Тексты диктантов по пунктуации

Молодой человек с которым мы только что познакомили читателей прозывался Владимиром Николаевичем Паншиным. Он служил в Петербурге чиновником по особым поручениям в министерстве внутренних дел.

2

Паншин был действительно очень ловок не хуже отца но он был также очень даровит. Всё ему далось он мило пел бойко рисовал писал стихи весьма недурно играл на сцене. Ему всего пошёл двадцать восьмой год а он был уже камер-юнкером и чин имел весьма изрядный. Паншин твёрдо верил в себя в свой ум в свою проницательность он шёл вперёд смело и весело полным махом жизнь его текла как по маслу. Он привык нравиться всем старому и малому и воображал что знает людей особенно женщин он хорошо знал их обыденные слабости. Как человек не чуждый художеству он чувствовал в себе и жар и некоторое увлечение и восторженность и вследствие этого позволял себе разные отступления от правил кутил знакомился с лицами не принадлежавшими к свету и вообще держался вольно и просто но в душе он был холоден и хитр и во время самого буйного кутежа его умный карий глазок всё караулил и высматривал этот смелый этот свободный юноша никогда не мог забыться и увлечься вполне.

3

На двадцать восьмом году переселился он (Лемм) в Россию. Его выписал большой барин который сам терпеть не мог музыки но держал оркестр из чванства. Лемм прожил у него лет семь в качестве капельмейстера и отошёл от него с пустыми руками барин разорился хотел дать ему на себя вексель но впоследствии отказал ему и в этом словом не заплатил ему ни копейки. Ему советовали уехать но он не хотел вернуться домой нищим из России из великой России этого золотого дна артистов он решился остаться и испытать своё счастье. В течение двадцати лет бедный немец пытал своё счастье побывал у различных господ жил в Москве и в губернских городах терпел и сносил многое узнал нищету бился как рыба об лёд но мысль о возвращении на родину не покидала его среди всех бедствий которым он подвергался она только одна его и поддерживала. Судьбе однако не было угодно порадовать его этим последним и первым счастьем пятидесяти лет больной до времени одряхлевший застрял он в городе О... и остался в нём навсегда уже окончательно потеряв всякую надежду покинуть ненавистную ему Россию и кое-как поддерживая уроками своё скудное существование. Наружность Лемма не располагала в его пользу. Он был небольшого роста сутуловат с криво выдавшимися лопатками и втянутым животом с большими плоскими ступнями с бледно-синими ногтями на твёрдых не разгибавшихся пальцах жилистых красных рук лицо имел морщинистое впалые щёки и сжатые губы которыми он беспрестанно двигал и жевал что при его обычной молчаливости производило впечатление почти зловещее седые его волосы висели клочьями над невысоким лбом как только что залитые угольки глухо тлели его крошечные неподвижные глазки ступал он тяжело на каждом шагу перекидывая своё неповоротливое тело. Иные его движения напоминали неуклюжее охо- рашивание совы в клетке когда она чувствует что на неё глядят а сама едва видит своими огромными жёлтыми пугливо и дремотно моргающими глазами. Застарелое неумолимое горе положило на бедного музикуса свою неизгладимую печать искривило и обезобразило его и без того невзрачную фигуру но для того кто умел не останавливаться на первых впечатлениях что-то доброе честное что-то необыкновенное виднелось в этом полуразрушенном существе.

Лемм не умел приняться за дело как следовало поклониться кстати похлопотать вовремя. Как-то давным-давно тому назад один его поклонник и друг тоже немец и тоже бедный издал на свой счёт две его сонаты да и те остались целиком в подвалах музыкальных магазинов глухо и бесследно провалились они словно их ночью кто в реку бросил. Лемм наконец махнул рукой на всё притом и годы брали своё он зачерствел, одеревенел как пальцы его одеревенели.

Один с старой кухаркой взятой им из богадельни он никогда женат не был проживал он в О... в небольшом домишке недалеко от калитинского дома.

4

Представление на сцене переставало занимать Лаврецкого сам Мочалов хотя и был в тот вечер «в ударе» не производил на него обычного впечатления. В одном очень патетическом месте Лаврецкий невольно взглянул на свою красавицу она вся наклонилась вперёд щёки её пылали под влиянием его упорного взора глаза её устремлённые на сцену медленно обратились и остановились на нём... Всю ночь мерещились ему эти глаза. Прорвалась наконец искусственно возведённая плотина он и дрожал и горел и на другой же день отправился к Михалевичу. Он узнал от него что красавицу звали Варварой Павловной Коробьиной что старик и старуха сидевшие с ней в ложе были отец её и мать и что сам он Михале- вич познакомился с ними год тому назад во время своего пребывания в подмосковной на «кондиции» у графа Н. С величайшей похвалой отозвался энтузиаст о Варваре Павловне. Это брат ты мой воскликнул он со свойственною ему порывистой певучестью в голосе эта девушка изумительное гениальное существо артистка в настоящем смысле слова и притом предобрая. Заметив из расспросов Лаврецкого какое впечатление произвела на него Варвара Павловна он сам предложил ему познакомить его с нею прибавив что он у них как свой.

