (невкусный, жидкий и т. д.) кофе не имеет такой ассоциации (скорее, его можно сравнить с помоями). В дублиро­ванном на русский язык французском фильме «Черная мантия для убийцы» героиня сравнивает сваренный ею кофе как раз с веником.

Черный цвет в русском обществе (так же как в большинстве других евро­пейских социумов) — символ траура. Само прилагательное черный в прямом своем значении имеет соответствующую коннотацию, обусловленную указан­ным семиотическим фактом. Благодаря связи «черный — траур» в языковом сознании говорящих по-русски ироническое выражение траур под ногтями

легко понимается в русскоязычном обществе и может быть столь же легко пе­реведено на языки, обслуживающие те общества, в национально-культурных традициях которых цветом траура является также черный цвет. Однако для перевода этого выражения на языки тех наций, которые имеют иные традиции символического обозначения траура (например, в некоторых культурах Восто­ка для этого служит белый цвет), необходимы комментарии.

Коннотации могут быть обусловлены не только национальными, но и соци­альными различиями между говорящими; в этом случае по-разному конноти-руются одни и те же факты данного национального языка.

Так, нередко многозначные слова имеют разные «поля ассоциаций» у пред­ставителей различных профессиональных групп. Например, слово инструмент в сознании музыканта в первую очередь ассоциируется с различными видами музыкальных инструментов, в сознании столяра или плотника — с топором, ножовкой, рубанком и т. п., в сознании врача-хирурга — со скальпелем, пинце­том, зажимом и т. п.; за словом материал портному и юристу, ученому и скульп­тору видится разная реальность и т. д.

Факты такого рода давно и хорошо известны 9. Однако, как кажется, до сих пор не обращалось должного внимания на то что подобные различия имеют непосредственное отражение в синтагматике соответствующих языковых еди­ниц: не только коннотации слова, но и его сочетаемость оказывается различ­ной в разных социально-профессиональных группах, поскольку в речи пред­ставителей каждой такой группы активизируются те лексические, семантичес­кие и синтаксические связи слова, которые актуальны для соотнесения слова с данной реалией.

Таким образом, в речевой практике людей, принадлежащих к разным соци­ально-профессиональным группам, активны различные фрагменты корпуса язы­ковых средств: наиболее свободно и легко они владеют теми фрагментами, которые отражают их профессиональную деятельность.

2.3. Энциклопедический уровень: владение не только самим сло­вом, но и «миром слова», т. е. теми реалиями, которые стоят за словом, и связя­ми между этими реалиями.

Так, владение русским словом часы предполагает знание не только собствен­ного значения этого слова, его лексической и грамматической сочетаемости (ср.: Часы идут, стоят, спешат, остановились, тикают, бьют; точные часы; на часах — половина первого и т. п.), фразеологических сочетаний, содержа­щих это слово (точен, как часы), и другой чисто языковой информации, но и многочисленных разновидностей прибора для измерения времени: часы меха­нические, электрические, электронные, солнечные, водяные, атомные; наруч­ные, карманные, стенные (или настенные), будильник, ходики, часы с кукуш­кой, куранты (башенные часы с боем) и др. (ср. указание всех этих и других подобных сведений в словарной статье Часы «Толково-комбинаторного слова­ря русского языка». Вена, 1984. С. 953—957).

Знание «мира слова» проявляется, в частности, в правильном представле­нии о родо-видовых отношениях между вещами и понятиями. Так, носитель русского языка знает, что мебель — это общее название для дивана, шкафа, стола, стульев, кресел и других видов мебели, что перебегать, переплывать, переползать и другие подобные глаголы могут быть обобщены глаголом пере­мещаться. Такое знание имеет важные следствия как для речевого общения в целом, так и для построения логически правильных высказываний. Например, для образования цепочек однородных членов в предложении необходимо со­блюдать условие, благодаря которому такие члены и называются однородны­ми: они должны обозначаться словами, которые называют вещи или понятия одного логического уровня. Можно сказать: В комнате стоял стол, стулья и еще кое-какая мебель, но нельзя: *В комнате стоял стол, стулья и мебель (см. об этом [Санников 1989]).

Помимо родо-видовых между вещами и понятиями, а также между действи­ями и событиями существуют и другие отношения: причинно-следственные, временные, пространственные. Знание этих отношений позволяет человеку отличать логически нормальные высказывания от аномальных, неправильных: На улице сыро, так как идет дождь (но не: *На улице сыро, поэтому идет дождь); Он встал, оделся и вышел на улицу, (но не: Юн вышел на улицу, оделся и встал, — во всяком случае, такое предложение описывает нестандартную ситуацию) (см. об этом [Апресян, Иомдин, Перцов 1978]); Завтра я был в дет­ском саду, а сегодня не пойду (в речи ребенка; пример свидетельствует о том, что говорящий не только не овладел еще значением слова завтра, но и не име­ет ясного представления о взаимном расположении смыслов 'вчера', 'сегодня' и 'завтра' на оси времени); Мы долго поднимались по ступеням на самый верх башни (но не: *Мы долго опускались по ступеням на самый верх башни) и т. п. (о различии между языковыми неправильностями и логическими аномалиями см. [Апресян 1978]).

2.4. Ситуативный уровень: умение применять языковые знания и спо­собности — как собственно лингвистические, так и относящиеся к националь­но-культурному и энциклопедическому уровням — сообразно с ситуацией.

2.4.1. Ситуация общения состоит из нескольких компонентов: (1) говоря­щий и его социальная роль; (2) слушающий и его социальная роль; (3) отноше­ния между говорящим и слушающим и связанная с этим (4) тональность обще­ния (официальная — нейтральная — дружеская ); (5) цель; (6) средство обще­ния (подсистема или стиль языка, параязыковые средства — мимика, жесты и т. п.); (7) способ общения (устный/письменный, контактный/дистантный); (8) место общения.

Это — ситуативные переменные: изменение каждого из этих факто­ров ведет к изменению речевой ситуации и, следовательно, к варьированию языковых средств, используемых говорящими, и их коммуникативного пове­дения в целом 10.

2.4.2. Так, общение судьи и свидетеля в зале суда отличается большей офи­циальностью используемых обеими сторонами языковых средств, нежели об­щение этих же лиц не во время судебного заседания (меняется место, но соци­альные роли, как и все другие ситуативные переменные, сохраняются неиз­менными).

Обращение судьи к свидетелю с целью выяснения биографических данных с необходимостью предполагает вопросно-ответную форму общения с соот­ветствующими синтаксическими свойствами диалога (эллиптичность выска­зываний, повтор отвечающим некоторых элементов вопроса и т. п.). Обраще­ние судьи к свидетелю с целью воспроизвести показания последнего во время предварительного следствия предполагает преобладание монолога судьи и лишь подтверждающую или отрицающую реакцию свидетеля (меняется цель обще­ния с сохранением тех же значений всех других ситуативных переменных).

Очевидным образом, выходя из своей служебной роли, судья перестает на­ходиться со свидетелем в тех ролевых отношениях, которые предписывают им обоим определенное речевое поведение. Скажем, в «транспортной» ситуации —

если и тот и другой едут в автобусе — при социальных ролях «пассажир — пассажир» их речь (при условии, что они общаются друг с другом), разумеет­ся, менее официальна.

Если судья и свидетель — приятели, то тем не менее обстановка судебного заседания и их роли в нем предписывают им обоим официальную тональность общения; вне этой обстановки, при «возврате» к приятельским их отношени­ям, тональность общения может меняться на фамильярную с использованием средств разговорного языка, жаргонов, просторечия.

Общение судьи и свидетеля на приеме у судьи (контактность и устность) допускает эллиптированные формы речи; собственноручные же письменные показания свидетеля (дистантность и «письменность») требуют эксплицитных, синтаксически законченных форм выражения.

Заметим, что в чисто иллюстративных целях — чтобы показать, как дей­ствует каждая ситуативная переменная, — мы в значительной мере упростили описанные ситуации, схематизировали их. В действительности в реальном об­щении ситуативные переменные взаимодействуют друг с другом, и каждая из них приобретает определенные значения вкупе с другими: например, если ме­няется место общения, то это часто означает одновременно и изменение цели его, а также социальных ролей коммуникантов и тональности общения; кон­тактность взаимодействия говорящего и слушающего обычно связана с исполь­зованием устно-разговорных форм речи, а дистантность — с использованием речи письменной (ср., однако, общение по телефону) и т. д.

2.4.3. Приведем пример записи речи одного и того же лица, рассказываю­щего в разной обстановке об одном и том же — о научной командировке. При сохранении темы речи 11 изменению подвергается весь спектр ситуативных пе­ременных: цель, место, социальные роли участников коммуникативного акта, тональность, контактность/дистантность, устная/письменная формы общения. Соответственно меняется весь строй речи: выбор лексики, синтаксических кон­струкций, интонационная структура высказываний, логическая последователь­ность изложения и т. п.