И. Тургенев

1

Молодой человек, с которым мы только что познакомили читателей, прозывался Владимиром Николаевичем Паншиным. Он служил в Петербурге чиновником по особым поручениям в министерстве внутренних дел.

2

Паншин был действительно очень ловок, - не хуже отца; но он был также очень даровит. Всё ему далось: он мило пел, бойко рисовал, писал стихи, весьма недурно играл на сцене. Ему всего пошёл двадцать восьмой год, а он был уже камер-юнкером и чин имел весьма изрядный. Паншин твёрдо верил в себя, в свой ум, в свою проницательность; он шёл вперёд смело и весело, полным махом; жизнь его текла как по маслу. Он привык нравиться всем, старому и малому, и воображал, что знает людей, особенно женщин: он хорошо знал их обыденные слабости. Как человек не чуждый художеству, он чувствовал в себе и жар, и некоторое увлечение, и восторженность, и вследствие этого позволял себе разные отступления от правил: кутил, знакомился с лицами, не принадлежавшими к свету, и вообще держался вольно и просто; но в душе он был холоден и хитр, и во время самого буйного кутежа его умный карий глазок всё караулил и высматривал; этот смелый, этот свободный юноша никогда не мог забыться и увлечься вполне.

3

На двадцать восьмом году переселился он (Лемм) в Россию. Его выписал большой барин, который сам терпеть не мог музыки, но держал оркестр из чванства. Лемм прожил у него лет семь в качестве капельмей-

328

стера и отошёл от него с пустыми руками: барин разорился, хотел дать ему на себя вексель, но впоследствии отказал ему и в этом, - словом, не заплатил ему ни копейки. Ему советовали уехать; но он не хотел вернуться домой нищим из России, из великой России, этого золотого дна артистов; он решился остаться и испытать своё счастье. В течение двадцати лет бедный немец пытал своё счастье: побывал у различных господ, жил в Москве, и в губернских городах, терпел и сносил многое, узнал нищету, бился как рыба об лёд; но мысль о возвращении на родину не покидала его среди всех бедствий, которым он подвергался; она только одна его и поддерживала. Судьбе, однако, не было угодно порадовать его этим последним и первым счастьем: пятидесяти лет, больной, до времени одряхлевший, застрял он в городе О... и остался в нём навсегда, уже окончательно потеряв всякую надежду покинуть ненавистную ему Россию и кое-как поддерживая уроками своё скудное существование. Наружность Лемма не располагала в его пользу. Он был небольшого роста, сутуловат, с криво выдавшимися лопатками и втянутым животом, с большими плоскими ступнями, с бледно-синими ногтями на твёрдых, не разгибавшихся пальцах жилистых красных рук; лицо имел морщинистое, впалые щёки и сжатые губы, которыми он беспрестанно двигал и жевал, что, при его обычной молчаливости, производило впечатление почти зловещее; седые его волосы висели клочьями над невысоким лбом; как только что залитые угольки, глухо тлели его крошечные, неподвижные глазки; ступал он тяжело, на каждом шагу перекидывая своё неповоротливое тело. Иные его движения напоминали неуклюжее охорашивание совы в клетке, когда она чувствует, что на неё глядят, а сама едва видит своими огромными, жёлтыми, пугливо и дремотно моргающими глазами.

Лемм не умел приняться за дело, как следовало, поклониться кстати, похлопотать вовремя. Как-то, давным-давно тому назад, один его поклонник и друг, тоже немец и тоже бедный, издал на свой счёт две его сонаты, - да и те остались целиком в подвалах музыкальных магазинов; глухо и бесследно провалились они, словно их ночью кто в реку бросил. Лемм наконец махнул рукой на всё; притом и годы брали своё: он зачерствел, одеревенел, как пальцы его одеревенели.

Один, с старой кухаркой, взятой им из богадельни (он никогда женат не был), проживал он в О... в небольшом домишке, недалеко от калитин- ского дома.

4

Представление на сцене переставало занимать Лаврецкого; сам Мочалов, хотя и был в тот вечер «в ударе», не производил на него обычного впечатления. В одном очень патетическом месте Лаврецкий невольно взглянул на свою красавицу; она вся наклонилась вперёд, щёки её пылали; под влиянием его упорного взора глаза её, устремлённые на сцену, медленно обратились и остановились на нём... Всю ночь мерещились ему эти глаза. Прорвалась наконец искусственно возведённая плотина: он и дрожал, и горел, и на другой же день отправился к Михалевичу. Он узнал от него, что красавицу звали Варварой Павловной Коробьиной; что старик и старуха, сидевшие с ней в ложе, были отец её и мать и что сам он, Михалевич, познакомился с ними год тому назад, во время своего пребывания в подмосковной на «кондиции» у графа Н. С величайшей похвалой отозвался энтузиаст о Варваре Павловне. «Это, брат ты мой, - воскликнул он со свойственною ему порывистой певучестью в голосе, - эта девушка - изумительное, гениальное существо, артистка в настоящем смысле слова, и притом предобрая». Заметив из расспросов Лаврецкого, какое впечатление произвела на него Варвара Павловна, он сам предложил ему познакомить его с нею, прибавив, что он у них, как свой.

И. Тургенев