1). И вот эту протоплазму надо было I нет, не примеры даже или что I найти, а всю картотеку облазить. Причем черт их знает I может их и вообще нет там I этих слов (беседа с друзьями);

2) . Неважно съездила: у меня ведь не было списка слов I надо было как-то исхитриться и разыскать в картотеке не отдельные слова, не отдельные приме­

ры, а всю группу терминов. Причем никто — ни завкартотекой, ни я сама — не знали, есть ли они там вообще (разговор с сослуживцами);

3) . Очень трудно было отыскать в картотеке необходимые мне термины: я не имела точного списка, пришлось в значительной степени идти на ощупь (сообщение на заседании сектора);

4) . Во время командировки я собирала материал об исследуемой мною груп­пе терминов. Несмотря на трудности — отсутствие точного списка слов и недостаточность информации о наличии терминов интересующей меня тема­тики в картотеке, —мне удалось найти ряд лингвистически содержательных примеров (из официального письменного отчета о командировке).

2.4.4. Ситуативные переменные имеют разный «вес» с точки зрения силы влияния их на характер ситуации. Большим весом обладают те переменные, которые отражают некоторую лингвистическую или социальную заданность структуры общения; меньшим — переменные, отражающие многообразие ре­альных речевых ситуаций. Число значений первых конечно, значения вторых представляют собой незамкнутые множества.

Так, цель общения реализуется каким-либо конкретным речевым актом, типы которых исчислимы, с использованием определенной или, чаще, определен­ных функций языка. Например, сообщая что-либо, говорящий прибегает к ре­чевому акту сообщения и использует при этом информационную функцию язы­ка, возможно в сочетании с эмотивной (это зависит от намерений говорящего: хочет ли он просто информировать слушающего о чем-либо или же еще и про­комментировать сообщаемое, внося свои оценки). Просьба, угроза, клятва, из­винение, приказ, оправдание и тому подобные интенции говорящего облека­ются в форму соответствующих речевых актов, которые отличаются друг от друга как по целям, так и по характеру совмещения в них разных функций языка.

Структурой человеческой деятельности заданы способы общения: контакт­ный — дистантный, устный — письменный; социальные роли также можно считать наперед заданными, так как в каждом обществе существует ролевая матрица, или матрица общения (термин Дж. Гамперца; см. [Gumperz 1962: 31]) — совокупность типичных социальных ролей, характерных для поведе­ния членов данного общества.

Несмотря на то что тональность на первый взгляд кажется такой ситуатив­ной переменной, которая имеет недискретные значения, в действительности говорящие не только отчетливо ощущают различия между официальным, ней­тральным и фамильярным (дружеским) общением (остальные виды тонально­сти являются промежуточными между этими тремя 12), но и знают заранее, ка­кая тональность соответствует тем или иным ситуациям общения.

В отличие от всех перечисленных переменных, место общения не является, по всей видимости, наперед заданной переменной, и число значений этой пе­ременной вряд ли можно признать конечным. В связи с этим заметим, что и вес этой переменной меньше, чем вес таких факторов общения, как цель, соци­альные роли коммуникантов и др. Изменение места общения само по себе да­леко не всегда ведет к изменению характера речевого поведения общающихся: если ролевые отношения их остаются прежними, то изменение фактора «мес­то» нередко оказывается нерелевантным (ср., например, общение учителя и ученика в классе и вне класса). Изменение места общения чаще всего значимо в сочетании с изменением каких-либо других условий общения. Так, если в результате изменения места усиливается зависимость одного из коммуникан­тов от другого, то меняется характер речевого поведения первого. Например, безбилетный пассажир, будучи задержан контролером в вагоне поезда, может позволить себе вербальный протест и несогласие с применяемыми к нему сан­кциями в большей степени, нежели в отделении милиции, куда, в случае необ­ходимости, доставляет его контролер (зависимость пассажира от контролера, асимметрия их социальных ролей налицо и в том, и в другом случае, однако во второй ситуации — в отделении милиции — она, несомненно, увеличивается).

Из всех отмеченных выше ситуативных переменных наибольшим весом, на наш взгляд, обладают социальные роли: они накладывают ограничения как на характер коммуникативного акта, так и на действие других переменных. Для того чтобы убедиться в этом, рассмотрим несколько подробнее зависимость речевого поведения носителей современного русского языка от проигрывае­мых ими социальных ролей.